Дынно-яблочный спас

Деревья, растущие здесь, Растут из древних корней. Аквариум – Яблочные дни

Жаркое лето 1561 года, полностью изменившее мою жизнь, уже клонилось к закату. Сен-Жермен-ан-Лэ, куда переехал двор после моей коронации двумя месяцами ранее, был роскошным замком моего раннего детства и одним из немногих мест, где я бывал по-настоящему счастлив. Теперь же я вернулся туда уже не дофином, а королём Франции – который, естественно, не мог позволить себе прежнюю беззаботность. И хотя с назначением Антуана Наваррского регентом я был избавлен от необходимости постоянно присутствовать на бесконечных совещаниях – всё равно упрямо продолжал высиживать ежедневные заседания в Королевском Совете. Изо всех сил пытаясь вникнуть в обсуждаемые вопросы – во исполнение своей наивной мечты стать сильным и справедливым королём. Но как я ни старался – мало что понимал, не поспевая за стремительно менявшейся политической и религиозной обстановкой. Если кардинал де Гиз был прав и смена веры для меня означает потерю короны – почему матушка покровительствует протестантам? Почему принц Конде, которого полгода назад должны были казнить, теперь не только возвращён в Совет, но и позволяет проводить в своих апартаментах протестантские проповеди? Почему моим регентом назначен король Наваррский, который с весны уже дважды успел сменить веру, тем самым вызвав гнев представителей обеих конфессий?! Да, он первый принц крови – но могу ли я доверять ему? И если не он – то кто мог бы стать королевским наместником до моего совершеннолетия? Почему я не могу взять в советники доброго Гаспара де Колиньи, чтобы править самостоятельно уже сейчас? От всех этих загадок моя детская голова шла кругом – сначала метафорически, но когда в один из дней я лишился чувств в душной зале, врачи единогласно нашли у меня переутомление, грозящее осложниться нервным расстройством. Тогда король Антуан впервые нёс меня на руках – где я и очнулся по пути в свои покои, недоумевая, что это за давно забытое ощущение твёрдого, но тёплого плеча под моей щекой. После смерти короля моего отца меня так обнимала лишь Мадлон. Осознав произошедшее, я так смутился, что вжался горящим лицом в чужой бархатный дублет, а король Антуан успокаивающе погладил меня по волосам и завёл непринуждённую беседу о чрезмерно жаркой погоде. Тронутый его деликатностью, я лишь согласно мычал в нужных местах, боясь расплакаться – но именно с того случая лёд между мной и «господином регентом» был сломан. Некоторое время я усердно соблюдал постельный режим, предписанный мне врачами, наслаждаясь покоем и обществом Марго, с которой мы могли часами сидеть рядышком на кровати, держа на коленях какой-нибудь огромный фолиант и увлечённо листая его. Сестричка, учившаяся тогда читать по-древнегречески, жаловалась на вздорность и невежество мальчишек, которые в огромном количестве ходили за нею по пятам, но совершенно не разделяли её увлечения старыми книгами. Брат же наш Александр, хоть и любил чтение, но предпочитал общество матушкиных фрейлин с их итальянскими амурными романами. И лишь со мной Марго могла отвести душу, обсуждая поэмы Гомера и мифы о богах. Но через несколько дней из-за моей «чрезмерной бледности» мои врачи и воспитатели стали настаивать на необходимости прогулок, и гувернантки Марго были с ними солидарны – поэтому нас обоих начали выводить во двор. Сначала едва ли не силком, но свежий воздух действительно пошёл на пользу моему здоровью – и вскоре я уже с удовольствием гулял по саду, отпустив свиту и одевшись поскромнее, чтобы никто не опознал во мне короля и не досаждал бесконечными поклонами. Жалел лишь о том, что после смерти старшего брата Франциска мне теперь некого сопровождать на охоту, которая меня точно обрадовала бы больше. Двор был занят подготовкой к открытию Генеральных Штатов и грядущим религиозным дебатам. Для этого в замок ежедневно прибывали всё новые гости, дети которых беспрепятственно бегали по саду – видимо, их выпускали туда, чтобы они не путались под ногами. И хотя мне было интересно издалека смотреть на них, ощущая себя так близко к своему народу – остаться сторонним наблюдателем не удалось. Они заметили меня и начали упорно предлагать мне присоединиться к их глупым забавам: бестолковой беготне, дракам на палках и лазанью по деревьям – а всё перечисленное у меня не очень-то получалось. Я был хорош в верховой езде, игре в мяч и кольца, но вот мои успехи в фехтовании пока что были весьма скромными – всё же шпага была ощутимо тяжелее ракетки, и у меня быстро уставала рука. Стрельба давалась чуть легче, но использование арбалетов и огнестрельного оружия в саду было строго запрещено – во избежание случайных ран. Оставалась охота, которую я лишь начинал постигать, усиленно изучая пособия и трактаты. К ловчим птицам меня пока подпускать опасались, а вот на псарню я порою заглядывал, заранее присматривая себе собак для будущих выездов. И сейчас парочка гончих могла бы сослужить мне хорошую службу, но напрасно я искал в саду хоть одного зверька, которого мог бы загнать, впечатлив дураков-мальчишек – вся живность попряталась от их гвалта. Король Антуан клятвенно обещал устроить для меня большую показательную облаву на кабана, чтобы научить меня всем охотничьим премудростям – но его постоянно отвлекали какие-то «важные семейные дела», вникать в которые у меня не было никакого желания. Хватало того, что последствия его любвеобильности портили мне жизнь уже сейчас: в компании придворных мальчишек, высмеивавших мою неловкость и неуклюжесть, особенно старался Шарль де Бурбон – бастард, которого король Антуан нагло прижил от Красотки Руэ прямо под носом у своей благочестивой жены, моей тётушки Жанны! И ещё посмел дать ему то же имя, что носил я! Но план мести в моей голове пока никак не мог созреть. В тот день я случайно забрёл в самый дальний уголок сада, где меня сразу окутало одуряющим яблочным ароматом: мальчишки, висевшие на раскидистой яблоне гроздьями, сбивали созревшие плоды вниз, а я стоял внизу и тоскливо вздыхал, завидуя их ловкости. Не то что бы я так уж сильно любил яблоки… Мне эти фрукты всегда казались слишком «бедняцкими» – по выражению Марго, обожавшей изысканные яркие апельсины. Но в тот момент я остро мечтал оказаться именно на этой яблоне и самостоятельно сорвать с неё именно эти плоды – исключительно для того, чтобы обойти остальных и показать им, кто здесь король не по титулу, а по сути! Но мерзкий Шарль, который, казалось, взял все самые худшие черты от обоих родителей, периодически высовывая смеющуюся рожу из зелёных ветвей, обзывал меня «сопливым недотёпой» и показывал мне язык. Я знал, что чернь имела обыкновение высмеивать меня из-за слёз, которые я не смог сдержать во время своей коронации в Реймсе, и внутри меня кипела обида, но расплакаться, а тем более позвать слуг, раскрыв свою личность, значило подтвердить правоту насмешников, и я мужественно терпел. Мысленно четвертуя обидчиков и мечтая о том времени, когда окончательно вырасту и смогу уезжать охотиться один. И в какой-то момент, словно из ниоткуда, рядом со мной появился незнакомый мальчишка, на лету ловко поймал яблоко, сбитое кем-то сверху, и с хрустом откусил. – Спасибо, приятель, неплохое! – крикнул он куда-то вверх, и заметив мой ошарашенный взгляд, протянул надкусанный плод мне. – Не веришь? Попробуй сам! Кстати, я Анри! – и сияюще улыбнулся. Но необходимости в этом само-представлении не было: стоило ему заговорить – как я сразу догадался, что это и есть знаменитый принц Наваррский, о котором мне за завтраком взахлёб рассказывали слуги. Сын короля Антуана и тётушки Жанны, прибывший накануне вместе с матерью из Парижа, где, по слухам, наравне с протестантскими пасторами вёл публичные диспуты с католическими епископами! Их сопровождение ко двору и было тем самым «важным семейным делом», заставившим господина регента отлучиться. Но этого лохматого мальчишку, одетого в замшевый костюмчик, уже изрядно потёртый на локтях и коленях, принять за принца крови можно было с большим трудом – а значит он, как и я, стремился остаться неузнанным. За несколько лет до этого я видел его совсем крохой, когда его родители впервые привезли его ко двору, и король мой отец, усадив его к себе на колени, предложил ему в жёны Марго – которую тогда больше интересовали апельсиновые пирожные с подноса на противоположном краю стола. Обычно-то ей доставалось не так много сладкого – гувернантки всё боялись, что «вырастет толстушкой», да и сыпью она покрывалась с пугающей регулярностью. Но на праздничном приёме никто особо не стоял надзирателем над детьми, вот она и решила воспользоваться случаем. А поклонников среди мальчиков у неё хватало и без этого выскочки. «Нитего так дефтёнка! – с минуту понаблюдав за измазанной апельсиновым джемом потенциальной невестой, вынес свой вердикт карапуз, важно кивнув кудрявой головкой. – Вкусное любит – знатит, хаёсая! Зенюсь!». Эта беседа, пересказанная на все лады и постоянно дополняемая всё новыми подробностями, вызвала умиление всего двора, а король Антуан ходил павлином. Но у меня идея подобного союза сразу вызвала какое-то иррациональное отторжение, а когда матушкины фрейлины принесли на хвосте очередную сплетню о том, что у себя в Беарне этот трёхлетка уже вовсю бегает за дворовыми девчонками, я пришёл в ужас: и этому деревенщине отец пообещал мою изящную сестричку?! Да он и говорить-то нормально ещё не умеет! И шепелявит, потому что не все зубы выросли! Но я, как всегда, оказался в меньшинстве: от принца все были в восторге, хотя с трудом его понимали – по-французски он разговаривал с ужасным акцентом. Как смеясь поведал король Антуан, прежде остальных малыш выучил два главных слова: «красивая» и «вкусное», и нагло ими пользовался, называя первым всех встречных дам, чтобы получить от них второе. Оказалось, что в деревенском замке, где он рос, его не слишком баловали деликатесами, поэтому теперь он с удовольствием поглощал изысканные сладости, которыми придворные его охотно потчевали и без просьб. Причём не только дамы, так что он купался во внимании всё время своего пребывания при дворе и покидал его с заметно округлившимися щёчками. Теперь, по прошествии нескольких лет, его речь была уже намного более грамотной, хоть и не идеальной – явно постарались учителя. А вот пары зубов по-прежнему не хватало. Но это не мешало ему сыпать чистой латынью – к моему глубокому изумлению, грызть яблоки и заливисто хохотать. Слава Богу, не надо мной – более того, с минуту послушав доносившиеся из густой листвы выкрики Шарля, Анри нахмурился и строго велел ему извиниться, но получив в ответ лишь высунутый язык, молча взял с земли яблоко и метко запулил им в моего обидчика – да так, что тот свалился с дерева и долго ревел, держась за лоб, где вскочила внушительная шишка. По счастью, он ничего себе не сломал, но ушибся и испортил одежду, измазав её землёй и травой, и вдобавок намочив штаны со страху. И пока я наслаждался зрелищем униженного врага, а мой спаситель разглядывал его с брезгливой жалостью – тот, уязвлённый смехом своих приятелей, которым, кажется, было всё равно, над кем глумиться, всхлипывая, грозился пожаловаться матери, «знатной придворной даме», и отцу, «могущественному королю далёких земель», который даровал ему должность епископа. Анри на это лишь резонно ответил ему, что Господь нелицеприятен и потому наказал его за злословие над