Дынно-яблочный спас

Я мог бы купить тебе дом по эту сторону дня, Но, чтобы идти сквозь стекло, нужно владеть собой, А это одно из тех качеств, которых нет у меня. Но кто-то играет, и я должен петь, И с каждым днём всё сильней. Моё ощущенье, что это просто мой метод любви…

Аквариум – Яблочные дни

Вопреки многочасовому ожиданию, теперь уже я оказываюсь застигнутым врасплох. Поднимаю глаза – и лишь неимоверным усилием воли сдерживаю слово, за которое мой учитель поэзии меня вряд ли бы похвалил. Смерть всем чертям… А Марго неплохо над ним поработала! Клянусь чем угодно, это её рук дело! Водится за ней такая привычка: выбрав себе объект для протекции, первым делом преображать его внешний вид! Вот и муженька принарядила, заменив его добротную, но совершенно не соответствующую королевскому статусу одежду на изящного покроя шёлковый чёрный костюм с белыми вставками – о, эти цвета я знаю очень хорошо, поскольку в детстве гораздо чаще видел Диану, чем родную мать! Это её цвета – те же, что до конца дней своих носил и мой отец! Воистину сестричке нет равных в провокациях при помощи одежды, и с каждым разом она становится всё смелее! Сначала белая траурная мантилья, теперь этот явный намёк – к которому, тем не менее, не придерёшься. Уж не знаю, чего она хотела этим добиться – подчеркнуть траур мужа, продемонстрировать его непотопляемость или уколоть матушку как женщину – но в любом случае я эффект оценил! Если учесть, что ни один из моих шпионов и словом не обмолвился о деталях внешнего вида объекта слежки. Кто же знал, что в их сухом «Его Величество король Наваррский проводит почти всё время со своей августейшей супругой» таится такой сюрприз?! Костюм идеален на лето – о, я, обожающий парадную одежду, не могу не оценить, как тщательно Марго продумала все детали! Сшитые по последней моде узкие штаны и чулки, облегающие стройные ноги как вторая кожа. Лилии, вышитые серебром на чёрном шёлке и манжетах белой рубашки – рукава у колета отстёгнуты, но я не сомневаюсь, что выполнены они в тех же цветах. Волосы тоже уложены – но не зачёсаны назад, как на свадьбе, а напротив, закрывают лоб изящными волнами. По мне, так ему идёт куда больше, чем традиционная придворная прилизанность – но Марго придерживалась противоположного мнения. До сего дня. Ох уж эта женская переменчивость! Однако сейчас важнее другое: как Анрио позволил Марго проводить над собой эти модные опыты?! Не поторопился ли я вычеркнуть эту бестию из списка потенциальных соперниц?! – Ваше Величество, что случилось? Чуть вздрагиваю, сбрасывая с себя оцепенение, и обнаруживаю, что глупо пялюсь на этого почти незнакомого вельможу. А его серые глаза таращатся на меня в ответ с лёгким беспокойством. – Вам плохо? – спрашивает Анрио, неуверенно оглядываясь на дверь. – Позвать слуг? – Не стоит! – протестующе машу руками и спешу скрыть смущение за сарказмом. – Долго же вы до меня добирались! – сверлю его подчёркнуто-недовольным взглядом. – Можно было и не наряжаться так для обычного семейного визита вежливости! Конечно, размечтался! Для меня он так не наряжался! Напротив, откровенно смущался, когда я дарил ему дорогую одежду, оружие или украшения, и носил их так, чтобы не выставлять демонстративно напоказ. Одна из причин, почему я так его люблю: его бескорыстно-доброе отношение ко мне, без ожидания взамен милостей и подарков. – Прошу прощения, Ваше Величество! – торопливо бормочет Анрио, склоняясь в чуть более глубоком поклоне, чем предписывает этикет. – Королеве моей супруге требовалось моё присутствие, но если бы я знал, что у вас ко мне срочное дело… – он запинается и нерешительно переступает с ноги на ногу, покаянно опустив голову. Невольно залюбовавшись, как в свете лампы его каштановые волосы поблёскивают бронзой, я решаю чуть смягчить тон – не хочется его спугнуть – и посылаю ему ободряющую улыбку. – Оставь оправдания. Ты свободен в своих перемещениях, и я позвал тебя не за тем, чтобы осыпать упрёками, – нарочито бодро хлопаю в ладоши и откидываюсь на подушку, закинув руки за голову – впрочем, тут же жалею об этом: резкое движение вызывает лёгкий приступ головокружения. Но я усилием воли заставляю себя сосредоточиться на чёрно-белом силуэте. Заказать бы его портрет в этом костюме… Пока он не опомнился и не вернулся к своему всегдашнему потрёпанному дублету или кожаной охотничьей куртке! – Какие новости во дворце? – светски интересуюсь я, надеясь лишь, что веселье в моём голосе достаточно убедительно. – Обсуждают внезапную болезнь короля, – выпаливает Анрио и тут же замирает, словно испугавшись собственной откровенности. Отчётливо розовеет, и я не могу сдержать удовлетворённой улыбки от осознания того, что он так и не овладел в достаточной мере искусством притворяться. Или того, что он всё же теряется в моём присутствии? Не испытывает необходимости следить за каждым своим словом и подбирать выражения, а не задумываясь, брякает первое, что приходит в голову… По-прежнему смотрящий в пол Анрио вдруг еле заметно вздрагивает от неожиданно раздавшегося собачьего лая: привлечённый внезапным гостем Актеон с радостным визгом кидается к нему, трётся о его колени и даже протягивает лапу. Предатель хвостатый! Сегодня я совсем не уделял внимания собакам, и даже не рискнул сам их кормить, боясь, что вид сырого мяса вызовет очередной приступ дурноты. Велел псарю увести их и совершенно не уловил момента, когда Актеон вернулся к своей лежанке в оружейной. В спальню он не совался и вообще вёл себя тихо – видимо, опасался хлыста. Послушный мальчик. Анрио с готовностью треплет пса по голове, при этом кидая на меня незаметные – по его мнению – взгляды. Видимо, проверяя, по-прежнему ли я спокойно отношусь к тому, что собеседники отвлекаются от моей королевской особы на снующих вокруг животных – или ему стоит оттолкнуть собаку. У меня же при виде этой идиллической сцены начинает предательски щекотать в носу, и я спешу вернуться к беседе. – Моя болезнь затмила твой наряд? – демонстративно окидываю его ироничным взглядом. – Ни за что не поверю! Румянец на смуглом лице становится гуще, и я, заворожённый этим редким зрелищем наглеца, потерявшего дар метко отбивать шпильки, не сдержавшись, выпаливаю: – Ты так чудесно выглядишь, что вряд ли можно говорить о чём-то другом! – Счастлив видеть, что Ваше Величество в добром здравии и прекрасном настроении для шуток! – с дежурным поклоном отвечает Анрио с той неизменной любезностью, какую всегда проявлял к придворным шутникам, пытавшимся его смутить язвительными замечаниями о его внешности. Его они совершенно не задевали – а вот я запоминал каждое дурное слово, каждый пренебрежительный смешок, каждый косой взгляд в его сторону, чтобы при случае отомстить выскочкам и поставить их на место парой резких фраз. Не мог отказать себе в удовольствии понаблюдать за вытягивающимися рожами этих зубоскалов, терявшихся в догадках о причине неприязни короля. Однако сейчас непривычно скованный Анрио стреляет в меня опасливым взглядом из-под волны каштановых волос, словно не веря до конца, что я более не собираюсь высмеивать его костюм. Я лишь подмигиваю в ответ, а глупая улыбка всё никак не сползает с моих губ. Анрио несмело улыбается, пытается сдуть со лба прилипшую прядь – но тут же торопливо поправляет волосы, что ранее было ему совершенно