Никотин и слёзы

Юра бежит из аптеки так быстро, будто у него отросли крылья, потому что страшно. Страшно, что Костя там один, больной и беспомощный. А если ему станет хуже? А если ему прямо сейчас нужна помощь? Юра волнуется и даже не думает это скрывать, потому что Костя его друг. Лучший друг. Он врывается в квартиру Уралова, едва не сбивая дверь с петель, и мчит к Косте. Тот всё ещё лежит на диване, лишь свернулся плотнее, да одеяло посильнее натянул. Челябинск с одной стороны рад, что Костя решил не упрямиться, а с другой… с другой, это лишь подтверждает, что Уралову на самом деле очень плохо. – Ну, Катюш, держись, сейчас лекарство разведу и будет получше, – бормочет Юра скорее для себя, чем для Кости, который вяло наблюдает за его метаниями опустошённым взглядом, от которого Юре ещё тревожнее. Перед тем как убежать на кухню, Юра достаёт из аптечного пакета градусник и суёт его Косте. В том, что у друга температура, и приличная, Татищев не сомневается ни секунды, но хочет знать точно. Точность – вот залог успеха. Если спроектируешь танк неточно, танк не будет работать, это Юра знает. Он лишь надеется, что тут ему это тоже поможет, и убегает за водой на кухню. Возвращается он через пару минут уже с разведённым жаропонижающим в стакане, пихает его привставшему Косте и берёт взамен протянутый больным градусник. При виде цифр на табло Юра матерится, кажется, слишком громко – Костя перед ним аж морщится от звука. Но не ругаться, смотря на 39.9, Юра не может. – Блять, Костя, как тебя так угораздило то? – Юра не ждёт ответа, как сказал бы Петербург, вопрос был риторический, но Татищев в этих терминах не разбирается и разбираться особо не хочет, он просто садится рядом с другом, пока тот глотает лекарство и следит, чтобы он ненароком не захлебнулся, потому что кто знает, на что ещё способен этот Екатеринбург. Когда Костя заканчивает, Юра забирает у него стакан и всматривается в это бледное, будто осунувшееся лицо с покрасневшими глазами и нездоровым румянцем. Поверить, что это Костя, его Костя, ответственный, серьёзный, верный, добрый, заботливый, сильный и стойкий, поверить, что его может вот так сломить болезнь, Юре сложно. Но к счастью или несчастью Кости, Юра других проблем не видит. – Давай-ка тебя в постель отведём, тебе бы отоспаться, а на диване хуево будет, – в итоге выговаривает Юра, и Костя просто кивает согласно. Тащить на себе этот огромный шкаф в лице Кости Юре тяжело, но сам Костя едва переставляет ноги, потому у Татищева и выбора особо нет. Зато уложив больного друга и заботливо подоткнув одеяло, Юра чувствует слабое облегчение. Костя поворачивается, смотрит на Юру своим больным взглядом, будто спрашивает, будет ли всё хорошо. Челябинск думает, что Костя сейчас очень похож на ребёнка: маленький, больной и беспомощный. Снежинск была такой же прошлой зимой, когда сильно простудилась. И Юре как-то плевать, что Костя не маленькая хрупкая девочка, а трёхсотлетний шкаф. Потому что сейчас он с ужасом осознает, что даже таким как Костя иногда очень нужна любовь и забота. И Юра всем сердцем надеется, что может её дать. – Всё будет хорошо, спи, Катюш, – Юра мягко улыбается, и Костя улыбается в ответ, а потом послушно кивает и закрывает глаза. Татищев ещё долго сидит рядом с больным другом, следит, чтобы с тем всё было в порядке и заодно звонит Данису, чтобы тот утром приехал присмотреть за его пиздюками. Уфа, как истинный братан, причин не спрашивает, только отвечает «Фигня вопрос, я как раз Серёгу обещал на гитаре новую композицию научить играть», чем вызывает у Татищева усталый благодарный смешок. Скоро жар у Кости спадает под действием лекарства, и Юра думает, что теперь всё на самом деле будет хорошо. 36.4 на градуснике дарит приятное чувство покоя, и Татищев возвращается в гостиную, где просто падает на диван и тоже засыпает, в полной уверенности, что он проснётся и Костя будет в порядке. К сожалению, жизнь всё ещё не любитель слушаться надежд Челябинска. Потому он просыпается посреди ночи от звуков возни и стонов в соседней комнате. Юра вскакивает и спросонья падает с дивана. Жёсткий пол помогает прийти в себя и осознать, что, кажется, Татищев успокоился слишком рано. Волнение тут же заполняет душу Юры, но он ещё сдерживает себя, лишь хмурит брови и губы в тонкую линию сжимает, пока спешит к Косте. А потом… Потом сердце сжимается до боли, потому что Костя бледный как смерть, с лихорадочным румянцем на щеках, спутанными волосами мечется по кровати, тихо постанывая и