Никотин и слёзы

Костя стоит на балконе и смотрит на вечерний город. Балкон застекленный, но холод всё равно пробирается внутрь и окутывает его. Костя ёжится, вздыхает и устало прислоняется к холодному дверному косяку. В голове лишь одна мысль: как не начать биться об него затылком. Рука сама нащупывает в кармане упаковку сигарет. Почти полную, недавно отобранную у Юры, чтобы тот перестал дымить хотя бы на пару минут. Юру это не остановило: у него была запасная — а вот у Кости теперь тоже есть сигареты. Сам он не курит уже давно: бросил ещё в 90-х и возвращаться к вредной привычке не хотел. Да и от нахождения рядом с Татищевым он и так явно никотина больше нормы вдыхает. Однако... Сейчас Косте очень хочется именно покурить. Самому. Вдохнуть никотин и выдохнуть вместо него всю свою боль. Костя вытягивает упаковку из кармана и, помедлив лишь секунду, достаёт сигарету. Хотелось сразу все, чтобы укуриться к чёртовой бабушке, но что-то разумное Костю всё же останавливает. Он ограничивается одной. Зажгя сигарету, Костя подносит её к губам привычным, всё ещё не забытым жестом и затягивается. Никотин наполняет лёгкие ужасной горечью, от которой хочется удавиться. Горечью всего Костиного отчаяния. — Она женщина моей жизни, — Юра склоняется к Косте так, будто его любовь к Анечке страшный секрет для всех вокруг, — Да, быть может я для неё друг, но моё сердце обливается кровью от этого слова. Костя горько усмехается: знал бы Юра, как кровоточит Костино сердце. Ведь он тоже всего лишь друг. Костя затягивается снова и снова, доставая, кажется, уже пятую сигарету. Одной ограничиться так и не удалось. Костя думает, что сейчас очень похож на Юру. Так же бессмысленно травит свои лёгкие дешёвыми сигаретами, будто прошлых веков курения ему было мало. А зачем? Лучше от каждой новой выкуренной сигареты совершенно не становилось. Но ведь надежда умирает последней, не так ли? Костя чувствует, как глаза щиплет и подступают слёзы. То ли от душевной боли и отчаяния, то ли от едкого дыма сигарет, разъедающего глаза. Костя хочет верить, что от второго, ведь, по убеждениям Юры, мужчины не плачут, а Косте нужно оставаться в глазах друга этим самым мужчиной. Но обмануть самого себя не получается. В груди слишком больно, чтобы отрицать, что причин для слёз на самом деле больше, чем одна. Костя сползает на холодный пол балкона, и одинокая слезинка скатывается по щеке, будто обозначая крах всего. Крах Константина Уралова, влюбившегося в лучшего друга. Новая затяжка делу не помогает — Костя только закашливается от того, что никотин попал не в то горло. От этого слёзы на глаза выступают с большей силой, но Костя сразу смахивает их рукавом. И вздрагивает, потому что слышит звонок в дверь и беспорядочный, нетерпеливый грохот бьющего кулака. Так может делать только один человек, известный Косте. — Костян, открывай, Катюха у тебя свою книжку забыла! — будто в подтверждение звучит громкий голос Юры, легко пробивающий картонные, не знающие звукоизоляции стены старой квартиры, с которой Костя всё не может распрощаться и куда-нибудь переехать. — Костя, мать твою за ногу, холодно на улице, открывай! — снова звучит этот голос. А Костя не открывает. Костя замер и не знает, что делать. Костя боится. Боится, что Юра не поймёт. Оттолкнёт. Возненавидит. Всё это кажется Косте таким явным, будто уже произошло. Но нет, это только предстоит. И поэтому Костя поднимается с пола, ёжась от холода, убирает уже почти пустую пачку сигарет, стряхивает с подоконника пепел и идёт открывать Юре. — Костян, какого чёрта так