несвойственно. Но пока я раздумываю над причиной таких разительных перемен, его любопытство, видимо, берёт верх над смущением: он оглядывает мои покои, и заметив горящий камин, приподнимает бровь. – Зачем здесь так натоплено? – сверлит меня удивлённым взглядом, а я могу лишь смотреть на него во все глаза, не в силах поверить своему счастью: он разговаривает со мной! Не отвечает сухо и односложно на вопросы – а задаёт их сам! Между делом расстёгивая верхние пуговицы своего колета. И от этого зрелища меня бросает в жар – что на контрасте с бегающими по коже мурашками заставляет мысленно просить пощады у Всевышнего: кажется, такого шквала сильных ощущений одновременно я просто не вынесу! Но Анрио всё ещё ждёт ответа – и я не могу так бездарно упустить свой шанс на столь долгожданную беседу. – Не мог согреться, – непослушными губами признаюсь я и невольно задерживаю дыхание, когда мне на лоб ложится смуглая ладонь, бесцеремонно сдвинув пряди светло-русых волос. Он преодолел эти несколько шагов до моего изголовья так стремительно, что я даже глазом моргнуть не успел! И теперь испуганно смотрю на него с непривычного ракурса: снизу вверх. В постепенно сгущающихся сумерках лампа отбрасывает тени на его лицо, придавая ему суровости – так что мне даже хочется вскочить с кровати, чтобы не чувствовать себя таким уязвимым и уравнять нас в росте. Даже не уравнять – напомнить, что я выше! И не только физически! Я король! – Жара у вас нет, – где-то над ухом деловито объявляет Анрио, не подозревающий о моём праведном внутреннем возмущении. – Нужен свежий воздух, духота вредна для ваших лёгких! В его голосе столько неподдельной заботы, что я моментально таю, и махнув рукой на попытки выдать что-то осмысленное, лишь согласно мычу, растекаясь мёдом под его ладонью, которую он уже убирает – напоследок пригладив мне волосы каким-то ласково-виноватым жестом. Нет, оставь! Охотничий инстинкт заставляет меня схватить его за руку так резко, что он отшатывается. Но я держу крепко, сжимая до побеления – жадно впившись взглядом в беарнский фамильный перстень, который я неоднократно видел на пальце его деда. Когда он таскал меня на руках, ибо был моим крёстным. Весёлый был старик… Обожал возиться с маленькими мальчишками и очень горевал, когда старший братик Анрио умер, не достигнув двухлетнего возраста. Звали бедного первенца тётушки Жанны тоже Генрихом – их обоих нарекли так в честь деда. Одно из самых забавных воспоминаний моего раннего детства: я хватаю своими маленькими ручками смуглую жилистую ладонь старика д’Альбре и грызу этот перстень. Ишь, как вцепился! Хваткий малыш! Терпите, дорогой куманёк: у принца режутся зубки! Славным охотником вырастет! Наварра не по зубам никому из Валуа! Разумеется, все эти фразы отложились в моей детской памяти лишь урывками – но много позже они были дополнены и пересказаны мне разными «доброжелателями», мечтавшими вбить как можно больше клиньев между знатными родами французских дворян. Однако некоторые шутки имеют неприятное свойство сбываться: похоже, нынешний владелец этого перстня мне действительно не по зубам. Чуть подрагивающие пальцы Анрио в моей руке становятся ощутимо влажными, так что через минуту у него всё же получается выскользнуть из живого капкана моей ладони, поспешно сделать несколько шагов назад – при этом покачнувшись и едва не свалившись с кроватной ступеньки. Спасибо природной ловкости, которая не даёт ему упасть. – Простите… что дотронулся до вас без разрешения, – чуть сбивчиво бормочет он, и перед моими глазами снова возникает момент из детства – но уже связанный непосредственно с ним. Это случилось незадолго до начала первой войны, когда король Антуан был генеральным наместником королевства и моим опекуном, сопровождавшим меня на все важные мероприятия. Я не мог не подпасть под его обаяние – тем более, что он всеми силами старался завоевать моё расположение, беря на себя самые скучные обязанности, а мне по возможности оставляя лишь приятные. При этом заговорщицки подмигивая и шутливо заклиная хранить наши «маленькие мужские шалости» втайне от матушки. Опытный вояка, он следил за всеми моими тренировками, обучал «секретным приёмчикам», мгновенно реагируя и переводя занятие в игру, если я уставал и начинал капризничать. С лёгкостью таскал меня на руках и даже подкидывал в воздух, рисуясь перед придворными. Какая-то часть меня замирала от страха, помня, как погиб его сын – но в то же время я не мог сдержать крики восторга. Но особенно мне нравилось сидеть на его плечах, ощущая под пальцами густую рыже-каштановую гриву, уже заметно тронутую сединой, а потому обильно припорошенную модной в то время золотой пудрой, которую я терпеть не мог – но её наличие нисколько не умаляло в моих глазах мужественности короля Антуана. Я был счастлив – не в последнюю очередь потому, что подобные эскапады были вопиющим нарушением протокола, и опасность получить выговор от матушки будоражила кровь не меньше, чем шепотки придворных за нашими спинами. Но мой опекун лишь насмешливо фыркал, очаровательно встряхивая головой, так что я постепенно заразился его демонстративным пренебрежением к зависти и ханжеству этих сплетников, и без труда держал спину прямо, горделиво взирая на всех сверху вниз – как мне и было положено! Именно в один из таких дней, по пути с урока танцев мы встретили Анрио, шедшего через сад – видимо, решил срезать путь из гостевого крыла замка. Он был непривычно мрачен и нёс в руке прутик, которым сбивал попадавшиеся на пути травинки и белые цветки одуванчиков – но увидев нас, просиял и бросился навстречу. Торопливо пробормотал требуемые приветствия и, встав на носочки, потянулся поцеловать отца, который для этого слегка наклонился. Я тогда уже держался достаточно уверенно, чтобы не бояться упасть – но невольно охнул, ощутив, как Анрио, ища точку опоры, положил свою маленькую ладошку мне на колено. Мы с ним уже довольно близко дружили – но именно в тот момент меня почему-то окатило жаром от вида этих смуглых пальчиков и ощущения их влажного тепла сквозь тонкие парадные чулки. В голове на секунду помутилось, из груди вырвался жалобный стон, и в попытке удержать равновесие я судорожно сжал кулаки – естественно, полные густых рыжих волос моего опекуна. Должно быть, это было больно – но король Антуан даже не вздрогнул, лишь успокаивающе погладил меня по другому колену, как бы уверяя, что держит крепко. И пока я пытался сообразить, почему это «взрослое» прикосновение ощущается совсем иначе, чем детское прикосновение Анрио – король Антуан легонько шлёпнул сына по руке и строго запретил ему «трогать Его Величество без позволения». В первый раз подобную оплошность можно простить, поскольку он не так давно при дворе – но впредь нужно тщательно следить за своими манерами даже во время игр, не говоря уж об элементарных церемониях! В глазах у меня к тому времени уже прояснилось, но я не сразу смог прервать эти не в меру строгие наставления: ужасно пересохло во рту. Осознав свой проступок, малыш смутился, отпрянул и, спрятав руку за спину, поклонился, бросив на меня виноватый взгляд из-под копны непослушных кудряшек. Я протестующе забормотал, уверяя, что совершенно не против таких случайных прикосновений от того, кого считаю другом – но поскольку ни в одном своде правил не было подходящей