бормоча что-то совершенно бессвязное. – Да ты совсем плох, Костян, – Юра пытается шутить, но голос срывается, а сердце падает, потому что таким он Костю никогда не видел. И не дай Бог, хоть они оба и атеисты, ещё раз увидеть. Юре не нужен градусник, чтобы понять, что температура у Кости снова поднялась. От него пышет жаром, как от печки, и Юра честно боится представить это в цифрах. Скорее всего действие жаропонижающего закончилось, и болезнь с новой силой накинулась на Уралова. Татищев обратен понятию «сведущ в оказании первой медицинской помощи», но даже в его голове всплывает умная мысль: надо срочно сбить Косте температуру. А как? Да старым как жизнь способом. Юра мчится в ванную за тазиком, водой и полотенцем. Через минуту он уже сидит возле Кости и пытается унять метания больного. От холодного полотенца на лбу Костя открывает глаза, но в них всё ещё ни малейшего осознания, лишь сплошной лихорадочный бред. – Курение убивает, – чуть более отчётливо, чем остальное, хрипит Костя. И Юра в кои-то веки хочет полностью согласиться с этой фразой. Потому что в голове всё ещё тревожно висит картина распахнутого балкона, рассыпанного пепла и задымлённого помещения, в котором Екатеринбург всегда поддерживал образцовый порядок. И Кости. Кости, бледного, больного. Юра хочет рвать на себе волосы, но лишь снова охлаждает полотенце в тазике. Пока он повторно обтирает лоб Кости, тот даже немного успокаивается, лежит ровно, но бормотать что-то не перестаёт. Юра старается даже не прислушиваться, чтобы не вводить себя в ещё большую панику, но за слово «люблю» он невольно цепляется: – Ну и кого ты там любишь, сигареты? – Юра язвит, чтобы хоть так выпустить из себя напряжение, но буквально через секунду он очень сильно об этом жалеет. – Тебя люблю, Юра, люблю… – поразительно отчётливо шепчет Костя, и через несколько секунд полотенце выпадает из рук Челябинска. У Юры чувство, будто его сбил грузовой поезд на самой большой из возможных скоростей. У Юры чувство, что его огрели огромной кувалдой. У Юры чувство, что он что-то понял не так, но проматывая слова в голове снова и снова, понимает, что… Костя правда имел в виду именно это? – Какого хуя, чувак? – срывается с губ Юры, пока его гомофобная натура орёт о том, что надо срочно валить от этого пиздеца. Но, глядя на Костю, который снова скатился в бессвязное бормотание, глядя на своего больного лучшего друга, который почему-то сейчас объявил, что любит его, Юру, Татищев понимает, что не может уйти. Какой бы пиздец не происходил в его голове из-за этих слов, он не имеет ни малейшего права бросить Костю в таком состоянии одного, когда ему как никогда нужна помощь. – Пиздец, – ёмко описывает ситуацию Юра, и возвращается на кровать. Потому что Костя его никогда не бросал. Как бы Юра с ним не ругался в самом дрянном расположении духа, Костя всегда был рядом, когда Юре это было нужно. И Юра не может ему так отплатить просто за слова, сказанные в непонятном бреду. Когда Костя затихает, а температура его тела возвращается хоть в какие-то рамки, Юра сползает с кровати и идёт на балкон. Тот самый. Потому что со своими мыслями ему очень нужно перекурить. На балконе уже не чувствуется запах сигарет, но пепел на пороге всё ещё валяется, и Юра морщится при виде его. Он смотрелся жутко неправильно в квартире аккуратного Кости, как и почти пустая пачка сигарет. Юра замирает в шоке, потому что пачка…его. Та самая, которую Костя у него забрал. – Блять, Костя, что за хуйня тут происходит? – в этот раз Юра был бы рад ответу, но на балконе кроме него никого нет, так что он распахивает окно и закуривает. Никотин пробегается по дыхательным путям, но его горечь не может вытравить из Юры это непонятное чувство, засевшее в нём после признания (а можно ли это считать признанием?) Кости. Он всё твердил себе, что бред он на то и бред, чтобы быть бредом, что Костя мог иметь в виду, что любит как друга, как брата. Но Юра понимает: если бы он в это верил, сердце бы не билось так бешено, а руки бы не дрожали, поднося сигарету к губам. И оттого ему самому тошно, от себя, от ситуации, от пиздеца. Но только не от Кости. Юра смотрит на пепел, оставленный Костей несколько часов назад, и бросает свой окурок в окно, чтобы закурить новую сигарету. На ещё одну загадку, почему Екатеринбург снова занялся курением, у Юры нет никаких душевных сил. В голове лишь «Тебя я люблю, Юра» и мантрой произносимое «пиздец». А отчаянное непонимание так и будет заполнять балкон, пока сигареты не закончатся.