долго?! —продрогший Юра без церемоний влетает в наконец открытую квартиру. — Прости, не услышал сначала, — Костя врёт как дышит, только глаза в сторону отводит, чтобы Юра не видел, что они воспаленные от курева и слёз. — Да ничего, нормас, закалился, — Юру отпускает быстро. Он вообще простой в общении, никогда обид не держит, тем более на лучшего друга и по таким пустякам. Он только разувается и бежит в комнату, чтобы книжку Снежинска отыскать. Костя смотрит ему вслед, вздыхает и снова вытирает глаза, чтобы они уж точно не были мокрыми. Ему бы пойти за Юрой и сказать, куда он убрал забытую младшей Татищевой на диване энциклопедию по атомной энергетике. Но расстояние до комнаты кажется таким большим и непреодолимым... Проще просто снова сползти на пол, но Костя себе не разрешает. Ползёт в комнату. — Катюш… — Юра встречает его неожиданно серьёзным тоном, стоя посреди комнаты и одаривая Костю взглядом своих чёрных глаз так сосредоточенно, что у того сердце удар пропускает. — Ты… В порядке? — Юра заминается на пару секунд, но всё-таки выговаривает это с неприкрытой тревогой. Костя замечает открытый балкон, пепел на пороге и запах сигарет, наполняющий помещение. Юра, конечно, тот ещё раздолбай невнимательный, но тут и правда только тупой не заметит, что хозяин недавно курил. Тупым Юра никогда не был. — Я... — Костя тушуется. Снова отводит взгляд. Так непривычно чувствовать такой страх рядом с лучшим другом, но Костя ведь тоже не железная скала. Никогда ею не был. Да, справлялся со всеми проблемами стойко. Да, не показывал слабости даже в тяжёлые времена. Да, веками успешно скрывал свою любовь. Но чувства — такая хрупкая штука… Когда Аня отдала Юре что-то, что смутило их обоих, Костя, честно отвернувшийся и даже закрывший уши, чтобы не подглядывать и не подслушивать, почувствовал, как рухнула в груди какая-то вера в невозможное, вера в ответную любовь Челябинска. Наверное, ухаживания Юры оказались достаточно настойчивыми, и Аня в той записке соглашалась на свидание или даже сама звала куда-то... Костя искренне считал, что Аня с Юрой будут хорошей парой. Он считал, что будет рад за них, когда они будут счастливы вместе. Он собирался просто стоять в стороне и продолжать дружить с ними, будто нет у него никакой любви и ревности. Но сегодня понял, что так не получится. Не сможет он искренне радоваться за своих лучших друзей, и из-за этого понимания Костю тошнило от самого себя. — Прости, немного нехорошо себя чувствую, — лучшая отмазка, которую смог придумать Костя, чтобы не совсем уж в наглую врать, что всё хорошо, когда видно, что это очевидная ложь. — Бля, ты не заболел тут? — Юра продолжает в беспокойстве хмуриться и подходит ближе, чтобы приложить свою бледную руку ко лбу Кости. — Да не... — Твою за ногу, Катюш, да ты ж горишь, — глаза у Юры расширяются, он в шоке оглядывает Костю с ног до головы и ещё раз проверяет температуру. Но ничего не меняется. Лоб у Кости горячий, будто разогретая сковорода, только яичницу жарить. Костя и сам в шоке, смотрит на Юру, будто тот сейчас привычно ухмыльнётся и скажет, что пошутил. Но Юра не шутит, Юра смотрит на него округлёнными глазами, соображая, что сказать, и Костя мысленно ругается. Он-то думал, что ему так хреново из-за того, что происходит на душе, из-за слёз и курения. Но ещё и заболеть в придачу к этому... Что ж, для полного комбо удачного дня этого пункта на самом деле не хватало. — Пиздец, и ты с такой температурой на балконе ещё сидел, — Юра отвисает и смачно выругивается, но взгляд, направленный на друга, всё равно