к данной ситуации фразы, которую я мог заблаговременно выучить и произнести без запинки – запутался в словах и замолчал, чувствуя себя неимоверно глупо. Лишь радовался, что король Антуан не видит моего горящего лица, а Анрио и сам так смущён, что вряд ли снова осмелится задирать голову вверх, чтобы взглянуть на меня. Но он осмелился. Сверкнул глазами и ревниво проворчал, что вырастет и тоже сможет носить меня на плечах и поднимать «одной левой»! Король Антуан так хохотал, что я даже вынужден был снова намекающе дёрнуть его за волосы – и через мгновение мы смеялись уже втроём: Анрио был совершенно не обидчивым ребёнком и легко подхватывал чужие шутки. А потом король Антуан – разумеется, с моего милостивого позволения! – взял сына на руки и нагруженный этой двойной ношей, направился в королевское крыло. Походка его при этом осталась столь же лёгкой и пружинистой, а плечи напряглись лишь на полминуты – когда Анрио, доверчиво уткнувшись макушкой мне в бок и устроившись щекой у меня на бедре, с грустью сообщил, что матушке нездоровится. Тем самым дав мне повод утешающе сжать его плечо и погладить по голове. И его густые кудряшки с запутавшимися в них белыми пушинками одуванчиков тоже почему-то ощущались гораздо приятнее, чем напомаженные волосы его отца… – Ты можешь прикасаться ко мне… – медленно повторяю я те же слова, что и тогда: по смятению в серых глазах ясно, что мы оба вспомнили один и тот же момент. – Когда мы наедине, то я прежде всего твой любящий брат, и лишь потом сюзерен… Протягиваю руку, прилагая все силы к тому, чтобы держать её твёрдо. Но мышцы дрожат от слабости, а Анрио приближается ко мне преступно медленно, осторожными шажками, словно ступая по болотистой местности. Зато подбегает Актеон и встав на задние лапы, бодает меня головой – так что я почти роняю ослабевшую руку на его холку. Теперь по крайней мере можно сделать вид, что я его глажу. Хотя, видит Бог, я бы предпочёл запустить пальцы в каштановую гриву одного дикого беарнского зверя – даже если теперь она изгажена пудрой или помадой. Благородная гладкошёрстная борзая сегодня всухую проигрывает лохматой пастушьей собаке. Непростительная слабость для охотника! Анрио тем временем успевает подойти вплотную к кровати, плавным движением опуститься на одно колено, чмокнуть костяшки моих пальцев – и снова торопливо отойти, не давая мне возможности дотронуться до его вожделенных кудрей. – Открою окно, – на ходу небрежно бросает он через плечо. – Все трупы со двора вывезли, и там теперь вполне можно даже гулять… Глядя в его неестественно прямую спину, я с тоскою вспоминаю наши долгие прогулки и игры во дворе, его прищуренные серые глаза и ласковый смех над веснушками, которыми от солнца моментально покрывается моя слишком светлая кожа… Когда я спокойно мог идти с ним бок о бок, непринуждённо держа его под руку или принимать подаваемые им угощения на одном из традиционных летних пикников… Кажется, это было вечность назад – а в действительности не больше месяца. Да, этот месяц изменил многое – но неужели мы позволим ему перечеркнуть всё хорошее, что между нами было?! Почти решившись пригласить Анрио на прогулку завтра утром, поднимаю глаза и успеваю заметить, как он расстёгивает ещё пару пуговок колета и кончиками пальцев оттягивает на груди свою влажную от пота рубашку. Невольно улыбаюсь: этому горячему южному парню и зимою-то не всегда нужен камин! – Прикажу потушить, – чуть приподнимаюсь, чтобы дотянуться до колокольчика, но тут же оказываюсь придавлен обратно к подушке беарнской медвежьей лапой. – Лежите, святая пятница! От этих уже подзабытых дружески-ворчливых ноток его голоса у меня радостно перехватывает дыхание. Послушно откидываюсь на подушки, рывком подтягиваю повыше одеяло – чтобы спрятать в его складках счастливую улыбку при виде того, как Анрио идёт к камину и орудует там кочергой, то и дело рассеянно поглаживая Актеона, сующего везде свой любопытный нос. Вроде самая обыденная картина – но тогда почему мне так хочется, чтобы время остановилось? Чтобы он остался в моих покоях навсегда и хозяйничал не только у печки? Во рту адски пересыхает, и я невольно облизываю губы, украдкой косясь на кубок, стоящий возле кровати. – Надеюсь, вашу воду пробуют перед подачей? – проследив за моим взглядом, хмуро спрашивает Анрио, который успел потушить камин и теперь стоит неподалёку от моей кровати, скрестив руки на груди. – Говорят, в Сене она теперь отравлена из-за… – он чуть запинается, отводя взгляд. – Из-за крови и трупного яда. Я молча качаю головой, но этот жест – скорее отчаянное нежелание возвращаться к обсуждению Варфоломеевской ночи, чем ответ на вопрос о питье. В ушах неотступно звучит хвастливый голос Гиза, повествующего об окрашенных кровью водах Сены и о том, как добрые католики из окрестных деревень топили своих жертв в колодцах. Как долго нам всем теперь придётся пить смерть?! Внезапно вспоминаю о графине сладкого яблочного вина, всегда припрятанном у меня в секретере. Днём, когда меня тошнило даже от мыслей о еде, но избавиться от навязчивого железного привкуса крови во рту всё же хотелось – я сделал пару глотков. Что, если предложить стаканчик и Анрио, который тоже неравнодушен к яблокам? Но не сорвусь ли я, если мы начнём пить? Ведь захмелею быстро, и Бог знает, что могу наговорить ему… С другой стороны, неизбежный слух о том, что король ночами пьянствует в компании Беарнца, вполне может послужить сигналом к воцарению спокойствия и примирению недавних врагов. Лучше пусть рекою льётся вино, чем кровь. Покровительство Диониса более надёжное, чем Марса. А главное, куда приятнее. Шальные блестящие глаза, влажные губы и румянец пьяного Анрио – одно из самых милых зрелищ за всю мою жизнь. А уж как он непроизвольно переходит на гасконский, забавно хмурясь и перебивая сам себя смущёнными смешками… Тем временем до неприличия трезвый предмет моих размышлений сверлит меня каким-то странным взглядом, словно не может решить, чего ему хочется больше: придушить меня или начать поить с ложечки. Спустя минуту, видимо, остановившись на втором варианте, берёт с тумбы кубок и приподняв крышку, осторожно нюхает. – Успокоительный отвар мэтра Парэ, – бормочет он себе под нос и переводит взгляд на меня. – Уже пили? – Откуда ты знаешь? – глупо переспрашиваю я. Анрио тяжело вздыхает. – Он готовил такой же для Маргариты, – неохотно признаётся он, избегая моего взгляда. – Пришлось добавить туда пару капель опиумной настойки, чтобы она наконец заснула… – У неё бессонница? – я тревожно хмурюсь. – Давно ли? – С той ночи… она стала плохо спать. И почти не ест. А вчера весь вечер плакала, не мог успокоить. Пришлось позвать врача. Меня внезапно осеняет, что за суматоху в покоях сестры застал мой порученец. – Отсутствие аппетита и истерика? – я озадаченно хмыкаю. – Уж не беременна ли часом? Быстро вы! Анрио вспыхивает и кидает на меня убийственный взгляд. – Раненый, которого она выхаживала, умер от горячки. Чёрт возьми… Неловко получилось. Хотел сделать комплимент его мужской силе – а вышло… то, что вышло. Но это не отменяет того факта, что юный нахал, славящийся своими любовными похождениями, покраснел до ушей при одном намёке на супружеский долг. Неужели я всё же попал в цель?! – Так вы пили отвар или нет? – раздражённо уточняет Анрио. – Если да – почему не действует? У вас синяки под глазами такие, словно вы тоже не спите уже неделю! Может, стоит добавить опиума? – Ну уж нет! – резко выплёвываю я, помимо воли заражаясь его недовольством. – Ещё не хватало растерять последние крупицы разума! Меня и так уже считают… – осекаюсь и замолкаю, внезапно испугавшись собственной откровенности. Не стоит делиться своими глубинными страхами с человеком, который вряд ли теперь захочет назвать меня своим другом. А раз Марго так быстро стала его настоящей женой – значит, и её дружбы я вскоре лишусь… С этих пор, как бы мне ни было тяжело – нести свой крест я обречён в одиночестве. Анрио напряжённо смотрит на меня, словно ожидая продолжения – но я, боясь сорваться на крик и слёзы, торопливо натягиваю на лицо одеяло, малодушно прячась под ним от всего мира. Через полминуты мучительной тишины слышу тяжёлый вздох и шорох мягких кожаных туфель по ковру и, не в силах удержаться от подглядывания, высовываюсь наружу. Обнаруживаю, что Анрио успел отойти к столу, где всегда стоит кувшин с водой, и налить половину стакана. Он внимательно рассматривает воду на тусклый свет лампы, затем снова придирчиво нюхает, вызывая у меня невольную улыбку: прямо как мой личный дегустатор – услугами которого я, впрочем, не пользовался уже довольно давно. Не было нужды. Расслабился и привык к спокойной жизни. До того, что даже не знал о проблемах с водоснабжением замка. Иначе не просил бы слугу в сотый раз полить мне на руки, силясь смыть с них несуществующую кровь. Анрио молча протягивает мне стакан, но я не спешу принимать подношение, внимательно глядя на него снизу вверх. Подмечая в серых глазах вину за грубость, проявленную по отношению к королю. – Простите, сир, я не хотел огорчать вас… Выпейте воды, прошу вас… – голос чуть подрагивает, он пытается откашляться, нервно сглатывает – и меня вдруг осеняет. – Сначала ты. Он растерянно хлопает глазами, но мимолётный тоскливый взгляд, брошенный им на стакан, подтверждает мою догадку. – Её не меняли со вчерашнего дня, – туманно объясняю я, многозначительно глядя на него. На самом деле за свежестью еды и питья в моих покоях следят очень строго, но я решаю приврать: пусть лучше думает, что я использую его для проверки безопасности воды, чем мается от жажды. Причём мается, похоже, достаточно сильно – потому что, обрадованный возможностью попить, совершенно не выглядит обиженным моим поведением. Послушно отпивает из стакана, пару мгновений сосредоточенно прислушивается к своим ощущениям и удовлетворённо кивает. – Свежая. Пейте смело. – Как можно что-то понять с одного глотка?! – такой детски-капризный тон последний раз я себе позволял с королём Антуаном. – Распробуй получше! Анрио приподнимает бровь, переводя озадаченный взгляд с меня на стакан и обратно. Он такой очаровательный в своём недоумении, что мне хочется сгрести его в объятия и разгладить пальцем эту морщинку между бровей. – Ну же, пей до дна! – мягко подзадориваю я, и тут же заливаюсь краской от того, насколько ласково это прозвучало. Так я не говорю даже со своими собаками – а Мари не раз ревниво пеняла мне, что я с ними «до непристойного нежен». Анрио скептически хмыкает, но не заставляет меня повторять просьбу и жадно выпивает воду в два глотка. А я жалею лишь о том, что он не наполнил стакан до краёв – поэтому вряд ли утолит жажду полностью. Значит, я был прав в своих догадках: и у Марго, и в его собственных покоях штабелями лежат раненые, пришедшие искать убежища у своего короля – и он, как образцовый сюзерен из рыцарских романов, расходует запасы прежде всего на несчастных нуждающихся. Причём вхолостую – потому что в итоге они всё равно умирают. – Теперь можешь подать мне! – милостиво разрешаю я, и увидев, как Анрио растерянно озирается по сторонам в поисках другого стакана, торопливо добавляю: – В этом же стакане! Это будет залогом нашего примирения! – произношу это максимально уверенно, пресекая возможные возражения, но Анрио лишь пожимает плечами и молча выполняет моё требование. Не забыв аккуратно вытереть лежащей на тумбе салфеткой тот край стакана, которого касались его губы. Лишив меня шанса даже на тень поцелуя. Неуловимый мерзавец. Не в пример ему, я пью медленно – ещё не хватало закашляться, что наверняка со мной случится под таким пристальным взглядом. Святой Боже, когда же я перестану так робеть перед этим мальчишкой, который почти на четыре года младше меня?! Да, за время нашей разлуки он возмужал – но ростом по-прежнему на полголовы ниже, так что для меня он остался тем же сорванцом, любимым товарищем по играм моего стремительно ускользающего детства… Вернув Анрио пустой стакан, я благодарно улыбаюсь ему и приглашающе похлопываю ладонью по одеялу. Актеон немедленно подскакивает и запрыгивает на кровать, заставив меня возмущённо приоткрыть рот: я его звал, что ли?! Что за наглая псина?! Хлыста давно не получал?! Дрожащей рукой нащупываю в складках одеяла инкрустированную янтарём рукоять – но Анрио неожиданно мягко перехватывает моё запястье. – Не надо... – тихо просит он, умоляюще глядя на меня сверху. – Пожалуйста, сир… Серые глаза в сумерках кажутся почти чёрными, невероятно огромными и подозрительно блестят – и у меня внутри всё переворачивается. Возможно, смотри он так на меня в ту ночь – я бы не унизил себя наведением оружия на лучшего друга… – Я уведу его, если мешает. Запру в оружейной, только не бейте… – Анрио берёт собаку за ошейник и тянет, но я торопливо накрываю его руку своей. – Не буду, – получается как-то сбивчиво. – Останьтесь. Оба. Места здесь хватит для всех, – робко, но настойчиво тяну его за руку. Он кивает и, чуть помявшись, осторожно садится на край кровати. Актеон укладывается на мои ноги поверх одеяла, а мордой тычется в его колени, обтянутые модными штанами, моментально оставляя на них влажные пятна. – Посмотрите, как он любит вас… Разве можно бить столь ласковое создание? – поглаживая пса, Анрио растроганно улыбается, а я не могу отвести взгляд от его губ, припухших и запёкшихся, явно неоднократно искусанных до крови. И вообще при ближайшем рассмотрении картинка «блестящего придворного» оказывается не такой уж блестящей. Лёгкому налёту золотистой пудры – которой его наверняка обмазала сестрица – совершенно не удалось замаскировать пугающую черноту под глазами и нездоровую бледность с отчётливым зеленоватым оттенком. В ямочке над верхней губой поблёскивает капелька пота, а периодические нервные движения плеч лишь издали можно принять за стеснение от неудобной одежды. В полуметре же видно, что он подрагивает всем телом, словно от внутреннего напряжения. Как я. Его новая одежда пропитана ароматами лечебных бальзамов, сквозь которые настойчиво пробивается неистребимый запах крови и жжёной плоти. Снова подтверждая мою догадку о раненых, которых он взял под покровительство. Провоняешь тут, когда живёшь по сути в лазарете! Надо бы обустроить для этих бедолаг убежище где-нибудь подальше от дворца, лениво думаю я, чуть отклоняясь назад и старательно подавляя поднимающуюся со дна желудка лёгкую тошноту. В каком-нибудь монастыре под защитой умеренного аббата, которому можно доверять, не опасаясь фанатиков. А всё королевское крыло приказать проветрить хорошенько и отмыть с ароматическим уксусом – и пусть берут воду где хотят! А ещё у него урчит