ближним – и это он ещё не знал, кого и от кого защищает! Впрочем, когда я представился – то был слегка разочарован и даже задет тем, что моё происхождение не произвело на Анри должного впечатления. При виде его удивлённо поднятых бровей у меня даже закралось подозрение, что он принял нас с Шарлем за врунов, стремящихся устрашить противника и выдумывающих для этого несуществующих знатных родственников. Но остальные мальчишки мгновенно побледнели и принялись наперебой кланяться и извиняться. Затем подхватили под руки испуганного Шарля и потащили его прочь, «пока не поймали и не выпороли». Анри лишь смеялся и издевательски кричал им вслед, что настоящие воины не бегут с поля боя! Оставшись со мной наедине, Анри несколько минут разглядывал меня с нескрываемым любопытством, изрядно смущая своими глазищами, но пока я раздумывал, что бы такого ещё сказать, дабы заставить его оказать мне положенные по этикету почести – он придирчиво оглядел лежащую на земле гору яблок, и выбрав самое спелое и румяное, с улыбкой протянул его мне. И даже рукавом обтереть не забыл. Добавив, что пришёл сюда именно для того, чтобы «найти что-нибудь вкусное», а то «у взрослых на столе одно мясо, которое невозможно есть без чеснока»! И пока я глупо хлопал глазами, припоминая, смел ли кто-нибудь из гостей когда-либо жаловаться на скудность королевского стола, Анри сбегал в огород, откопал на грядке дыньку и ловко взрезав её маленьким ножичком – который, вообще-то, предназначался для заточки перьев! – угощал ею меня, забавно сетуя на то, что она водянистая и кислая. Вытирая своим рукавом мой подбородок, когда по нему тёк липкий сок, и поднося кусочки своими грязными смуглыми ручонками прямо к моему рту. Ошарашенный таким вопиющим нарушением этикета, я даже забыл о сопротивлении и послушно откусывал, давясь сочной мякотью и вяло размышляя, что будет, когда о произошедшем узнают наши родители. Но Анри словно уже забыл о своей мимолётной расправе с Шарлем и весело трещал, в подробностях рассказывая мне о тонкостях сбора урожая на юге и своих любимых рецептах беарнской кухни, которые он намеревался вытребовать у местных поваров. Стало ясно, что он попросту не знает о наличии сводного брата, что было вполне логично: благочестивая тётушка Жанна с большой вероятностью держала сына в неведении относительно похождений отца. Но при дворе так любили смаковать подробности любовных приключений господина регента, что Анри так или иначе узнал бы о них – это был лишь вопрос времени. Я колебался, сказать ему или нет – поскольку чувствовал себя в силах ввести его в курс дела более деликатно, чем это сделали бы придворные сплетники. Но так и не успел, потому что стоило в саду появиться дамам, как внимание Анри моментально переметнулось на них. Это была целая процессия, состоявшая из принцесс всех знатных семей и их придворных дам. Позади маячили мои слуги и воспитатели, всё ещё опасающиеся вмешиваться без позволения, но наблюдавшие издалека. Я понял, что дам привели именно они – в надежде уладить возможный детский конфликт и при этом не доносить его до матушки, которая наверняка устроила бы им нагоняй за «ненадлежащий надзор за королём». Убедившись, что со мной всё в порядке – на лицах сестёр я прочитал слишком уж явное облегчение! – дамы ожидаемо принялись крутиться вокруг Анри, умиляясь от его стараний угостить их «самым вкусным». Клод охотно подыгрывала этим неловким детским попыткам ухаживания, принимая и нахваливая фрукты, а моя сводная сестра Диана де Монморанси, не имевшая детей, увлечённо щебетала с малышкой, которая оказалась инфантой Наваррской. Ещё под ногами путалась девочка по имени Жанна, ровесница Анри, которая была одета довольно просто в сравнении с инфантой, но при этом панибратски звала его «Наваррой» и бесцеремонно вытирала своим платочком его липкие руки. Одна Марго не поддавалась всеобщему восхищению, брезгливо воротя носик от кусочков дыни – лишь искоса разглядывала своего потенциального жениха с плохо скрываемым любопытством. Но и она оказалась предательницей: когда дамы, подобно волне, подхватили Анри, закружив пёстрым водоворотом блестящих платьев, и увели – а он даже не оглянулся! – она клюнула меня в щеку и убежала вслед за ними. Из последних сил сдерживая обиду, я движением руки отпустил свою свиту, и некоторое время молча стоял, пристально глядя на остатки фруктов. Понимая, что совершенно не хочу отдавать их кому бы то ни было на съедение или, того хуже, на выброс. Поэтому героически съел всё, а потом весь вечер и половину ночи маялся животом. Выслушивая причитания кормилицы и ворчание воспитателей из-за «компрометирующего короля поведения». На состоявшемся днём позже официальном представлении двору в Анри совершенно ничего не осталось от вчерашнего сорвиголовы: он был одет как настоящий принц и держался с поистине королевским достоинством – что, как я отметил краем глаза, впечатлило Марго не меньше, чем меня. Однако в тот момент, когда королева Жанна, сделав реверанс, потянулась поцеловать меня в лоб – Анри незаметно подмигнул мне из-за её спины, заставив мои щёки запылать. И благополучно забыть о том, что я, вообще-то, зол на него за его побег из сада! А во время речи прибывших с королевой протестантских пасторов, которой я внимал, сидя на роскошном кресле-троне, я вдруг почувствовал знакомый сладкий аромат, а ухо защекотало чужое дыхание – это Анри незаметно подкрался ко мне сбоку, юрко проскользнув сквозь толпу взрослых, и заговорщицки шепнул, что «уж сегодня-то дыня будет что надо», потому что он «заставил садовников найти самую сладкую». Никогда ещё мне не требовалось столько усилий, чтобы сохранить невозмутимость и не обернуться – но остаток речи я ловил себя на том, что с нетерпением жду окончания приёма. На следующий день в честь прибытия гостей состоялась грандиозная мистерия, после которой со мной случился один из самых сильных моих приступов ярости – причём повод для него, на первый взгляд, казался пустячным: поздно вечером, в узком семейном кругу, мой младший брат Александр начал недовольно ныть на тему того, что на представлении между ним и Марго был посажен принц Наваррский, разбив их дружную пару – «и они нагло перешёптывались и передавали друг другу дольки апельсина!». Вспоминая позднее этот эпизод, я так и не понял, кого взревновал больше: любимую сестричку или нового друга – но в любом случае, в тот вечер досталось всем. Кроме Анри, которого с нами не было. К утру немного придя в себя, я ужасно испугался, что он узнает о случившемся – так, что даже расплакался, но в этот раз врачам и матушке удалось быстро успокоить меня и не допустить повторения приступа. Было принято решение не выносить произошедшее за пределы королевских покоев – благо, при первых признаках грозы накануне матушка быстро среагировала и молниеносно отослала прочь всех слуг, могущих разнести сплетни по дворцу. К моему счастью, торжественная часть приёма гостей закончилась, и все занялись подготовкой предстоящих религиозных дебатов в Пуасси – так что я мог спокойно отлежаться, сославшись на небольшое переутомление, и никого не принимать. Ближе к вечеру жар окончательно спал, тошнота прекратилась, но сил читать ещё не было – поэтому я просто лежал, наслаждаясь тишиной, нарушаемой лишь далёкими звуками труб – как вдруг в открытое окно что-то влетело, почти бесшумно приземлившись на пушистую медвежью шкуру, расстеленную возле кровати. Подавив первый порыв позвать камердинера, я с минуту растерянно хлопал глазами, глядя на лежащее в тёмной шерсти яблоко – но в конце концов, терзаемый любопытством, осторожно выбрался из-под одеяла. На трясущихся от слабости ногах добрался до окна – и невольно отшатнулся: над карнизом возвышалась лохматая темноволосая голова Анри, а цепкие смуглые ручонки держались за подоконник. Я в ужасе хотел позвать на помощь – ведь он сорвётся и разобьётся! – и уже даже набрал воздуха в грудь, но Анри испуганно зашипел, умоляя меня не выдавать его и торопливо объясняя, что умеет лазать даже по отвесным скалам – что ему какой-то второй этаж замка! Я послушно замолчал и помог ему забраться на подоконник, вцепившись мёртвой хваткой в ткань его потёртой замшевой курточки. Затем – ощутив какой-то неожиданный прилив сил, позволивший мне передвигаться по комнате гораздо более проворно – закрыл входную дверь опочивальни на задвижку и занавесил окно полупрозрачной шторой. Таким образом сюда могла войти лишь Мадлон, которую я тоже отправил отдыхать. Чуть запыхавшийся от подъёма и возбуждения Анри подался ближе ко мне, дыша на меня странной смесью запахов острого чеснока и горького апельсина, и вполголоса поведал, что при дворе ходят слухи о моём нездоровье, но ему было отказано в просьбе меня навестить – поэтому «пришлось пойти на штурм». И пока «глупые взрослые спорят, какая религия лучше, словно не знают, что Господь един!» – он «принёс своему королю вкуснятины, которая поможет выздороветь». И под моим изумлённым взглядом принялся выгружать из карманов румяные яблоки, попутно шутливо жалуясь, что «сегодня без дыни: в карман не влезла, а руки заняты». На мой робкий вопрос, откуда он узнал о месторасположении моих покоев, Анри заговорщицки подмигнул, поманил меня пальцем, и отодвинув штору, указал на садовые качели чуть поодаль, где сидел в одиночестве мой младший братик Эркюль. Он тискал маленькую разодетую в шелка собачку, но при виде наших высунутых из окна голов оживлённо замахал ручкой. Я кивнул ему в ответ, не забыв приложить палец к губам – про себя подивившись, как быстро мой новый беарнский приятель нашёл себе сообщника и осведомителя. Но вслух счёл нужным предупредить Анри, чтобы он не слишком-то доверял Эркюлю, потому что этот мелкий – тот ещё ябеда. Повезло, что вчера он заснул до начала моего приступа – но, судя по словам Анри, слухи всё же просочились. Пока я напряжённо размышлял, кто из слуг мог проболтаться, Анри сообщил ещё одну неожиданную новость: «Александра и Маргариту увезли в Амбуаз, чтобы дать им увидеться с их любимой заболевшей гувернанткой». В этом надуманном предлоге явно угадывался изобретательный ум матушки, всеми силами старающейся не допустить возможной напряжённости между гостями и своим любимым сыном. Но моё облегчение от того, что Анри не узнает об истинной причине моей болезни, оказалось гораздо сильнее, чем огорчение отъездом Марго или ревность к раздражающему младшему брату. Сидя на подоконнике и то и дело сталкиваясь коленями с Анри, я с неожиданным аппетитом уплетал спелые яблоки, чувствуя, как сладкий сок наконец-то перебивает мерзкий кислый привкус желчи, стоявший в горле. Любовался отблесками заходящего солнца, которые играли на каштановых волосах Анри, подсвечивая их рыжим – прямо как у его отца, которого за глаза величали «лисом» – правда, в последнее время всё чаще прибавляя эпитет «потасканный»… Но Анри от этого не становился менее очаровательным! Сначала он словно вскользь похвалился тем, что полтора года назад ему позволили ехать в свите моей сестры Елизаветы, когда король Антуан торжественно провожал её до границы с Испанией, чтобы передать венценосному супругу Филиппу. А потом вдруг смущённо признался, что нынче утром Марго перед отъездом – «втайне от Александра!» – подарила ему апельсин и строго запретила есть чеснок. Как и следовало ожидать, он всё же не удержался – «очень уж вкусные рёбрышки сегодня подают!» – но впредь пообещал стараться «ради своей