остановись, не бей по ушам ритмично, отдаваясь в шершавой подушке

Юра многим чем занимался: все, что его восхищало, за то и брался руками, создавал, переделывал, придумывал, руки терзали карандаши и воздух, кожа в красках и синяках, и в комнате собран хлам, но нет, это творческий беспорядок, там все на своих местах, и в правом углу стола должны быть краски, а в левом нитки, а на полке фотоаппараты, и все на своих местах, в отличии от мыслей Юры. Потому что он берется за что угодно, но перед глазами вместо картинки того, как новое произведение должно выглядеть, на подкорке сознания, в темноте ярко выраженная горбинка на носу, и волосы темные, и они почти сливаются с темнотой вокруг, но кожа белая, а руки тянутся к нему, а руки… И когда блокнот заполнили одни руки одного брюнета, когда страницы были полны карими глазами и прекрасным профилем, вот тогда Юра отложил бумагу. Это переходило все границы, и, если для того, чтобы ему не рисовать лучшего друга, придется не браться за карандаши совсем, то он готов пойти на такую жертву. Иначе в какой-то момент, это все выйдет на поверхность, и вот тогда уже будет неловко за несколько блокнотов, в которых кроме Никиты – белое пространство, маленькие сердечки и надписи «Никита», «с длинными волосами», «постригся», «смеется». - А чего ты не рисуешь? – послышался голос Никиты, зашедшего в комнату. Он выглядел уставшим, лохматил свои волосы. Наверное, от нескольких часов беспрерывного монтажа. На часах было около одиннадцати вечера, но завтра выходной, и они могут отдохнуть. - Да я…это, - Юра почесал затылок. И как объяснить ситуацию так, чтобы он не подумал, что Юра странный? - Ничего в голову не приходит? – и смотрит так изучающе, садится рядом на диван. Юра убирает телефон. - Типа того, - и это правда, отчасти. В голову ничего не приходит, кроме рук и волос, и носа, и глаз парня, сидящего напротив. Господь, какой же он красивый… - Жалко, - вздыхает Никита. – Я хотел попросить, чтобы ты меня научил. - Я? Тебя? – удивленно вскинул брови Юра. Тот вроде бы серьезно говорил, но как-то неожиданно услышать такое. – Я не учитель, Никит. - Ну, мне всего одно надо, - уговаривает его Никита. – Мне бы руки научиться рисовать. - Руки? - Руки, да, - улыбается он. - За… - откашливается Юра, - зачем? - Да так, просто, - смущается Никита. Небольшой румянец украшал его щеки. – Как в той песне Земфиры? - А-а-а, - кивнул Юра. – Ну ладно… - Никита резко встал с дивана, нетерпеливо ожидая Юру, - Но! Я сам их рисую плохо. Заранее сорян, если не получится. Под тихое «да норма-а-ально» Юра встал за Никитой и пошел в свою комнату. По пути туда в голове у парня крутилось очень много мыслей, где самая главная была как бы не спалить страниц двадцать рисунков одного Никиты. Заглянув на полку, он заметил свой скетчбук, который уже успел покрыться слоем пыли. Никита выглядел как-то поникши, рассматривая оставленный блокнот. - Сама вещь, как правило, пыль не тщится перебороть, не напрягает бровь, - Юра сдувает эту самую пыль, и она разлетается по комнате. - Ибо пыль – это плоть времени, - пожимает плечами Никита. Вздыхает. – Плоть и кровь. Юра открывает скетчбук, и его глазам предстают миллионы этюдов человека с разных сторон: здесь профиль, а здесь анфас; здесь улыбается, а здесь серьезный. Здесь руки, а здесь одни глаза только, а здесь… Он быстро перелистывает, дойдя до пустых листов. Под конец из рисунков были только неаккуратно заштрихованные зарисовки. Смотреть на эти попытки нарисовать хоть что-то отстраненное от заполонившей идеи было больно. Юра взял карандаш, но рука дрожала. Левая рука вцепилась в скетчбук, как в спасательный круг. Страшно опозориться или сделать ошибку. - Ты в порядке? – Никита поднимает взгляд с рук Юры на его лицо, но тот смотрит вниз. - Да, все хорошо, - он глубоко вдыхает, успокаивая себя. – Сначала рисуешь пятиугольник… На протяжение минут пятнадцати Юра объясняет, как рисовать фаланги пальцев, про вспомогательные линии, про косточки на запястьях. Никита слушал и пытался повторить то же самое у себя на листке. - …и ногтей можешь добавить легонько, - последние штрихи и на бумаге вновь появляются знакомые ладони. Потому что любое другое в голове уже не умещалось. Там, прямо как в блокноте, все заполнено Никитой. - Вау, - вздыхает Никита. – Очень красиво… - он ухмыляется, переворачивает листок, показывая его Юре. – Как тебе? – но на листке были не руки. На листке было лицо Юры, догадаться можно было по кудрявым волосам и круглым очкам. Да, нос был коротким, и да, глаза стояли неровно, но это был Юра. И он не знал, как реагировать. - Так плохо? – расстроено промямлил Никита, разворачивая листок обратно к себе, рассматривая рисунок. - Нет-нет, - очухивается Юра, машет руками, пытается успокоить теперь Никиту. – У меня просто… - он вновь открывает блокнот, останавливаясь на предыдущих работах. На секунду замирает, но глубоко вдыхает воздух пыли, и разворачивает к Никите. – Проблема. Маленькая… Никита не отвечает, смотрит завороженно, листок падает из рук. Он медленно тянет руки к скетчбуку, осторожно, боясь сломать, перелистывает страницы, и на лицо постепенно проявляется улыбка. Он все еще молчит, но теперь хихикает, и Юре никогда в жизни не было так стыдно. - Прости, это глупо, просто, - он смотрит в сторону. – Я не знаю. В последнее время я только тебя рисую, - неудобно для рук. Пыль. И включенный свет только пыль озарит. Даже если предмет герметично закрыт- - Ты чего? – Никита поднимает взгляд на Юру, блеск в глазах, улыбка, улыбка, та, что заставляет пыль с сердца сдуть. Никита сдувает, случайно, не думая. В глаза смотрит. Это абсурд, вранье: череп, скелет, коса. Смерть придет, у нее будут твои глаза. – Это очень красиво. Спасибо тебе большое, - он смущается, пододвигается ближе. Мягкие губы на его щеке оживляют душу, и на ней больше нет пыли. Смерти больше нет, ни плоти, ни крови, ни времени. Когда Юра рисует в следующий раз, он пишет с натуры.