тревожный, обеспокоенный. Он тянет Костю к дивану, потому что тот выглядит на самом деле отстойно, и это пугает Юру, привыкшего видеть Костю непоколебимой скалой. Костя смотрит на Юру, взлохмаченного, встревоженного, мигом забывшего о каких-либо планах, и ощущает глубокую вину перед ним за всё это. Будто какая-то неудачная постановка в театре. Только тут всё по-настоящему. Даже слишком по-настоящему. До скребущих сердце кошек. — У тебя что-то болит? Горло там? Голова? — Юра снова обследует друга взглядом, будто что-то может исправиться вот так за секунду по мановению чьей-то волшебной палочки. Ничего не исправилось — Костя всё также выглядит бледным с покрасневшими, наверняка от простуды, от чего же ещё, если не от неё, глазами и убитым взглядом. Всё это Юре не нравится, и он продолжает волноваться. Костя же только качает головой, думая, как не заплакать снова прямо на глазах у друга. Потому что то, что у него болит больше всего не вылечат никакие таблетки и микстуры. Мог бы вылечить Юра, но и этого не будет. Потому что Юра не такой, Юра нормальный. Поэтому Юра скидывает вновь заблестевшие глаза больного друга на ту самую простуду. — Раз ничего не болит, это хорошо, — Юра судорожно пытается вспомнить, что делал, когда болела Катя, — Где там у тебя аптечка, должно же там быть что-то нужное, да? — Не думаю. У меня только бинты, перекись и что-то вроде этого, — Костя пожимает плечами и чувствует на них тяжесть вселенской усталости и не менее лёгкого груза тайной любви. — Блять, Катюш, ну как так-то? — Юра ругается, а у самого мысли скачут как белки в колесе от волнения. Ну почему Уралов не идеален именно тогда, когда это так плохо? Где до совершенства укомплектованная аптечка, которая обязательно должна была быть у серьёзно подходящего к большинству дел Екатеринбурга? — Я просто давно не болел... — Костя отводит взгляд, потому что слёзы уже на ресницах. Его начинает трясти, то ли от страха раскрытия тайны, то ли от озноба, в то время как боль в груди, в самом сердце душит, душит до умопомрачения, до тошноты, до темноты в глазах. — А теперь вот заболел, — Юра хотел, чтобы это прозвучало строго, но видя, что Косте хуже, он сам не замечает, как смягчается. Юре за друга больно: он не понаслышке знает, что такое плохое самочувствие и Косте такого никогда не желал и не пожелает. Но судьба с его желаниями не считается, это Юра понял давно, так что он просто аккуратно укладывает Костю на диване, подкладывая ему под голову что-то мягкое. — Ты это только, никуда не уходи, блять, понял? Я в аптеку сгоняю и прибегу, держись тут, — Юра укрывает Костю пледом, который уже вытащил из шкафа и аккуратно гладит по плечу в появившемся на уровне инстинктов порыве успокоить больного. Костя давит из себя улыбку, чтобы Юра так не волновался за него, и кивает в согласии. Да и куда он уйдёт в таком состоянии? Усталость и накинувшаяся от болезни слабость крепко приковали его к дивану без всяких цепей. Юра последний раз проводит рукой по плечу Кости, ещё раз поправляет одеяло и убегает. Костя смотрит ему вслед и слёзы срываются с ресниц бурным потоком. Он плачет. Плачет, пока Юра, уже выскочивший из квартиры ничего не видит. Плачет, потому что от любви ему достаётся только боль. Плачет, потому что в такие моменты, когда Юра такой родной и заботливый, он понимает: разлюбить Юру невозможно и боль будет вечной. Плачет, а потом вытирает слёзы о край пледа, ведь Юра прибежит обратно совсем скоро и Косте снова нужно будет быть сильным, стойким, хоть и заболевшим. А тайна на сердце так и будет висеть тяжёлым грузом.