прекрасной невесты». Именно в тот момент я с удивлением понял, что идея стать с ним одной семьёй через его брак с Марго больше не вызывает у меня внутреннего протеста! Окончательно расчувствовавшись, я торжественно объявил Анри, что отныне буду называть его «Анрио» – той же формой ласкового имени, какую я придумал и для Марго. Он, казалось, совсем не удивился – лишь важно поклонился и поблагодарил за честь, но предательски зардевшееся лицо озарилось счастливой улыбкой, а глаза засияли. Затем он внезапно насторожился, услышав шум из каморки Мадлон, и суетливо засобирался, бормоча, что если его поймают, то ему несдобровать. Я грустно кивнул: расставаться не хотелось, но ещё меньше хотелось для него наказания – после столь приятного визита, каковым меня не порадовал никто из членов семьи! Глядя, как он ловко спускается по наружной стене и спрыгивает на траву, я почувствовал, что по моим щекам текут слёзы. Дынно-яблочный месяц нашей дружбы странным образом совпал с дебатами в Пуасси и заставил меня забыть обо всём на свете. Ни до, ни после при дворе не было такой семейной идиллии и единения противоборствующих партий. Даже уязвлённое самолюбие Александра удалось успокоить обещанием его скорого брака с инфантой Наваррской! Эта трёхлетняя девочка, получившая своё имя в честь моей матери королевы, была сущим ангелочком и пришлась ему весьма по душе. Обожавший её король Антуан подарил ей ослика, на котором она ездила «словно Господь наш в Иерусалиме», а Александр благоговейно держал этого ослика под уздцы, прилежно читал Новый Завет с комментариями Кальвина, пел псалмы на французском и вырезал из золотой бумаги королевские лилии, чтобы затем прикрепить их к небесно-голубому платьицу девочки. К тому времени я уже плотно оседлал короля Антуана и перебирать пальцами его волосы казалось чем-то совершенно естественным, но лишь тогда я начал замечать, что он как-то неправильно пахнет – не яблоками и дыней, а помадой и духами, причём каждый раз разными: один день жасмином, второй – розами, а иной раз вообще удушливой сиренью. Загадка разрешилась довольно быстро – сплетники просветили, что король Антуан крутил шашни одновременно с супругой маршала де Сент-Андре, госпожой де Люстрак и какой-то парижской мещанкой, при этом продолжая регулярно навещать Руэ, состоявшую в свите моей матушки – так что вскоре по запаху, исходящему от его кожи и волос, я точно знал, с кем он был прошлой ночью. И тогда я понял, что под внешним безупречным фасадом брак наваррской четы неумолимо трещит по швам. Ибо единственной женщиной, которую этот распутник не удостаивал ночными посещениями, была королева Жанна – но её, впрочем, тогда уже гораздо больше интересовали религиозные споры, чем супружеские. Под её влиянием все мы понемногу начали проникаться простотой и благородством новой веры, приверженцы которой выгодно отличались от фанатичных Гизов или коварных итальянских советников матушки. Да, все эти добрые католики прекрасно справлялись со своими обязанностями – но были совершенно не теми личностями, на которых мне хотелось походить! Первый же день дебатов, где я непременно должен был присутствовать, восседая на трибуне в окружении католических прелатов и докторов богословия, ознаменовался скандалом: стоявшим в противоположном конце зала за парапетами протестантским служителям не позволили сесть. Королева Жанна и её приближённые отреагировали незамедлительно, в знак солидарности поднявшись, и оба юных принца последовали их примеру. Анрио сначала тянул руку, порываясь что-то сказать, затем молча вертел головой по сторонам, но постепенно, видимо, проникшись серьёзностью стоявшего рядом кузена, притих и несколько часов почти не шевелился, молча сжимая ладонь матери – что для такого непоседы было настоящим подвигом. Глядя на его решительно нахмуренные бровки, я еле сдерживал слёзы, периодически кидая на сидевшую рядом матушку умоляющие взгляды, но она всякий раз строго качала головой. Когда эта пытка закончилась, и стороны обменивались протокольными любезностями, я, воспользовавшись тем, что матушка отвлеклась на беседу и последующие показательные объятия с тётушкой Жанной, протиснулся к Анрио, которого стоявший рядом на одном колене Гаспар де Колиньи ласково гладил по голове – король Антуан на открытии дебатов отсутствовал под предлогом «обеспечения безопасности мероприятия», но все знали, что он просто как мог увиливал от необходимости открыто принимать чью-либо сторону. Поэтому почётная обязанность присматривать за принцем выпала адмиралу. Заключив Анрио в порывистые объятия, я горячо зашептал, как горжусь его выдержкой и пообещал отказаться от католицизма, когда начну править самостоятельно! Гаспар незаметно сделал мне знак молчать – видимо, опасался, что моё неосторожное обещание услышит назойливо маячивший за моей спиной граф де Гонди. Затем он почтительно поцеловал край моего плаща и мягко напомнил мне Евангельскую притчу о сеятеле, пообещав, что настанет время, когда Свет Истины растопит чёрствые сердца и все добрые французы будут жить в мире. А до тех пор я, как мудрый и великодушный правитель, могу даровать обеим партиям равные права в отправлении культа, вследствие чего мне не нужно будет делить своих подданных на католиков и протестантов. И Господь обязательно меня благословит, вознаградив победами во славу Франции. Анрио же, тем временем успевший нахально усесться на так кстати подвернувшееся рядом колено, потёр ладонью животик, своим урчанием почти перекрывавший шум в зале и деловито заявил, что «проповедями сыт не будешь». Гаспар с притворной строгостью возразил, что «Хлеб Божий и пища духовная есть Сам Господь», на что Анрио капризно наморщил носик и милостиво согласился на хлеб, «только если его поджарят и натрут чесноком – а лучше намажут дынно-яблочным вареньем!». Гаспар осуждающе покачал головой, но было видно, как он гордится мальчиком. Я же в тот момент готов был бросить к его ногам все фрукты королевского сада! Бросать было что: урожай той осенью выдался богатым, но Анрио неизменно хранил верность яблокам и дыне, и никакие попытки Марго приучить его к апельсинам не дали результата. Он охотно принимал из её рук ярко-оранжевые плоды, ему нравилось использовать их в качестве метательного снаряда, но не залога благосклонности «Прекрасной Дамы» – любовь к чесноку всякий раз побеждала, и уязвлённая этим Марго – к тому же отчаянно ревнующая охладевшего к ней Александра – неожиданно начала оказывать знаки внимания сыну Франсуа де Гиза, юному Генриху де Жуанвилю, которого до сей поры считала туповатым драчуном. Жуанвиль довольно плотно общался с Александром – они посещали один коллеж – и тоже был недоволен произошедшей в нём резкой переменой. Увлёк его лживыми речами и обещаниями весёлой жизни в компании старшей сестрички Клод, которая ждёт его, стоит лишь согласиться покинуть королевский двор с его «неправедной политикой» и отправиться в Лотарингию. Однако случайно выведавший эти намерения камердинер уверил, что в случае несогласия Гизы планировали увезти Александра силой – дабы, держа его в заложниках, влиять на матушку и тем самым перетянуть её на свою сторону. Как бы неприязненно я ни относился к младшему брату – но узнав о кознях против него, пришёл в ярость: снова похитить члена королевской семьи?! И эти заговорщики ещё смеют в чём-то обвинять протестантов?! Дело вовремя замяли, удалив от двора главных зачинщиков – Гизов, которые, впрочем, продолжали возмущаться «торжеством ереси», постепенно объединяя в свои ряды ультра-католическую знать. Масла в огонь подливали испанские послы, недовольные нашими «кощунственными» играми, хотя ничего предосудительного мы не делали! Анрио всего-то «одолжил у сестрички ослика на полчаса»… Тёплая осенняя погода и игры на свежем воздухе в приятной компании сделали своё благое дело: моё здоровье ощутимо улучшилось. Врачи удивлённо качали головами, но не могли нарадоваться моему румянцу, улыбке и аппетиту. Бульоны и грудные отвары остались в прошлом, теперь я с удовольствием поглощал жаркое с чесноком и спелые фрукты и пил молоко безо всяких неприятных последствий, а из рук Анрио спокойно жевал даже сорванную прямо с грядки зелень и стебли зелёного лука – к вящему неудовольствию Марго, которая начала уворачиваться от моих поцелуев, протягивая вместо этого руку, почему-то всё чаще пахнущую духами, а не вымазанную чернилами. Даже редкие вспышки ярости уже не укладывали меня в постель на несколько дней – достаточно было немного покричать, что-нибудь разбить и поплакать – и полностью оправившись через час-другой, я спешил к Анрио, который обеспокоенно ждал меня в приёмной, и мы бежали на тренировку или на площадку для игр. Изредка – если я всё же ощущал слабость – просто гуляли в саду, стараясь избегать толпы шумных мальчишек. Шарля де Бурбона среди них, к слову, уже не было – он таинственным образом исчез, хотя Руэ по-прежнему оставалась при дворе, да и я ни от кого так и не услышал ни слова о произошедшем в тот день. Однако рано или поздно эта идиллия должна была закончиться: ноябрьская резня в Каоре, унёсшая жизни тридцати протестантов, сделала дальнейшие переговоры невозможными. Я понял, что Гизы не отступились, а напротив, собрались с новыми силами, заручившись поддержкой Рима и Мадрида. И матушка, опасаясь столь грозных противников, начала постепенно сдавать позиции в борьбе за религиозное равноправие. Угроза безопасности её любимого сына оказалась для неё страшнее любых гражданских смут. Она заменила всех наших учителей и воспитателей, отличавшихся хоть какой-то степенью религиозной радикальности, на умеренных – в основном, по своему обыкновению, на итальянцев. Позиция короля Антуана была мне не до конца ясна: то ли он просто примкнул к более сильному на данный момент большинству, то ли действовал назло жене, то ли преследовал какой-то иной личный интерес – но он вдруг начал поднимать в Королевском совете тему запрета протестантского культа. Однако его топорные попытки явно уступали дипломатии канцлера л’Опиталя – да и матушка всё же не желала отдавать власть целиком в руки католической знати, и ей нужен был противовес. Она перестала открыто поддерживать протестантизм, но по-прежнему лояльно относилась к тётушке Жанне – запретив ей, однако, пытаться склонять к новой вере Александра и Марго. При этом матушка всячески поощряла мою дружбу с Анрио – видимо, в попытке привязать его ко двору как можно крепче. И упоённый этим обстоятельством, я старался не думать о том, что рано или поздно мне тоже придётся сделать выбор в пользу одной из религий – и вне зависимости от моего решения, обязательно найдутся недовольные. Советников я тогда слушал вполуха, считая минуты до конца заседания, когда смогу стремглав помчаться на тренировку вместе с Анрио или отправиться с ним же на охоту, которую теперь регулярно устраивал для нас его отец. Мы делали успехи, а Анрио даже посвящал свою добычу Марго, бросая к её ногам пушных зверьков. Но сестричка морщилась, заявляя, что от него «несёт псарней», и демонстративно закрывала лицо веером. Восьмилетие Анрио мы также встретили на выезде в Блуа, где впервые ночевали в одном шатре. Но насладиться уютной близостью с ним мне не удалось: «третьим лишним» оказался наш общий пёс по имени Гастон. Я даже успел пожалеть, что поддался на уговоры Анрио завести собаку, которая могла бы «защищать от недоброжелателей» – памятуя о том случае в