живот. То ли булькает выпитая вода, то ли бедняга так торопился получить свою еженощную порцию дешёвой женской ласки, что не успел поесть! Неудивительно, что выглядит таким осунувшимся! Силы нужно растрачивать не только в альковных подвигах! Уже намереваюсь сказать ему что-нибудь язвительное – и плевать, если это прозвучит ревниво! – но при виде кончика языка, которым он быстро облизывает припухшую нижнюю губу невольно прикусываю свою собственную и неожиданно для самого себя мягко предлагаю: – Поужинаем? – Сейчас? – почему-то испуганно переспрашивает Анрио моментально севшим голосом, а в глазах медленно проступает самый настоящий ужас. – Не ждать же до утра, если проголодался! – окидываю его удивлённым взглядом: что-то не припомню, чтобы раньше он отказывался от ночных пирушек! Напротив – с завидным энтузиазмом устраивал их сам! Хвастаясь тем, что ему не может отказать ни одна кухарка, даже если он разбудит её посреди ночи просьбой «сообразить чего-нибудь вкусненького». Но раз уж мой жизнерадостный беззаботный друг превратился в тень себя прежнего – то, боюсь, это далеко не последний неприятный сюрприз на сегодня… – Я под строгой епитимией, – вдруг заявляет он. – Предписывающей пост и чтение молитв. Я удивлённо хлопаю глазами: ожидал чего угодно, только не того, что он с таким рвением будет играть роль «доброго католика»! Голос его звучит спокойно, даже буднично – но взгляд как-то лихорадочно мечется по сторонам, словно подбирая пути к бегству. – Не слишком ли суровое наказание для новообращённого? – я невольно хмурюсь, силясь понять, что вообще происходит. – О, напротив, это ещё мягкое! – тянет Анрио с совершенно несвойственным ему ехидством – словно передразнивает кого-то. – Когда я просил у твоего дяди «наставить тебя в католической вере» – я не имел в виду, что нужно подготовить тебя к постригу! – сдерживать закипающее внутри возмущение становится всё труднее, но я стараюсь. – Покаяния и стандартного отпущения грехов вполне достаточно! – Это и есть стандартная процедура! – Анрио окидывает меня многозначительным взглядом, и уголок его губ чуть насмешливо приподнимается. – И она обязательна для всех. – А я тебя от неё освобождаю! – хлопаю ладонью по одеялу, отчего успевший задремать Актеон вздрагивает и шевелит ухом. – Король я или кто?! Quod licet Jovi, non licet bovi! – не могу удержаться, зная любовь своего друга к древним латинским изречениям. – Но мой-то королевский статус теперь под большим вопросом, – как бы на контрасте с моей горячностью подчёркнуто-кротко напоминает Анрио. – Остаётся смиренно ждать матадора, который меня добьёт... – Пусть только попробует! – запальчиво возражаю я. – Я поумерю их религиозный пыл, черти они этакие! О каком искреннем покаянии вообще может идти речь, если морить новообращённого голодом?! Я попрошу Мадлон подать ужин. Чего бы тебе хотелось? – Ах, сир… – Анрио смотрит на меня так укоризненно, что на мгновение я и вправду чувствую себя провинившимся школяром. – Вы, христианнейший монарх, хотите ввергнуть меня в смертный грех чревоугодия?! Клянусь Богом, он начинает меня бесить! – Если бы ты тщательнее изучал католические догматы, то давно бы уяснил главное преимущество нашей веры: возможность купить себе право на любой грех и любое святотатство! И уж будь спокоен: чревоугодие королевской семье по карману! – Сребролюбие – это тоже грех, – невозмутимо отвечает Анрио. – Ты издеваешься? – растерянно переспрашиваю я, заметив в глубине серых глаз насмешливые искорки. – Что вы, сир, разве я смею? – он с показным смирением возводит очи к потолку, но искусанные губы трогает секундная торжествующая ухмылка – видимо, победа надо мной в споре по-прежнему доставляет ему удовольствие, как и в детстве. И как и в детстве, я этим обстоятельством совершенно не задет, напротив – меня окатывает жаркой волной удовольствия от осознания, что хоть здесь между нами всё по-прежнему. Даст Бог, и в мяч снова сыграем… И ради его довольной улыбки после победы я даже готов сам поддаться ему! Но ему об этом знать необязательно! Мерзавец и без того верёвки вьёт из короля Франции! Щёки горят, и в попытке скрыть смущение я легонько бью Анрио кулаком в плечо – хотя на деле хочу обнять или, по крайней мере, облегчённо выдохнуть. И потому упускаю момент, когда он осторожно перехватывает мою руку за запястье и поднеся к губам, целует королевский перстень. – Я могу обратиться с просьбой? От его пристального взгляда с отражённым в нём светом лампы по моей спине пробегает холод. Как и от голоса, в котором больше нет ни тени улыбки. И встревоженный такой резкой переменой, я лишь киваю. – Если Ваше Величество всё же решите сделать вашу сестру вдовой… пожалуйста, сделайте это сами. Как хотели заколоть кузена Конде. Я готов, – он чуть сдвигает в сторону ворот рубашки, обнажая горло. – Если вы считаете, что я предал вас… Я смотрю на бешено пульсирующую синеватую венку – и обречённо понимаю, что скорее убью себя. А лучше и вправду Конде. Это ведь его призывы к мести сыграли не последнюю роль в произошедшем! Чёртов фанатик. – Даже если моя вина будет доказана, – продолжает Анрио, до боли крепко сжимая мою ладонь. – Я всё ещё ваш вассал… Стало быть, никто не отнимал у меня священного права умереть от руки короля... – Вот именно: я король, а не мясник! – ворчу, но скорее для проформы: злиться я на него не могу. Куда подевалась вся моя ярость, когда я орал на него, срываясь на визг, и тыкал дулом аркебузы в грудь? Но теперь хотя бы понятно его странное поведение: он просто с самого начала своего визита ждёт ловушки. Думает, что я позвал его, чтобы завершить начатое в ту ночь, а эта милая беседа – лишь для того, чтобы усыпить его бдительность. И я ничуть не переубедил его своими заверениями в его мнимой свободе – так же, как и он сам ни на мгновение не обманулся нашим «примирением». – Никто не упрекнёт вас за то, что пролили кровь бунтовщика, – Анрио умоляюще смотрит мне прямо в душу совершенно больными глазами. – Только не отдавайте меня Гизу… – на последних словах его голос срывается до шёпота, и он отчаянно утыкается лицом в мою руку. Но я настолько ошарашен, что даже не ощущаю этого. Отдать его Гизу?! Их вражда началась весной 1563 года, вскоре после того, как под Орлеаном был убит герцог Франсуа Меченый. Убит вероломно, выстрелом в спину – впрочем, какого благородства можно было ожидать от гугенотского перебежчика, которого герцог сам же и завербовал? Учитывая его военный и политический опыт, он был сам виноват в том, что настолько потерял бдительность – да ещё и кольчугу не надел! А недавно над королём Антуаном смеялся, когда тот получил свою знаменитую рану под Руаном! Так я тогда посчитал в глубине души, прекрасно видя облегчение матушки, наконец-то освободившейся от диктатуры герцога, которого она до дрожи боялась после Васси. Вслух, однако, все мы безоговорочно осудили произошедшее, и я не замедлил отдать приказ об аресте убийцы, который производил впечатление полоумного. Он то лопотал что-то о божественном гласе, сделавшем его орудием мщения, то указывал на Гаспара Колиньи как заказчика убийства – хотя только последний глупец, каковым адмирал не был, доверил бы такому безумцу столь деликатное дело, как убийство вождя оппозиции. В письме Колиньи уверял нас в своей невиновности и приводил множество