день нашего знакомства. И хотя с тех пор никто больше не осмеливался дразнить меня – я решил, что в этом есть смысл и поручил псарям подобрать мне подходящую собаку. С Гастоном мы ежедневно гуляли по саду, и этот предатель в итоге гораздо больше полюбил Анрио, чем меня! Поэтому я временно потерял интерес к собакам и начал заранее активно готовиться к тому времени, когда можно будет начать выезжать с ловчими птицами, а уж в соколиной-то охоте я обязательно превзойду Анрио! Также Анрио настаивал на усиленных тренировках по фехтованию для меня и даже вызвался быть моим постоянным партнёром. Король Антуан всецело одобрял эту инициативу сына и назначил нам для этой цели опытного наставника. Главным моим стимулом для регулярных упорных занятий стало нежелание и здесь терпеть постоянные поражения от Анрио – мальчишки, заметно уступавшего мне не только в возрасте, но и в росте! Но я строго запретил ему поддаваться мне – впрочем, это было излишним, ибо сам засматривался на его ловкие движения и регулярно пропускал удары. Анрио забавно качал головой, хмурил бровки и отчитывал меня за «мечтательность». Знал бы он, о ком именно я мечтал… Зима в том году наступила поздно и была довольно мягкой, но Анрио во время наших игр в снежки всё равно старательно укутывал меня в меховой плащ, натягивал мне до бровей тёплый берет и следил, чтобы мои перчатки всегда были сухими. Сам же он совершенно не боялся ни холода, ни сырости, а снегу радовался так бурно, что и у меня самого улыбка почти не сходила с лица. Я то и дело замирал, украдкой любуясь, как ветер треплет его кудри, как он ловит языком снежинки и вытирает влажной перчаткой разрумянившееся от лёгкого морозца лицо. В груди становилось тесно и горячо – но в кои-то веки это не было симптомами болезни. Пока мы с Анрио веселились на Рождественских балах и ярмарках, я почти не появлялся в Совете, а когда праздники всё же закончились, и я вынужден был вернуться к своим обязанностям – то пришёл в ужас: король Антуан словно задался целью сорвать январские обсуждения грядущего эдикта о веротерпимости. Я не мог понять, какая муха его укусила. Пользуясь отсутствием Конде, который всегда горячо поддерживал протестантскую королеву, но теперь счёл за благо удалиться от двора после возвращения Гизов, он начал принуждать супругу «отринуть ересь» и вернуться в католическую веру, причём в выражениях не стеснялся, пару раз публично унизив её. Это потрясение вкупе с холодной зимней погодой крайне негативно сказались на её здоровье: она слегла с тяжёлым бронхитом. Недолгое время врачи даже опасались за её жизнь, но по счастью, кризис миновал. Как-то вечером, разделавшись со своими скучными королевскими обязанностями, я хотел сделать сюрприз Анрио, внезапно появившись прямо перед ним. Он проводил почти всё время в покоях матери, даже занимаясь там с учителями и пасторами – и мне его ужасно не хватало. Пользуясь своим высоким дозволением входить в любые помещения, я подгадал время, когда все проживающие в замке протестанты ушли слушать вечернюю проповедь в часовню, и прокрался в приёмную наваррских покоев, велев сопровождающим меня гвардейцам охранять вход. И почти сразу услышал знакомые голоса регента и тётушки, разговаривающих на весьма повышенных тонах. Ссора, похоже, затянулась, потому что король Антуан уже обильно перемежал разумные доводы бессмысленной руганью, как это бывало на заседаниях Совета. Как мне удалось уловить, суть конфликта заключалась в том, что королева Жанна, несмотря на нездоровье, посетила церемонию причащения в апартаментах Конде, да ещё и потащила туда детей. При этом на днях она отказалась присутствовать на крещении сына испанского посла и не пустила Анрио. Папский нунций отчитал за это именно короля Антуана, и тот перешёл к прямым угрозам отлучить жену от церкви и лишить её владений, если она не одумается. – Если бы у меня по одну руку было всё моё королевство, а по другую – мой сын, я скорее утопила бы их обоих в морской пучине, чем отступилась бы от веры! – голос королевы Жанны был поразительно твёрд, хотя она явно чувствовала себя неважно, то и дело срываясь на кашель. Но решительно горящие глаза и гневный румянец не оставляли сомнений в том, что свою угрозу она выполнит. А меня заставили малодушно пожалеть о своём визите без доклада: превращать вечер в очередную религиозно-политическую баталию не хотелось совершенно. Я был уверен, что передвигался бесшумно, да и крики ругающихся заглушали любые звуки, но малышка Катрин, стоявшая чуть поодаль за портьерой, вдруг обернулась в мою сторону, и её глаза, блестящие от сдерживаемых слёз, испуганно расширились. Анрио поблизости видно не было. Я прижал палец к губам, сделав Катрин знак молчать – она, похоже, оцепенела от страха, потому что лишь молча кивнула – и торопливо вышел. Пока я медлил в приёмной, размышляя, куда подевалась гувернантка инфанты – внутрь вбежали, держась за руки, Анрио и та самая «малютка Жанна», старшая подружка и наперсница Катрин. Они были взлохмаченными и мокрыми – видимо, играли снаружи в снежки. Я невольно усмехнулся – Анрио, если над ним не довлел родительский авторитет, бесстыдно предпочитал проповедям мирские забавы, особенно если в них участвовали дамы. Я снова почувствовал необъяснимую неприязнь к этой девчонке, но сейчас гораздо важнее было не дать погаснуть сияющей улыбке Анрио – поэтому я, недолго думая, увёл его «прогуляться перед сном», избавляя от зрелища ссорившихся родителей. Сен-Жерменский эдикт, который я торжественно подписал вопреки воле Парламента, к моему ужасу, возымел обратный эффект и стал яблоком раздора для всего двора. Матушка, вынужденная ежедневно выслушивать претензии испанских послов, стала раздражающе сварливой и постоянно перепиралась с королём Антуаном, не позволяя ему удалить от двора королеву Жанну. Она рассчитывала при её посредничестве заключить альянс с вождями протестантов для противостояния Гизам – но Гаспару с братьями вскоре пришлось покинуть двор после ужасной ссоры с Монморанси, который едва ли не отрёкся от родства с ними. В этой обстановке постоянной грызни единственной моей отрадой оставался Анрио. В стремлении отвлечься мы с ним затеяли строительство снежной копии нового замка – двор в то время находился в Фонтенбло – а по вечерам сидели у весело потрескивающего камина в моих покоях, пили горячий компот из яблок и дыни и читали друг другу жизнеописания великих героев прошлого, мечтая повторить их подвиги. Когда пару раз Анрио, разморённый теплом, засыпал, уткнувшись кудрявой макушкой в мягкую спинку кресла, я застывал столпом, не решаясь позвать его воспитателя, ожидающего снаружи. Весна началась с резни в Васси, после которой герцог де Гиз стал героем всей католической знати. В ответ на это гугеноты начали собирать вооружённые отряды на подступах к Парижу. Матушка планировала укрыться в Орлеане с помощью Конде, поэтому до конца пыталась удержать тётушку Жанну при дворе, но под давлением Франсуа де Гиза отказалась от этой затеи. Он просто не оставил ей выбора, заявив, что гугеноты хотят взять в заложники королевскую семью – в действительности же сделал это сам. Пришлось покориться, ибо лишь так можно было избежать открытого военного столкновения. Войска Гизов заняли Фонтенбло, а мы отправились в Париж. Король Антуан, посчитав, что «с протестантизмом покончено», воспользовался этой победой и под угрозой развода велел супруге покинуть двор. В конце марта она с дочерью и свитой отправилась в Вандом. Бледная, вся в чёрном, она словно сошла с гравюр, изображающих раннехристианских мучениц – что и продемонстрировала, под страхом лишения наследства запретив Анрио даже помышлять о смене веры. Удручённый отъездом обожаемой матушки и напуганный её скорбным видом малыш тогда впервые расплакался и горячо пообещал быть верным протестантом. Стоявший рядом король Антуан сверлил их тяжёлым взглядом, но промолчал, а вечером напился до беспамятства. Через несколько дней протестанты заняли Орлеан – и как мы выяснили, не последнюю роль в этом сыграло обращение королевы Жанны, выступившей перед принцем Конде и гугенотским командованием с призывом не терять боевого духа в борьбе за веру и не сдаваться. Шутка ли – из Женевы её поддерживал сам Кальвин, а уж его-то авторитет для неё был куда сильнее мужниного! Похоже, она возомнила себя едва ли не новой Жанной д'Арк – а на суровых вояк подобные экзальтированные дамочки всегда действовали безотказно. Когда несколько городов один за другим не просто открыли ворота гугенотам, но и водрузили на башнях протестантские штандарты – стало ясно, что войны не избежать. Анрио скучал по матери, сестре и подружке Жанне, поэтому стал проводить больше времени в компании матушки и её фрейлин, соперничая за их внимание с Александром. А я искренне не мог понять, что он находит в компании этих дур – как будто вкусности нельзя получить у поваров, а развлечения – на ристалище! Сидеть среди надушенных жеманных кукол и выслушивать их сплетни и дурацкие любовные стишки – ронять своё королевское достоинство! Но даже Марго, ранее предпочитавшая уединённые посиделки за книгами, теперь явно тянулась к ярким придворным красавицам. В ней просыпалась женщина, но тогда я вряд ли был способен это осознать. Католическое духовенство и знать, обрадованные ссылкой королевы Жанны, уже потирали руки, предвкушая, как сделают из «сына еретички» доброго католика. Но их ждал неприятный сюрприз: Анрио вовсе не собирался плясать под их дудку и во исполнение обещания, данного матери, отказывался идти к мессе под разными предлогами. Тогда я впервые поразился его изворотливости и умению стоять на своём, не вступая при этом в открытую конфронтацию с явно превосходящим его противником, так что весь двор с искренним интересом наблюдал за развитием этого конфликта, гадая, что хитрый мальчуган придумает на этот раз. А вот король Антуан был полной противоположностью Анрио в дипломатических вопросах, и не в силах совладать с ним, стал ещё более невыносим. Нет, по отношению к королю его манеры оставались безукоризненными, но я прекрасно видел, как он удручён своей неспособностью договориться с собственным сыном – так что спустя какое-то время самообладание начало ему изменять: он стал ввязываться в ссоры и драться на дуэлях, а на тренировках по фехтованию, за которыми я любил наблюдать, любуясь его хищной грацией, усердствовал гораздо больше необходимого. Видя всё это, матушка благоразумно решила поручить не в меру ретивому регенту муштру королевской охраны, которая с началом войны была удвоена. Это позволяло «избавиться от излишков боевого духа без вредных последствий для государства», да и для собственной репутации – после того, как король Антуан едва не заколол кинжалом бедолагу Брантома, посмевшего сделать комплимент Руэ. Я по достоинству оценил этот способ вымещения чрезмерной агрессии и впоследствии успешно им пользовался – предпочитая, однако, военным тренировкам охоту и игры, а позже и кузнечное ремесло. Анрио, прекрасно чувствовавший настроения отца и заметивший, что на ристалище тот перестаёт «читать религиозные нотации», старался не отставать от него в физических упражнениях: ежедневно играл со мной по нескольку партий в мяч, загонял на тренировках лошадок, а затем до позднего вечера упражнялся с оружием, пока уже откровенно не подкашивались ноги. Именно тогда на трибуны начали регулярно сбегаться толпы, чтобы посмотреть на него, и отнюдь не только дамы. Мне даже показалось, что в какой-то момент между отцом и сыном возникло негласное соревнование за внимание зрителей. Я с тревогой наблюдал за Анрио – сам-то выдыхался намного быстрее, но с площадки не уходил – неохотно отрываясь от зрелища прилипших ко лбу кудряшек лишь когда наступала пора идти на вечернюю мессу. Когда воспитатели уводили его, пошатывающегося и насквозь мокрого, но не забывающего отсалютовать мне шпагой напоследок – король Антуан лишь ворчал, но скорее одобрительно, чем сердито, а я не мог сдержать улыбку, прекрасно понимая, что физическая усталость – лишь очередной, пусть и вполне весомый, предлог увильнуть от посещения собора. О матери Анрио никогда прямо не спрашивал, но то, как отчаянно он ждал весточки от неё, выдавали его полные надежды глаза, с какими он встречал каждую почтовую карету и каждого гонца, особенно если тот был одет в чёрное. Но вся корреспонденция из Вандома проходила через короля Антуана, который запретил сыну даже упоминать о матери. Вдобавок он отослал его прежнего наставника, к которому Анрио был очень привязан. Мальчик не жаловался и встречал все испытания улыбкой, но после нашей ежедневной конной прогулки всякий раз заглядывал в стойло ослика сестры, чтобы угостить его и погладить – что яснее всяких слов выдавало надежду на возвращение Катрин. После Пасхи, потеряв надежду уговорить Анрио «по-хорошему», король Антуан решил сменить тактику: велел новым наставникам сына заставлять его зубрить католические догматы – видимо, надеясь, что постепенно он ими проникнется – а за неповиновение наказывать его розгой. Но пару-тройку ударов крепкий малыш переносил с лёгкостью, а на более суровую порку учителя сами не решались, идя за разрешением к отцу – и это в итоге лишь оттягивало время наказания, чего и добивался Анрио. Ко времени их возвращения успевающий выполнить свою «дневную епитимью», переписав трижды «Верую» на латыни – и даже без единой помарки! – так что пороть вроде как было уже и не за что. Следующим испытанием для упрямого принца стало «усмирение плоти». Сначала его лишали только сладкого, постепенно делая ограничения в еде всё более строгими, и при этом не допуская поблажек в занятиях. Но выросший на простой крестьянской пище Анрио, как оказалось, при необходимости вполне мог довольствоваться «подножным кормом», перехватывая пару яблок между занятиями. Конечно, насытить его они не могли, но он не подавал вида, что голоден и не опускался до просьб и жалоб. Порой я слышал, как его животик урчит во время тренировок, заглушая звон клинков, и не в силах это выносить, бросал оружие наземь, бежал к стоящему поодаль столу с закусками и напитками и подавал ему угощения – и его наставники, не смея перечить воле короля, лишь хмуро взирали на это издалека. На своё девятилетие Марго попросила Анрио о «самом благодатном и душеполезном подарке» для них обоих – посещении праздничного молебна в её честь. Он моментально сделал влюблённые глаза, осыпал её комплиментами, тёплыми пожеланиями и уверениями в своей искренней привязанности, прочитал на ходу сочинённый любовный сонет на ужасном итальянском, притащил из сада охапку майских цветов, почистил апельсин – и сестрица растаяла. Наблюдавший эту сцену король Антуан, убедившись, что и женские чары здесь бессильны, сокрушённо покачал головой и шутливо воскликнул, что желал бы уже уехать на войну, лишь бы подальше от непослушного сына. – И в кого он такой упёртый?! А то вы не знали, в кого, господин регент! Юная Жанна д’Альбре точно так же шла на любые ухищрения в стремлении сорвать свою первую свадьбу, заявляя, что не может идти под тяжестью подвенечного платья, фаты и украшений – так что в конечном итоге в храм для заключения брака её внёс на руках старина Монморанси. А она его ещё и укусить умудрилась! Анрио не кусался – но острота его метафорических «зубов» не вызывала сомнений ни у кого. Как и языка – мальчишка не лез за словом в карман, и его шутки и едкие фразочки моментально становились анекдотами, при дворе их пересказывали друг другу буквально все, одобрительно смеясь или осуждающе ворча. Я невыносимо завидовал его находчивости, ибо сам по-прежнему легко терялся в диспутах, несмотря на усердные занятия с учителем риторики. А при виде дразнящей улыбки самого Анрио, который с радостью соглашался быть моим соперником на «турнирах красноречия», слова покидали мой разум окончательно, и я безбожно проигрывал. Утешало одно – каждый такой проигрыш неизменно оканчивался всеобщим весёлым смехом над шутками принца, а потому не ранил моё самолюбие. Узнав о погромах, в начале мая учинённых гугенотами в родовом замке Бурбонов-Вандом – с полного попустительства королевы Жанны – король Антуан впал в ярость. Он рычал и, потрясая кулаками, призывал на голову «этой бесноватой» все проклятия, какие только смог придумать – и это напугало меня больше, чем неслыханный гугенотский вандализм, несомненно заслуживавший сурового наказания. Когда король Антуан поклялся собственноручно задушить жену, я испуганно поёжился и торопливо перекрестился, малодушно благодаря Бога за то, что они врозь: свидетелем убийства дорогой тётушки становиться совершенно не хотелось! Пока я невольно размышлял о том, как сам выгляжу в минуты подобных вспышек, король Антуан успел настрочить гневное письмо Монлюку, где подробно проинструктировал, в какую именно крепость ему следует заточить Жанну, и на сей раз матушка всецело его поддержала, мимоходом заметив, что можно использовать это «досадное происшествие» как аргумент для отвращения Анрио от веры людей, позволяющих себе «столь безбожные деяния». Шутка ли – осквернить могилы принцев крови! Подозрительно повеселевшие Гизы тут же начали подстрекать короля Антуана развестись с еретичкой и жениться на Марии Стюарт, таким образом став королём Шотландии, которую тоже требовалось «защитить от ереси». Но эта перспектива почему-то напугала короля Антуана ещё больше – или он просто был не в силах принять столь судьбоносное решение. Вместо этого он приказал запереть Анрио в комнате и не выпускать до того, как он с ним поговорит. Затем раскидал на тренировке пятерых противников, попутно выпив полбочонка вина, разбил мишень для стрельбы и ушёл, напоследок в сердцах бросив наземь вуаль Руэ, которую по-рыцарски носил на перевязи. Остаток дня двор гудел самыми невероятными слухами и догадками – я же был занят лишь мыслями о том, как там Анрио взаперти, но навещать его матушка мне строго запретила. Король Антуан вернулся на следующее утро чрезвычайно довольный и благоухающий жасмином – значит, с Руэ он расставаться не собирается, не без удивления отметил я – и пребывал в благодушном настроении – но ровно до момента встречи с упрямым сыном. Выйдя из покоев после томительно-долгой беседы, он с тяжёлым вздохом признался, что «перепробовал всё» и неожиданно рухнул мне в ноги, умоляя меня «повлиять на этого неслуха». – Может, хоть короля он уважит, раз уж собственного отца ни в грош не ставит! Я лишь смущённо опустил глаза и тяжело вздохнул, не зная, как сообщить ему, что я уже не единожды пытался поговорить с Анрио – но всякий раз натыкался на недоумённый взгляд, словно он не понимал, чего я от него хочу. Он уверял, что всё в порядке и их «внутрисемейные дела совершенно не стоят монаршего беспокойства» – причём так искренне, что я, ослеплённый его широкой улыбкой, готов был ему поверить вопреки здравому смыслу. И не успевал опомниться, как ему удавалось меня заболтать – так что я и забывал, зачем приходил, и в итоге мы вместе шли играть на площадку или просто бегать в саду. Понимая, однако, что не имею права признать своё бессилие перед первым принцем крови, я пообещал королю Антуану «сделать всё от меня зависящее» и попросил его отпустить Анрио со мной на прогулку. Он с радостью согласился и отправил нас гулять по саду, пообещав не беспокоить. Краснота на щеке мальчика явно говорила о том, что он получил по лицу, но вёл он себя как ни в чём не бывало – так что я сдержал первый порыв броситься к нему с утешениями, в которых он, по-видимому, не нуждался. Некоторое время мы молча носились среди цветущих деревьев и клумб – хотелось дать любимому непоседе возможность размяться после суток взаперти. Земля уже прогрелась достаточно – так что, глядя на вымазанные в земле смуглые босые ступни Анрио, я впервые решился разуться и наслаждался этим необычным новым ощущением. Анрио внимательно следил, чтобы я ни обо что не поранился, и дразнил меня рассказами о морских берегах, усыпанных тёплым песком, где можно не только ходить босиком, но и бегать голышом – «и тебе ничего за это не будет»! Рассказывал об острове Фазанов, где побывал с торжественной делегацией несколько лет назад, о бурных горных речушках, о горячих камнях, на которых можно печь хлеб, и о целебной грязи, которой он как-то вымазался с головы до ног, чем очень напугал тётушку Жанну. До «серьёзного разговора» мы так и не дошли. После прогулки Анрио помог мне вымыть ноги в фонтане – что, к слову, строго запрещалось моим же собственным указом. Но мне было плевать на это очередное нарушение наглого мальчишки – я смотрел куда-то в сторону, силясь изгнать из воображения святотатственные картинки с Марией Магдалиной, омывающей ноги Христа. Затем Анрио благоговейно припал к моей лодыжке губами – и у меня резко закружилась голова. Должно быть, от пристального взгляда на льющуюся воду. Опасаясь упасть, я потянулся обнять Анрио, но он замотал головой и уткнулся лбом в мои колени. Затаив дыхание, я положил ладонь на его макушку, чуть нагретую солнцем – и в голове стало удивительно пусто. Ни единой мысли, лишь мерное журчание водяных струй фонтана. Я чувствовал, что мог бы сидеть так всю вечность, зарывшись пальцами в эти мягкие кудряшки, но тёплая влажность, которую я ощутил на голой коже своих ног, заставила меня взять Анрио за плечи и чуть отстранить его от себя, чтобы проверить, не прячет ли он слёзы. Его глаза были сухими – однако продолжать разговор он не спешил, бездумно водя кончиком пальца по цветной мозаике бортика фонтана, и не реагируя на отдалённые звуки музыки и взрывы смеха с майской поляны, где всё ещё веселились придворные. Это было столь непривычно для весёлого мальчика, что я, в попытке расшевелить его, принялся оживлённо расписывать грядущую летнюю охоту, на которую мы отправимся сразу после капитула королевского ордена имени Святого Михаила. На этих словах Анрио резко вскинул голову, и его отчаянно-ищущий взгляд ожёг меня так, что я растерянно замолчал на полуслове, вопросительно глядя на него. Хочет мне о чём-то рассказать? Получил дурные вести из Вандома? Расстроен из-за конфликта с отцом? Решился попросить защиты у короля от столь неприемлемого по отношению к принцу обращения? В тот момент я был готов дать ему всё, чего бы он ни пожелал – но он молчал. Молча натянул на меня чулки, на удивление ловко справившись с многочисленными лентами и шнуровкой. Молча проводил меня в залу для заседаний Совета. Молча встретил после обеда на ристалище и во время тренировки и игры ограничивался лишь необходимыми репликами. И так же молча поклонившись, удалился, когда за ним пришёл его наставник. А вечером того же дня, во время обязательной церемонии королевского отхода ко сну, король Антуан торжествующе сообщил, что его сын дал согласие пойти на мессу. – Ваше Величество, вы поистине всесильны! И почему я раньше не догадался