доводов о необходимости открытого суда, прося оставить убийцу в живых. Но когда стало ясно, что герцог Франсуа не выживет – Польтро был обречён. Впрочем, вынесенный ему смертный приговор ничуть не умерил ненависти к гугенотам, с каждым днём всё больше разгоравшейся в сердце Генриха де Жуанвиля – которому в двенадцать лет пришлось стать новым герцогом де Гизом. На похоронах, где присутствовал без преувеличения весь Париж, Анрио был мрачнее тучи. Он всё ещё не избыл собственную скорбь от потери отца – король Антуан умер несколькими месяцами ранее – поэтому совершенно искренне старался утешить де Гиза. Памятуя о том, что их отцов связывали довольно близкие отношения ещё с юности, когда оба они были претендентами на руку юной принцессы Жанны Наваррской. Тогда многие из нас ещё искренне верили, что война окончена – мирные переговоры в Амбуазе были назначены на следующий день – и как могли старались внести свой посильный вклад в установление мира. Но де Гиз поддержку Анрио грубо отвергал. Польтро торжественно четвертовали на Гревской площади под радостное улюлюканье всего католического Парижа, требовавшего крови еретиков. Части тела растащили по всему городу, не первый и не последний раз обагрившемуся кровью. Сам-то я во времена Амбуазского заговора видел ещё и не такое и потому даже скучал, а вот Анрио впервые присутствовал на такого рода казнях. Он стоял навытяжку, но его стремительно бледнеющее лицо в какой-то момент стало настолько зелёным, что я заволновался – да, я то и дело отвлекался от истошно орущего смертника, предпочитая наблюдать за любимым другом. Который всё же выдержал зрелище до конца, но после ускользнул в уборную и не выходил оттуда подозрительно долго. Де Гиз, от которого тоже не укрылась эта слабость Анрио, смерил его презрительным взглядом и обвинил в малодушии и трусости – «как и все гугенотские мрази, способные лишь на подлый удар в спину». Я холодно осадил его, но Анрио мужественно пропустил эту откровенную провокацию мимо ушей, лишь сжал побелевшие кулаки и попросил у меня разрешения удалиться. Первое время он, задетый таким отношением де Гиза, пытался объяснить ему, что ни в чём не виноват – но очень скоро прекратил эти попытки. Де Гиз, пылающий слепой ненавистью и к тому же подзуживаемый своей матерью, отказывался от какого-либо диалога, и единственным способом избежать ссоры было прекращение контакта. Но это оказалось не так-то легко, поскольку они посещали один коллеж – где учителям чуть ли не ежедневно приходилось сначала пресекать их словесные ссоры, а вскоре и вовсе разнимать – потому что терпение Анрио рано или поздно должно было закончиться. Он перестал сдерживаться, и потасовки «двух Генрихов» вскоре стали обыденностью. Их не останавливали даже физические наказания – а учителя в коллеже, в отличие от сердобольных воспитателей, розги не жалели. В итоге оба постоянно ходили побитыми, и я очень переживал за Анрио, даже шёл на жертвы, отменяя порой партию игры в мяч, чтобы ему не приходилось сжимать ракетку распухшей от розги ладонью. На одном из весенних семейных пикников я как-то заигрался с собаками и не заметил исчезновения Анрио, но вскоре ко мне подбежала испуганная Марго вся в слезах, умоляя меня «остановить побоище». Заклиная поторопиться, всегда спокойная сестричка даже потянула меня за рукав, сбивчиво объясняя, что «Генрихи дерутся насмерть». Опасения её были небезосновательны: в тот день они отмутузили друг друга на славу. Де Гиз больше недели ходил с шарфом на шее, скрывающим синяки, и говорил осипшим голосом – в драке «этот наваррский недомерок» прыгнул на него сзади и чуть не задушил. Сам Анрио, в свою очередь, получил несколько сильных пинков в живот, так что врачи прописали ему постельный режим из-за крови в моче и помятых рёбер. На меня эти драчуны, к слову, даже внимания не обратили, когда я громовым голосом велел им прекратить. Да что там – их едва удалось растащить воспитателям и слугам, сбежавшимся на крики! С десяток взрослых крепких мужчин с трудом удерживали двоих мальчишек – окровавленных, рычащих и вырывающихся в попытке добраться друг до друга. Такого я не видел даже на охоте, где животные, бывало, рвали друг друга в клочья. И сколько я ни увещевал их, сколько ни напоминал, что их отцы сражались бок о бок в том же Руане, прикрывая друг другу спины и отдавая дань уважения – всё было напрасно. Ведь отцы теперь мертвы, и сыновьям они не указ. Я чувствовал себя оскорблённым из-за подобного неповиновения, но куда больше меня пугал этот стремительно нарастающий раздор. Полчаса пытал Марго на предмет того, кто из Генрихов ударил первым – но она так юлила, что сразу стало ясно: она всецело на стороне де Гиза, и дело вовсе не в его «тяжёлой утрате». К тому времени она окончательно прекратила свои безуспешные попытки сделать Анрио своим «паладином» – а вот новоиспечённого герцога де Гиза и заставлять не нужно было: он увивался за нею сам. Попутно заново очаровав и Александра, быстро забывшего историю с несостоявшимся лотарингским похищением. После долгих мучительных размышлений я рискнул обратиться за советом к матушке – и не прогадал. Она, с одной стороны, порядком подустала от нападок вдовствующей герцогини де Гиз, требовавшей правосудия то над семейством Колиньи, то над самим Теодором де Безом – рискуя разрушить еле-еле установленный хрупкий мир. С другой – опасалась, что об этом раздоре прознает тётушка Жанна, которая оказала ей «высокое доверие по воспитанию первого принца крови», каковым являлся Анрио. Поэтому она сделала юному де Гизу строгий выговор, пообещав в случае повторения «столь неразумных действий» отлучить его от общества королевской семьи. Узнав об этом, Марго наградила меня испепеляющим взглядом и в отместку отчитала бедолагу Анрио за «неподобающее для принца крови поведение», когда мы с ней пришли его навестить. Он лишь покорно кивал, глядя на неё так жалостливо, что моё сердце обливалось кровью. Но сестрица была равнодушна к этим огромным серым глазам. Лишь скривилась, фыркнула и молча удалилась, напоследок мстительно хлопнув Анрио по лбу своим молитвенником. Но он не особо расстроился: показал ей в спину язык, а когда за ней закрылась дверь – как ни в чём не бывало улыбнулся мне и принялся расспрашивать о новостях. Итогом стал такой же показной мир, как и между католиками и гугенотами в целом: из коллежа де Гиз вскоре ушёл, а при дворе он теперь вообще не разговаривал с Анрио, лишь молча ему кланялся, обдавая холодным презрением. Но следом за ним так себя начала вести и Марго – и это мне совершенно не понравилось: ведь я питал надежду вскоре выдать её за Анрио замуж! Сам же потенциальный жених тоже перестал искать общества «этой задаваки» после одного некрасивого случая: первым встретив Марго в приёмной в день её именин, он с улыбкой протянул ей апельсин, а она проигнорировала его, пройдя мимо. В поисках утешения он увлёкся юной фрейлиной из матушкиной свиты, и я решил временно отложить брачные планы. Тем более, что вскоре нам стало не до детских обид и уж тем более не до празднеств: восьмилетний Эркюль тяжело заболел оспой – да так, что врачи всерьёз опасались за его жизнь. Анрио, сам проболевший всю прошлую осень, не только горячо молился по канонам своей новой веры, но и прилежно водил Марго на молебны, которые матушка