попросить вас?! Я так и не понял, что заставило Анрио передумать – но, посвящая его в рыцари ордена, был до неприличия, до одури счастлив. Его присяга на верность католической вере и клятва умереть за своего короля заставили моё лицо пылать так, что Амбруаз встревоженно поинтересовался моим самочувствием. Но я никогда не чувствовал себя более здоровым! Просто скучал по Анрио – на протяжении недели, совпавшей с переездом двора в Венсенн, мы виделись с ним лишь мельком, и всё это время король Антуан радостно вещал мне, что мальчик «проводит дни и ночи в молитвах и усердно внимает наставлениям прелатов, готовясь к столь важной церемонии». На пиру после официальной части Анрио торжественно выпил молодого яблочного вина, которое ему было позволено в честь праздника, благосклонно принимал поздравления, затем обыграл всех в кольца и до вечера водил хороводы – словом был, как обычно, шумным и весёлым, но я всё равно не мог избавиться от смутного ощущения беспокойства, потому что мне никак не удавалось поймать его взгляд, а строгие правила не дали нам возможности поговорить наедине. Я уже готов был нарушить порядок проведения праздника и подозвать его к себе, но его внезапно стошнило прямо посреди зала, и его наставнику господину де Лоссу пришлось его увести. Столь неподобающее публичное осквернение королевской праздничной территории, несомненно, заслуживало порицания, но матушка лишь добродушно посмеивалась, довольная всеобщим перемирием, а король Антуан и сам был уже изрядно пьян и сидя бок о бок с маршалом де Сент-Андре, бесстыже перемигивался с его женой, пока Руэ танцевала в праздничном балете. Словно цепями прикованный к трону, я лелеял надежду заглянуть к Анрио, когда все улягутся – но к полуночи, когда праздник наконец кончился, так устал, что с трудом добрёл до собственных покоев и заснул, едва коснувшись головой подушки. Наутро Анрио был заметно бледнее обычного и отказался от традиционной конной прогулки – «как бы снова не стошнило» – так что мы просто решили пройтись пешком. Он выглядел откровенно пришибленным и в попытке вернуть улыбку на его лицо я сыпал шутками о «настоящем рыцарстве, плоды которого он теперь вкусил сполна». Он кивал и дежурно улыбался, но мыслями был явно не со мной – так что я сам чуть не расплакался, испугавшись, что в своём стремлении сделать его своим рыцарем потерял в нём кого-то большего – близкого друга и брата, которого едва обрёл. В отчаянной попытке превратить его из поверженного противника – коим он себя считал – в новообретённого союзника – каковым он являлся для меня, я успокоил его тем, что теперь он сможет сопровождать меня к мессе, а значит, мы будем проводить вместе ещё больше времени! А что может быть почётнее и богоугоднее, чем пребывание бок о бок с христианнейшим королём?! Похоже, моё красноречие в кои-то веки оказалось убедительным – ибо после этих слов Анрио кивнул, взял меня за руку, почтительно поцеловал ладонь и улыбнулся – слабо, но вполне искренне. Я испытал такое облегчение, словно с плеч моих свалился тронный зал. Моментально захотелось вознаградить его за все лишения, которые ему пришлось испытать. Наплевав на расписание, требовавшее нашего присутствия в зале для тренировок, я водил Анрио по саду до тех пор, пока на его лицо не вернулся румянец, а животик не начал громко урчать, требуя завтрака. Был разгар лета, многие фрукты уже созрели, но на землю пока не падали – и я, как более высокий, встав на носочки, дотянулся до нижней ветки, чуть пригнул её книзу, сорвал самое спелое на вид яблоко и протянул смущённому Анрио, который всё порывался помочь. Но я не позволил – почему-то в тот миг мне было очень важно добыть для него угощение самому! И я не мог сдержать глупой счастливой улыбки при виде того, как он грызёт спелую мякоть и слизывает из уголков рта сладкий сок. Добившийся своей цели король Антуан подобрел сам и всячески старался задобрить сына. Устраивал роскошные пиры с самыми изысканными лакомствами. Подарил ему берберскую лошадку и комплект подходящего оружия, велел выковать роскошные доспехи. Брал с собой на военные совещания и смотр войск – поскольку королевская армия готовилась выступать. В связи с этим матушка в целях безопасности решила разделить семью: младших братьев и Марго отправили в Амбуаз, а меня снова начали готовить к отъезду. Марго простилась с нами довольно равнодушно – казалось, что её больше печалила разлука с Жуанвилем, чем с собственным братом и будущим мужем! Но и нам было недосуг огорчаться: двор уже охватила предвоенная лихорадка, на волне которой Анрио и Жуанвиль, лишившись яблока раздора в лице сестрицы, начали вполне сносно общаться. Они оба учились военному делу под началом опытного командира. У меня даже дыхание перехватило от зрелища Анрио в военной форме, которая шла ему невероятно. Я понимал, что когда-нибудь он станет солдатом, как его отец, но меньше всего на свете мне хотелось бы, чтобы он погиб на войне. Впрочем, я искренне надеялся, что ко времени совершеннолетия Анрио мы установим мир в королевстве, и воевать ни с кем будет не нужно. Разве что с турками – но туда я его ни в коем случае не отпущу. Просто сделаю его своим главным военным советником. На женской половине Анрио бывать почти перестал – видимо, в отсутствие Александра оттягивать на себя внимание фрейлин ему было уже не так интересно. Но не успел я этому нарадоваться, как мерзавки начали бегать к нему сами – от знатных дам до кухонных девок! И добро бы они просто наблюдали за ним с трибун, восхищённо ахая и перешёптываясь – но они, осмелев, начали подбираться всё ближе. Рассыпались в комплиментах силе и ловкости принца, в награду за победу дарили ему цветки из своих петлиц и причёсок, подносили напитки и услужливо подавали вышитые салфетки – порой и сами порываясь «отереть пот с прекрасного юного чела». Лишь королевское достоинство не давало мне проткнуть их шпагой. Как-то раз я мстительно задрал одной юной фрейлине юбку кончиком шпаги, держа её на вытянутой руке. Однако Анрио, вместо того, чтобы посмеяться над моей проделкой, стремительно наклонился, как бы торопясь получше разглядеть открывшееся зрелище, пока девица, испуганно взвизгнув и отскочив, торопливо оправляла юбку. Анрио учтиво извинился перед ней, затем встал на носочки и чмокнул её покрасневшую щеку, а когда она, окончательно смутившись, убежала – обернулся ко мне и с заговорщицкой улыбкой попросил меня делать так почаще – «чтобы выяснить наверняка, у всех ли знатных дам одинаково красивые ножки». Не в силах сопротивляться задорному блеску серых глаз, я неохотно пообещал исполнить его просьбу, «как выдастся удобный случай» – но с тех пор старался не приближаться к дамам на площадке, надеясь, что и Анрио не будет уделять им слишком много внимания, чтобы надолго не отходить от своего короля. Мысль о том, что он может поцеловать ногу какой-то девки так же, как тогда целовал мою лодыжку у фонтана, отзывалась чем-то неприятным в груди. Но Венера мне благоволила, и несмотря на то, что двор с каждым днём всё больше напоминал гарнизон, я чувствовал, как моё сердце наполняется покоем и довольством. Пока однажды, вернувшись из трёхдневного праздничного турне в честь торжества Святых Апостолов, я не получил известие, расколовшее мой хрупкий мир: Анрио увозят в Монтаржи! Оказалось, что ещё зимой король Антуан, надеясь вернуть Испанскую Наварру, тайно вступил в сговор с Филиппом II, а тот потребовал взамен гарантий запрета протестантского культа. Королю Антуану предстояло лишить жену владений, да и от неё самой избавиться, заточив в крепость, и тем самым обезглавить гугенотское движение. Когда январский эдикт всё же утвердили, Филипп пообещал Антуану Сардинию, чтобы он мог стать настоящим «христианнейшим королём, а не просто бесправным мужем королевы-еретички». Но до заключения этой сделки – которая предполагала передачу Нижней Наварры испанцам! – Филипп потребовал отдать ему в заложники Анрио! От злости со мною впервые за долгое время сделался припадок: мало того, что король Антуан за моей спиной снюхался с испанцами, так ещё и подверг опасности Анрио! Чтобы мой жизнерадостный мальчик повторил судьбу короля моего отца, который ребёнком вынужден был несколько лет жить в мрачном испанском замке практически на положении узника?! Теперь же этот «защитник истинной веры» встал в пафосную позу и гордо ответил испанскому послу, что «судьба принца Беарнского находится в руках короля Франции, чьим верным подданным он является». Впрочем, в одном он был прав: я бы скорее умер, чем позволил кому-то причинить вред Анрио. Монтаржи представлялся вполне надёжным местом – им управляла герцогиня Рене, славившаяся тем, что всегда давала убежище тем, кто в этом нуждался, невзирая на титулы и вероисповедания. Она покровительствовала гугенотам, но уверяла, что «они уже перебесились», и теперь в крепости царят спокойствие и порядок. Анрио, прощаясь со мной, отчаянно храбрился, но было видно, как ему не хочется уезжать – ведь теперь он останется совсем один! С первого же дня его отсутствия я понял, что успел привязаться к нему гораздо сильнее, чем предполагал. Скучал так, что порою даже хотелось плакать от желания увидеть его. Безумно жалел, что у меня не осталось его портрета – но заставить этого непоседу позировать художникам было выше любых сил, божеских и человеческих. Поэтому меня невероятно бесили матушкины фрейлины, которые целыми днями обсуждали своих кавалеров и носили их портреты в медальонах – так что я удвоил количество издёвки и презрения в своих выпадах против этих куриц. К тому же мерзавки, словно издеваясь надо мной, все как одна зачитывались модными итальянскими романами о рыцарях, гарцующих под окнами у своих дам сердца или лазающих к ним наверх по верёвкам. Перед мысленным взором то и дело возникало сокровенное зрелище лохматой головы Анрио над карнизом, отчего в груди и животе разливался жгучий жар – жаль, что он не мог вырваться наружу и испепелить все эти книжонки вместе с читательницами! А случайно попавшее в поле зрения блюдо с румяными яблоками заставляло краснеть почти до слёз. Казалось, что при одном взгляде на меня все сразу догадаются, о чём – и о ком! – я думаю. Вскоре к неизбывной тоске прибавились странные волнительные сны, содержания которых я не помнил, но после пробуждения желание увидеть Анрио было особенно сильным. Вкупе с выматывающими королевскими обязанностями – коих стало ощутимо больше после отъезда короля Антуана в армию – всё это неизбежно сказалось на моём здоровье: снова начались частые простуды и постоянный кашель, несмотря на летнюю погоду. Я стал рассеянным и капризным – так что учителя и воспитатели вынуждены были «ослабить хватку». К тому же очень скоро стало не до занятий: двор опять вынужден был переезжать. Король Антуан в перерывах между захватом Пуатье и Тура всякий раз находил время и возможность поохотиться со мной в окрестных лесах – и я постепенно начал оттаивать по отношению к нему: сопротивляться его обаянию было практически невозможно. Видимо, поэтому покойный король мой отец и прощал ему все его выходки – и даже откровенное ренегатство. К тому же нужно было как-то получать вести от Анрио – периодически, сменяя друг друга, к королю Антуану приезжали гонцы из Монтаржи. Он отряжал для этого своих самых доверенных лиц, которые, помимо писем от герцогини и собственных наблюдений привозили коротенькие записочки, нацарапанные Анрио, и всякие мелочи – слепленных из глины зверушек, засушенные редкие цветы, оперения для стрел «королевских цветов», изготовленные им из перьев собственноручно пойманных местных птиц – которые были для меня дороже любых подарков, и я заботливо складывал все эти сокровища на дно своего дорожного сундучка. На плечах сидеть теперь было небезопасно – так я представлял собой прекрасную мишень для шальной пули или стрелы – да и гриву король Антуан остриг, не желая «завшиветь», ибо имел обыкновение проводить много времени в окопах бок о бок с простыми солдатами – так что даже удовольствия от возни в кудрях я был лишён! Поэтому он просто носил меня на руках, для верности прикрыв полой своего тяжёлого плаща. В дорогу я одевался как можно более неприметно, но всё равно носил под беретом кольчужный капюшон, а поверх колета кирасу, и от всех этих груд железа очень быстро начинал обливаться потом и задыхаться. В тот ненастный осенний день я лениво наматывал на палец золотой шнур плаща короля Антуана, уткнувшись сопливым носом в его шею, испещрённую багровыми пятнышками – которые, как я тогда наивно полагал, были укусами насекомых или следами от грубого подшлемника. Накануне в Париже заседал военный совет – значит, ночь король Антуан должен был провести с маршальшей напоследок, однако сквозь привычные уже запахи гари, железа и конского пота я отчётливо ощущал лёгкий флёр жасмина, словно он вернулся от Руэ. Но мне было лень ломать голову над этой загадкой – так что я беспечно списал её на свой насморк. Загадка, однако, разрешилась тем же вечером – и совершенно неожиданным образом. Ночевать я предпочитал в личном дормезе короля Антуана, обшитом сталью, что делало его самым безопасным убежищем кортежа. Нет, матушкин тоже был надёжен – но из-за гораздо большего размера там адски укачивало. Прилежно заглянув туда вечером и пожелав матушке доброй ночи, на обратном пути я, заигравшись с радостно скулящим Гастоном, слегка отстал от сопровождавшего меня регента, а когда нагнал его – то не поверил своим глазам: возле дормеза короля Антуана встретил один из его адъютантов – который вместо того, чтобы отдать ему честь или поклониться, кинулся ему на шею и страстно поведал о том, как соскучился за день! Король Антуан испуганно шикнул, но было поздно: я моментально узнал низкий тягучий голос Руэ – её манера с придыханием тянуть слова сводила с ума многих придворных, включая старину Брантома. Король Антуан быстро окинул взглядом периметр, но я успел спрятаться за одним из стоявших рядом обозов – не в силах, однако, удержаться от подглядывания. Не заметив слежки, король Антуан облегчённо выдохнул, пошло шлёпнул «адъютанта» пониже спины и настойчиво подтолкнул к дверям кареты, шёпотом выговаривая за безрассудство. Когда Руэ исчезла внутри, я одобрительно погладил послушно молчащего Гастона, взял его за ошейник и непринуждённо вышел из своего укрытия. Лёжа без сна и боясь даже пошевелиться, дабы не привлечь лишнего внимания, я растерянно размышлял, знает ли о генеральском «адъютанте» матушка, всегда строго следившая за тем, чтобы её фрейлины неукоснительно соблюдали приличия и не компрометировали себя открытой внебрачной связью со знатными аристократами, особенно обременёнными семьёй. Но после долгих размышлений я решил всё же никого об этом не спрашивать, а молча понаблюдать – рассчитывая, что если Руэ сбежала с королём Антуаном тайно, то теперь у меня есть чем его припугнуть, и в случае необходимости я смогу использовать этот козырь. По пути из успешно взятого Буржа было решено заехать в Монтаржи, поскольку срочный гонец оттуда сообщил, что Анрио пытались похитить. Схватить злоумышленников не удалось – мальчик был начеку и сам спугнул их – но скорее всего, это были шпионы королевы Жанны, которая благополучно ускользнула от Монлюка и теперь намеревалась любой ценой вернуть сына, лишив тем самым супруга козырей в переговорах с испанцами. Вопреки своей давней клятве сражаться лишь за веру, она была полна решимости бороться за Наварру и вовсе не собиралась жертвовать ни своим королевством, ни его наследником. От этой новости у меня потемнело в глазах, и я опять впал в ярость, закончившуюся глубоким обмороком. Очнулся всё в том же дормезе, где у изголовья моего сидел слуга, то и дело смачивавший мне губы и протиравший лицо влажной тряпицей. Я в который раз наивно сделал вид, что не узнаю Руэ – которая, надо сказать, без краски на лице действительно выглядела весьма непривычно. Но, к моему удивлению, эта утончённая дворянка оказалась достаточно расторопной и легко переносила все тяготы походной жизни, скрашивая их и для своего царственного любовника. Я нетерпеливо отстранил её руку и преодолевая головокружение, приподнялся – в твёрдой решимости по приезде в Монтаржи забрать Анрио с собой, поскольку умеренность герцогини Рене ставила под сомнение её способность защитить мальчика от происков гугенотских шпионов. Оглядевшись по сторонам и не найдя взглядом короля Антуана, я приоткрыл решетчатое окошечко и опасливо выглянул наружу, надеясь, что он, как обычно, скачет рядом – но с удивлением убедился, что мы уже приехали и стоим во дворе! Видимо, слуги опасались переносить меня, пока я без сознания – либо же рассчитывали, что остановка будет недолгой. Не слушая робких возражений, я пулей выскочил из кареты, и обгоняя слуг и охрану – откуда только взялись силы?! – ринулся по коридорам замка, то и дело оглядываясь по сторонам в надежде увидеть Анрио – ведь до него уже наверняка дошла весть о нашем приезде! Так и не встретив его по пути в главную залу, я растерянно направился на знакомые голоса матушки, герцогини и короля Антуана, которые при моём появлении как-то притихли. В ответ на моё требование привести Анрио мне сбивчиво объяснили, что мальчик болен корью, и прямо сейчас его осматривает мой личный врач. Король Антуан уставшим голосом попросил меня не подходить слишком близко к дверям комнаты его сына и вошёл к нему, прижав к лицу смоченный душистым уксусом платок. Ошеломлённый известием, я испуганно прижался к матушке и спрятал лицо в складках её накидки. Корь! Одно упоминание этой жуткой болезни заставило меня оцепенеть, ибо от неё умер один из моих старших братьев вскоре после моего рождения. Приёмная была жарко натоплена, но меня колотила дрожь, и я отказывался уйти прежде, чем узнаю, каково состояние Анрио. Выйдя через несколько бесконечно долгих минут, король Антуан мягко уверил меня, что его сын идёт на поправку, но быстрый озабоченный взгляд, который он кинул на матушку, напугал меня. Я понял: они намерены скрыть от меня истинное положение дел, чтобы заставить меня ехать дальше. Не тратя времени на просьбы, я кинулся к двери, но король Антуан молниеносно перехватил меня. Смутно помню, как бился в его стальной хватке, крича, чтобы меня впустили к Анрио, и я мог бы исцелить его, как делал на Пасху, когда ко мне приводили больных. Ведь я король! Носитель Божественной благодати, дарованной через помазание на царство! Доказательство тому – те больные, получившие исцеление! И неважно, что ближайший церковный праздник – День поминовения святого Франциска! Я помолюсь, и Господь услышит меня! Но матушка была непреклонна – и, обессилев от крика и слёз, я снова потерял сознание и провёл в полубреду всю следующую ночь. Периодически приходя в себя, я хватал за руку Амбруаза – который курсировал между двумя царственными пациентами – и настойчиво пытал его вопросами о прогнозах выздоровления Анрио – на что он лишь уклончиво отвечал, что «жизнь каждого из нас в руках Божьих». Оптимизма мне это не добавляло – как и сбивчивый шёпот и всхлипы короля Антуана, который молился, уже особо не разбирая, какие именно молитвы читает и что сжимает в руках – чётки или сборник протестантских псалмов. За кого из нас он больше волновался, сказать было трудно – но я слабым голосом уверил его, что мне уже лучше и скоро я обязательно поправлюсь сам и исцелю Анрио! Король Антуан, уже переживший смерть троих детей, от смиренных молитв перешёл к откровенной торговле с Богом, в отчаянии пообещав, что если Анрио выздоровеет – то он «позволит ему всё, даже переписываться с матерью», вернёт его любимого наставника, а главное – никогда более не поднимет на него руку. Эта готовность к уступкам, сводящим на нет все его предыдущие усилия по «окатоличиванию» сына, напугала меня по-настоящему. И хотя через два дня я смог встать с постели – радости по этому поводу не испытывал: состояние Анрио всё ещё было критическим. Я не находил себе места, но пробираться в его комнату тайком не решился – слишком уж строго она охранялась, а о том, чтобы пытаться влезть в окно, не могло быть и речи. Выручил весьма неожиданно старина Гастон: на снующих по замку собак стража внимания не обращала – так что наш умный пёс утащил мой берет в комнату Анрио, а взамен принёс мне его поясную сумочку из выделанной кожи. Внутри лежали врученный мной орден Святого Михаила на золотой цепочке, гравюра с моим изображением, несколько засахаренных орешков и носовой платок с вышитой монограммой имени «Генрих». Орешки я съел, а остальное снова припрятал в сундучок. Перед отъездом я сделал последнюю отчаянную попытку уговорить матушку забрать Анрио обратно ко двору, но врачи в один голос твердили, что он не выдержит дороги по беспутице и непогоде. В самом деле, эта осень была совершенной противоположностью прошлой райской дынно-яблочной поре. Серость, промозглость и непрекращающиеся дожди делали невыносимой саму мысль о поездке куда-либо. Холод пробирался даже сквозь меховую накидку. У меня постоянно зябли руки и ноги, а приступы кашля становились всё более продолжительными и мучительными. Я был уверен: всё это потому, что рядом со мною нет Анрио, который одной своей улыбкой был способен разогнать тучи. Я до последнего тянул время отъезда, а когда всё же настала пора – по-детски расплакался, боясь больше не увидеть Анрио. Рыдал в голос, крича о том, насколько устал жить вот так. Постоянно переезжать из одного замка в другой, всю дорогу сидеть взаперти в железной коробке с решёткой, гулять только в окружении стражников, не видеть друзей – неужели это значит быть королём?! Если да – то зачем все так стремятся к этому?! Молча выслушав мои жалобы, король Антуан заключил меня в объятия. Я не противился и даже позволил ему утешающе погладить меня по голове. Но когда он предложил мне сесть к нему на плечи и напоследок прогуляться по периметру замка – я оттолкнул его и резко ответил, что «более не ребёнок». И всю дорогу дулся, делая обстановку в кортеже ещё более безрадостной. Король Антуан держался спокойно, но сжиравшее его изнутри волнение за сына сказывалось: он заметно осунулся, лисьи глаза запали и потухли, лишившись своего колдовского действия. Но не для всех: переодетая Руэ всё так же неотступно следовала за ним, ночуя в его дормезе. Порою я слышал их перешёптывания, когда они были уверены, что я крепко сплю. Когда в одной из этих тайных бесед король Антуан начал говорить о сыне, я едва не выдал себя сбившимся дыханием – глупое сердце пустилось вскачь раньше, чем я сообразил, что речь шла не об Анрио! Зато нежданно выяснил, что мерзкий тёзка Шарль находится в Пуату и воспитывается во владениях своей бабки по материнской линии. Засыпал я заметно воспрянувшим, решив, что если Анрио не выздоровеет – то это будет всецело вина его папаши, и я сделаю всё, чтобы превратить жизнь этого