заказывала во здравие младшего сына. Внутрь он не входил, опасаясь вызвать новый раздор, но смиренно ждал нас у входа. Я же, против обыкновения, не оборачивался ежеминутно, чтобы посмотреть, чем он там без меня занят, а лишь мрачно смотрел в пол: вместо слов молитв на языке вертелся только греховный ропот. Тогда я уже знал, что моя наивная вера в собственные богоданные целительные способности не имела под собою никаких оснований: те больные, которых ко мне приводили по церковным праздникам и которые якобы получали исцеление от «касания рук помазанника Божия», на самом деле уже находились на пути к выздоровлению. Да, язвы на их телах были настоящими, но далеко не угрожавшими их жизни. Прежде чем допустить этих «болящих» пред светлые монаршие очи, врачи тщательно обследовали их, защищая меня от возможного заражения и от скандала, чтобы, не дай Бог, «исцелённые королём» не умерли, испортив красивую легенду. Не знаю, верил ли в какие-то свои божественные силы Анрио, как первый принц крови – но он рвался помочь любыми силами. Практически не вылезал из покоев больного, когда кризис миновал и нам разрешили его навещать. Приносил ему лакомства и показывал фокусы, чтобы развеселить. А когда Эркюль плакал навзрыд, поняв, что навек останется обезображенным – Анрио целовал его распухший, испещрённый подживающими нарывами нос и уверял, что он «самый-самый красивый». Встав на ноги, Эркюль некоторое время ходил за ним хвостиком, как заворожённый внимая мифам о подвигах Геракла, которые Анрио ему рассказывал. В результате Марго, обожавшая младшего братца, оттаяла и по отношению к Анрио и даже снова стала милостиво одаривать его своим обществом, особенно после отъезда де Гиза в Лотарингию. Как-то в перерыве между партиями игры в мяч, пока я отдыхал под тентом, потягивая яблочный сок, Анрио с Марго гуляли по одной из аллей, примыкающих к игровой площадке. А вскоре я услышал вопли, немецкую ругань и звуки борьбы и вместе с остальными зрителями устремился на шум. Представшая взору картина заставила придворных засмеяться, а меня – открыть рот от удивления: Анрио колотил караульного, который растерянно отбивался, явно боясь оказывать сопротивление принцу и при этом не зная, как защитить от его крепких кулачков свою уже изрядно окровавленную физиономию. После тщательного разбирательства наедине с участниками побоища я выяснил, что караульный, указав пальцем на гулявшего неподалёку Эркюля, осмелился громко сказать сослуживцу, что «с такой рожей этому принцу-лягушонку теперь одна дорога – в монастырь». Швейцарец говорил по-немецки, но Марго, успевшая нахвататься от Гиза, уловила смысл его слов и тут же возмущённо пожаловалась Анрио на столь непочтительные речи. Он яростно кинулся на обидчика и успел прилично его поколотить, даже будучи совсем безоружным. Я прочитал ему лекцию о том, что не подобает так ронять своё королевское достоинство, но всё же приказал командиру примерно наказать швейцарца: выбрить ему тонзуру на голове и выпороть на глазах у всей казармы. А теперь… После той ночи Франсуа заявил, что его дружба и союз с королём мятежной Наварры более невозможны. Я всегда знал, что этот мелкий – слизняк, и не стоит даже мизинца Анрио. Подумать только: сделал ставку на Гиза и напрашивается ему в союзники – видимо, надеясь, что тот станет делиться властью и влиянием, которых добивается, чтобы держать королевскую семью в подчинении и страхе! Воистину лягушачий мозг. Впрочем, плевать я хотел на этого глупца. Главное, что Марго теперь никуда не денется от своего мужа, а значит де Гиз в итоге проиграл ту детскую войну! И будь я проклят, если он получит Анрио! Неровное горячее дыхание обжигает мне пальцы. Дрожащие губы на моём запястье такие сухие, что я испуганно предлагаю ему выпить ещё воды. – А может, хочешь вина? Он отчаянно мотает головой и отстраняется, так и не подняв глаз. Сидит, понуро опустив плечи, поглаживая дремлющего Актеона таким бездумно-равномерным движением, что меня одолевает страх. Страх того, что он, похоже, подошёл к пределу своей выносливости и сейчас имеет все шансы сломаться прямо у меня на глазах. Страх от осознания, сколько всего разом на него навалилось: смерть матери, принятие королевского титула, свадьба, резня, отречение… И какой бы ужас от происходящего ни испытывал я сам – наверняка это лишь отголоски того, что приходится переживать ему! Причём прямо в эту минуту… За стеной слышатся приглушённые голоса, говорящие по-немецки, затем звонкие удары древками алебард по мраморному полу – меняется караул. Актеон приподнимает голову, но убедившись, что ничего интересного не происходит, лениво тявкает пару раз и укладывается обратно. А вот Анрио настороженно прислушивается и сжимает рукоять висящего на боку кинжала. Поза становится напряжённой, как у готового к прыжку зверя, а глаза полны решимости продать свою жизнь как можно дороже. Но ведь я давно уже строго запретил убивать кого-либо в пределах дворца… Неужели они посмели ему угрожать по пути сюда?! Внезапно вспоминаю рассказанную мне на днях начальником караула сплетню о таинственной скоропостижной смерти одного из офицеров, который якобы был отравлен по подозрению в том, что являлся тайным гугенотом. И понимаю, во-первых, что методы избавления от неугодных ограничиваются лишь фантазией убийцы – а во-вторых, что Анрио отказался от ужина со мной вовсе не из-за своего фальшивого раскаяния. Должно быть, подобные сплетни вкупе с назойливыми слухами о причастности итальянских врачей матушки к внезапной кончине королевы Жанны заставили его думать, что следующий на очереди – он сам. И самое ужасное то, что ему совершенно нечего противопоставить окружившим его врагам, ведь он остался совсем один! Его любимая матушка, наставник, командир, водивший его в первый бой – все мертвы, а немногие выжившие объявили предателем и отвернулись от него. Из возможных союзников теперь есть лишь Марго и… я. Я, третий день прохлаждающийся в кровати – в то время, как проклятый де Гиз держит в ужасе весь Париж! Сколько убийств ещё нужно этому упырю, чтобы утолить свою жажду мести?! Ведь Гаспар уже мёртв, а принцы Бурбоны дали согласие перейти в католичество! Мы же договорились, что он их не тронет, так что за игру он продолжает вести за моей спиной?! И почему матушка всё ещё ему потворствует?! Неужели не видит, что он ещё опаснее своего отца – который хотя бы был хорошим полководцем, а не просто жадным до крови мясником?! Гром и молния! Нужно срочно вставать с постели и разобраться в их замыслах! Не дать им окончательно лишить меня контроля над собственным королевством! И единственного верного и любимого союзника и брата в придачу! На кой чёрт – прости, Господи! – мне нужен вот этот вот тощий дёрганый франт с безумной ухмылкой и заострившимися скулами?! Это не мой Анрио! Мой весёлый, загорелый, с ямочками на щеках и не вздрагивает от каждого прикосновения! Да, и заодно узнать бы, какого дьявола творится в покоях Марго, что бедный муж готов быть заколотым, лишь бы не возвращаться в «раковину» своей «жемчужины»! Надо бы завтра прогуляться туда потайным ходом… А сегодня… Я медленно успокаивающе глажу Анрио по спине, мельком удивившись, как сильно выступают позвонки даже через одежду. Он с минуту сидит не шевелясь и, кажется, даже не дышит, затем всё же медленно выдыхает – шумно, как кузнечные меха – и наконец разжимает пальцы, выпуская рукоять кинжала. Рука бессильно падает на одеяло, чуть задев бок Актеона, который на этот раз не реагирует, продолжая спать. Я беру всё ещё подрагивающую ладонь Анрио и переплетаю его холодные и влажные пальцы своими. – Никто не причинит тебе вреда! – горячо уверяю я его, встряхивая за руку для пущей весомости. – Верь мне! Я король Франции! Я, а не он! Пока я жив, ты под моей защитой! Клянусь чем хочешь… Свободной рукой нашариваю молитвенник, засунутый между подушкой и спинкой кровати, достаю его и уже собираюсь произнести торжественную клятву – но Анрио вдруг сверлит заинтересованным взглядом изображённого на обложке Доброго Пастыря с посохом и сидящей у его ног овечкой. – Зажарить бы её… – еле слышно мечтательно вздыхает он, и я, тут же забыв о клятве, не могу удержаться от смеха: вот это мой Анрио! Который даже на краю адовой бездны будет шутить так, что рассмешит самого дьявола! – Обожаю тебя! – совершенно искренне признаюсь я, чмокаю его в моментально порозовевшую щеку – и сам тут же смущённо краснею от собственной откровенности. Сгребаю его в объятия – так поспешно, что мы сталкиваемся носами и весьма чувствительно стукаемся лбами. Он тихонько шипит сквозь зубы – не будь я столь близко, вряд ли бы уловил этот еле слышный звук – и мягко отстраняется. Вроде как для того, чтобы поблагодарить меня за комплимент положенным целованием руки – но я, осенённый внезапным подозрением, запускаю дрожащие пальцы в густую волну волос, осторожно убираю её вверх – и холодею: на его лбу огромный кровоподтёк – впрочем, уже начинающий желтеть. А вот и причина смены причёски. Но кто посмел поднять на него руку?! Неужели проклятый де Гиз?! И чем били? Явно тупым предметом… Прикладом аркебузы? Я внимательно осматриваю рану, осторожно ведя кончиком пальца по краю синяка, и вдруг замираю от внезапной мысли. Смерть Христова! Я ведь только что поклялся, что никто не причинит ему вреда – а теперь вижу это! Почему он всё время заставляет меня нарушать собственные обещания?! Вольно или невольно – но он постоянно делает из меня клятвопреступника! – Кто?! – встряхиваю его за плечи с силой, неожиданной даже для меня самого. – Кто тебя ударил?! – Никто… – словно через силу выдавливает из себя Анрио, поводя плечами в попытке высвободиться. – Я всё равно дознаюсь, – подчёркнуто-спокойно говорю я. – Прикажу пытать весь Лувр, так что отпираться бессмысленно. Лучше признайся сейчас. – Умоляю, не надо никого пытать! – Анрио отшатывается, в серых глазах на мгновение мелькает ужас, но он быстро овладевает собой. – Я… я сам… – тихо признаётся он, опустив глаза и уставившись в одну точку. – Это… вышло случайно. От неожиданности отпускаю его плечи – не удержавшись напоследок от лёгкого успокаивающего поглаживания. Действительно, мне на ум сразу пришёл самый худший вариант – но ведь на деле могло произойти всё что угодно: он мог упасть с лошади, случайно стукнуться ракеткой во время игры, наткнуться на мебель в темноте… Или даже слишком усердно бить поклоны в молитве. С него станется пытаться таким образом досадить дяде-кардиналу и выставить его дураком! Терзаемый любопытством узнать истинную причину травмы, я нетерпеливо тормошу его за плечо, но через минуту, убедившись, что подробностей не дождусь, осторожно уточняю, выбрав наиболее вероятный вариант: – Упал? Это немудрено – учитывая его талант к падениям на ровном месте и поиску приключений… не только на голову! Однако, судя по его виду, говорить об этом ему хочется ещё меньше, чем о своих церковных подвигах. Но правила этикета требуют неукоснительного ответа на вопросы короля, и он кивает. – Можно сказать и так, – тяжело вздыхает и еле слышно добавляет: – На дно бездны отчаяния… А ведь красивый образ, чёрт побери! Уж не скрыт ли в нём и поэтический талант? Как бишь там у Ронсара? И буря грозная, и кораблекрушенье, И беспощадный бой, сулящий пораженье, Досада жгучая, что не даёт уснуть, Отчаянье, клинок направившее в грудь, Измена суженой, имения утрата, Проклятие отца, потеря друга, брата, Обида лютая, опала без причин – И тысячи других напастей и кручин. Короче говоря, всё лихо и всё горе, Что стережет людей на суше и на море… Очередная голодная рулада из чужого живота заставляет меня встрепенуться и вспомнить о делах более насущных, чем поэзия. Мельком умилившись тому, как странно устроен человек: вот он уже готов принять мученическую смерть за веру и отпустить душу в райские кущи – а плоть продолжает требовать своё. И мой священный долг сюзерена – удовлетворить эти вполне законные требования. Даже помимо воли самого вассала. Который наверняка ляжет голодным из чистого упрямства и глупого страха – и будет полночи урчать животом. Впрочем – похоже, мы будем заниматься этим на пару. Потому что впервые за долгое время я с удивлением ощущаю, как желудок сжимается от лёгкого голода. Святой Боже, я уж думал, что более никогда не захочу есть! Солнечный южный мальчик в очередной раз сотворил чудо. И я должен отплатить ему как минимум тем же. Медленно тянусь рукой к этой бедовой каштановой голове и запускаю в гриву всю пятерню, как мечтал уже целую вечность. С удовлетворением отмечаю, что помадой вымазана лишь часть волос, спереди уложенных красивой волной – которую я, впрочем, уже успел привести в совершенный беспорядок. С наслаждением ерошу чуть повлажневшие от пота кудри пальцами, зачёсываю их назад, отводя пряди с пострадавшего лба, целую ушиб и дую на него, красиво всколыхнув несколько завитков. Анрио не противится, лишь вопросительно смотрит на меня – видимо, не решаясь прервать молчание. – Закрой глаза… – заговорщицки шепчу я. Он пару мгновений колеблется, но в конце концов выполняет мою просьбу. Я с полминуты позволяю себе полюбоваться на него – когда ещё представится возможность побыть наедине и так близко! – затем, с трудом отведя взгляд от подрагивающих ресниц, запускаю руку под подушку и достаю золотую бонбоньерку с резной крышечкой. В ней я храню своё самое любимое лакомство – кусочки дыни, сваренные в меду. Днём я как раз велел принести свежих – в надежде, что хоть сладости порадуют меня. Но и они ощутимо отдавали горечью. Была ли это горечь моей вины? Вот сейчас и проверим. Приоткрыв крышечку, краем глаза замечаю, что Анрио хоть и сидит неподвижно, повинуясь моей просьбе – но ноздри еле заметно трепещут, а брови сосредоточенно хмурятся. Охотничий инстинкт не спрячешь. Быстро достаю двумя пальцами цукат и закрываю бонбоньерку, не давая одуряющему аромату дыни выдать мой замысел раньше времени. С трепетом подношу к искусанным губам. Ладони мгновенно потеют: чувствую себя ловчим, приманивающим слишком осторожного зверя – в кои-то веки не для того, чтобы вспороть ему живот! Как только конфетка касается сухих губ – серые глаза поражённо распахиваются. Я с лёгкой укоризной качаю головой: упрямец снова ослушался меня! Но я готов простить ему и не такое – за то, что он ест у меня с рук. Как делал я сам в день нашего знакомства. Анрио медленно смакует конфету – столь сосредоточенно, словно это и вправду последняя трапеза приговорённого к смерти – и по лицу его растекается выражение блаженства. Сглатывает и я, как заворожённый, слежу за движением его кадыка – ощущая, как рот наполняется тягучей сладкой слюной. Как тогда…