распутника в ад. И пусть даже не надеется заменить законного сына бастардом – мерзкий Шарль будет первым, кто поплатится своей жалкой жизнью за жизнь моего Анрио! Под упоительные мечты о том, как своими руками выпотрошу это ничтожество, я безмятежно заснул. Во сне мы с Анрио купались голышом в бурной горной речке, а потом ели собственноручно испечённый им на горячих камнях хлеб. Разумеется, густо намазав его дынно-яблочным вареньем. Сон был настолько реальным, что по пробуждении я ощутил на губах отчётливую сладость, несмотря на то, что снаружи тянуло едким дымом, а подушка пахла плесенью. Королевский совет некоторое время раздумывал, стоит ли идти на Орлеан, ставший к тому времени главным оплотом гугенотов. Матушка опасалась угрозы со стороны англичан, посланных на помощь мятежникам Елизаветой Английской, и уговаривала короля Антуана втайне от герцога Франсуа начать переговоры с Конде с целью убедить его отказаться от восстания и сложить оружие. Король Антуан некоторое время колебался между своими недавними веротерпимыми обетами Господу и уязвлённой гордостью полководца, не желающего проиграть младшему брату. Но известие о бушующей в Орлеане чуме срубило эти миротворческие инициативы на корню. У форта Святой Екатерины мы расстались – король Антуан со своим отрядом отправлялся прямиком в расположение войск Франсуа де Гиза, чтобы присоединиться к осаде Руана. Мне же надлежало укрыться в аббатстве неподалёку и лишь изредка проезжать перед строем для воодушевления солдат. Матушка отказывалась уезжать, надеясь дождаться взятия города и убедиться, что командующий его обороной граф Монтгомери будет схвачен и казнён. Напрасно я искал среди оставшихся слуг хоть кого-то похожего на Руэ – из чего сделал вывод, что она так и уехала с королём Антуаном в действующую армию! Но вернулась ко двору уже, увы, одна. Вернее, со своим ублюдком. Да, после относительно быстрого взятия Руана Монтгомери снова удалось избежать худшего – в отличие от короля Антуана, по собственной беспечности получившего пулю. Матушка немедля вызвала Амбруаза, который по приезде сообщил, что у Анрио наконец-то миновала опасность для жизни и появилась надежда на выздоровление! И моя радость от этого известия была гораздо сильнее, чем скорбь от потери регента, смерть которого я воспринял достаточно равнодушно. Меня грызло лишь слабое сожаление, что я так натянуто расстался с ним, да и планы мести теперь казались смешными. Господь распорядился иначе. Если Он решил вернуть мне Анрио, но за это забрать его отца – такой обмен меня более чем устраивал. Овдовевшая тётушка Жанна, судя по сухому и деловому тону её писем, тоже не сильно горевала о супруге, на котором уже давно поставила крест из-за его поведения, не достойного дворянина и христианина. А ведь раненый Антуан много дней подряд звал именно её, забыв все распри, и до последнего ждал её приезда, повторяя её имя и умоляя привезти детей… Об этом поведала заплаканная Руэ, растерявшая свою всегдашнюю игривость и похоже, искренне скорбевшая. По крайней мере, матушка позволила ей надеть траур и на некоторое время удалиться от двора, да и вообще проявила несвойственное ей доселе снисхождение, разрешив присутствовать на похоронах не только самой Руэ, но и её сыну. Новоиспечённый «епископ» тоже как-то притих. В мою сторону он теперь даже смотреть боялся – кланялся до земли, завидев меня ещё издали, и тут же сбегал, а вот к Анрио после торжественного вручения тому отцовских грамот и титулов всё же подошёл, преклонил колено и довольно долго что-то говорил. Анрио, выслушав, помог ему подняться и даже ободряюще хлопнул по плечу! А при следующей встрече принёс мне официальные извинения от лица «побочного брата» за его поведение и выразил готовность лично понести наказание, если будет на то воля короля. Разумеется, мне пришлось великодушно простить «представителя дома Бурбонов». После подписания Амбуазского мира Анрио остался при дворе – и это обрадовало меня гораздо больше, чем окончание войны, а следующие три года и вовсе стали самым счастливым временем моей жизни, особенно месяцы большого путешествия. Именно Анрио находился по правую руку от меня, когда я впервые увидел море. Он учил меня плавать и нырять, лазать по деревьям, ловить птиц – всё время находясь рядом, поддерживая и подбадривая, но иногда всё же строго останавливая, если я рисковал получить ранение или мягко шлёпая по рукам, когда я тянулся к гнёздам, намереваясь их разорить. Я беспрекословно подчинялся, но такое обращение с королём дозволялось лишь ему. Если подобным образом со мною пытались вести себя другие – я моментально ставил их на место. Мы всё делали вместе. Вместе встретились со странным астрологом, предсказавшим, что Анрио суждено унаследовать французский престол после моей семьи. Анрио поднял его на смех и убеждённо заявил, что подобного не случится никогда, ибо он будет охранять мой трон ценою своей жизни. Вместе строили планы по восстановлению разорённых провинций, встречавшихся нам на пути, разрабатывали проекты возведения новых церквей, призванных объединить всех христиан. Вместе впервые «по-взрослому» напились южным вином – настолько крепким, что оно горело ярким пламенем – и лютое похмелье не шло ни в какое сравнение с тем «досадным происшествием» на посвящении! Анрио стал настолько неотъемлемой частью моей жизни, что я совершил самую большую ошибку: поверил, что это навсегда. В самом деле, если мы и расставались – то ненадолго: королева Жанна изредка присоединялась к путешествующему двору, причём сопровождавшие её гугеноты всякий раз учиняли какой-нибудь религиозный или политический скандал. Дошло до того, что Папа вызвал мятежницу на суд Инквизиции, намереваясь лишить её всех владений за запрет проведения в них католических богослужений. Спасло её лишь заступничество матушки, которая всеми силами старалась сохранить мир. В награду за смиренное поведение королеве Жанне было позволено ненадолго забирать сына – чаще всего под предлогом «сопровождения больной матери на воды» – но они всякий раз возвращались обратно так скоро, что, по выражению Анрио, «не успевали соскучиться». Я, конечно, успевал – но покорно кивал, не в силах противиться этой улыбке Именно во время этих непродолжительных разлук мы с ним разработали схему тайного обмена письмами, заручившись помощью самых верных и неболтливых слуг. А также придумали, как издалека подавать друг другу сигналы с помощью охотничьего рожка. Королева Жанна всё больше становилась душой протестантского движения, что не могло не обострить её отношений с двором. Она безжалостно клеймила принца Конде, «погрязшего в разврате Вавилона» и позабывшего об истинной земной цели христианина и дворянина – просвещать умы знанием Евангелия. Но она всё ещё оставалась моим верным вассалом и не решалась на вооружённое противостояние, коего начали активно требовать наваррские гугеноты, узнавшие о восстании во Фландрии. Поэтому, когда она в очередной раз увезла Анрио «показать ему северные родовые владения, в которых он ещё не бывал» – никто ничего не заподозрил. И я не поверил своим ушам, когда матушка сообщила, что беглецы направляются в Гасконь! Не в силах даже дождаться конца заседания Совета, я сослался на плохое самочувствие и как в тумане направился в свои покои, старательно убеждая себя, что такого не может быть. А если и может – то исключительно потому, что Анрио просто попал под тиранию матери. Самое смешное, что ровно то же самое говорили и обо мне – или они думали, я так глуп, что не знаю об этих пересудах?! Но пришлось взглянуть правде в глаза: тёплые доверительные отношения Анрио с тётушкой Жанной представляли собой столь разительный контраст моих собственных отношений с матушкой, что в эту байку о «деспотичной королеве, подавившей волю юного наивного принца», поверил бы только слепой. Потому что Жанна д’Альбре не была Екатериной Медичи. Это у той разговоры со своим сыном-королём сводились в основном к наставлениям и распоряжениям. Церемониальные поклоны, дежурные объятия и редкие поцелуи в лоб – вот и всё, чего я удостаивался. Я и мечтать не смел о долгих задушевных беседах или тёплых семейных вечерах у камина – таковые если и случались порой, то центром их неизменно был Александр, ставший к тому времени Генрихом – за что я возненавидел его ещё больше: очень уж тяжело было слышать до боли любимое имя, на которое отзывался совсем не тот, кого я хотел видеть! Королева Жанна же во время своих редких визитов ко двору использовала любую свободную минуту, чтобы побыть с сыном. Причём, помня о его непоседливом нраве, она не запирала его в душных комнатах, вечно забитых толпами занудствующих протестантских священников, а уводила куда-нибудь на прогулку, хотя и не могла долго ходить пешком: здоровье её год от года ухудшалось. Прекрасно знающий об этом Анрио, прилежно пройдя с ней под руку несколько шагов, внезапно заявлял, что хочет показать ей город с высоты и настойчиво тащил её на смотровую площадку очередного замка, где останавливался двор. Я прекрасно понимал, что он просто хочет избежать слежки королевских соглядатаев, сопровождавших их под видом эскорта. А при подъёме наверх в пределах слышимости их голосов оставались лишь их самые верные дворяне-гугеноты. Анрио демонстративно громко болтал о всяких пустяках, терпеливо ожидая, пока королева Жанна преодолеет крутую лестницу и внимательно следя, чтобы она отдыхала через каждые пять-десять ступенек. К тому времени, как они всё же добирались до вершины, она должна была бы обессилеть – но напротив, у неё словно открывалось второе дыхание: ведь теперь ничто и никто не мешали ей наслаждаться обществом сына. Ввиду невозможности подслушать мне оставалось лишь подглядывать за ними из окон верхних этажей или галерей с помощью подаренного мне недавнего изобретения какого-то итальянца – длинной узкой трубы, позволяющей лучше видеть находящиеся на расстоянии предметы. Как они оживлённо беседуют и жестикулируют. Как суровая тётушка Жанна смеётся, когда Анрио уморительно изображает что-то в лицах. Как он, сидя на каменном полу, жмётся к коленям матери, а она причёсывает его каштановые кудри гораздо дольше, чем это необходимо. Возможно, в такие моменты её одолевали воспоминания – волосы у Анрио выросли совершенно отцовские, хотя оливковым оттенком кожи он гораздо больше походил на старика д’Альбре – в отличие от сестрёнки Катрин, в которой было намного больше черт Валуа. И много позже я не мог не испытывать восхищения, когда эта суровая гугенотка, даже уже будучи совсем больной, билась, подобно львице, за интересы своего сына, пытаясь выторговать для него все возможные преференции у моей собственной матери – для которой любимым сыном, увы, являюсь не я. А тогда и вовсе стоял, сжимая побелевшими пальцами инкрустированную серебром трубу, глотая ревнивые слёзы и остро желая отдать свой титул за такие вот деликатные ласки. Только объятия самого Анрио ненадолго давали мне то самое желанное ощущение – но этого непоседу ещё нужно было поймать и обездвижить! Во дни визитов матери ко двору Анрио почти не отходил от неё, неизбежно пропуская наши ежедневные тренировки или игры. Возвращался только к вечеру, с сияющей улыбкой и чуть севшим от долгой беседы голосом. Он прилежно выполнял свои обязанности на церемонии королевского отхода ко сну, но я всё равно не мог подавить клубившиеся в груди волны чёрной зависти и изо всех сил сжимал зубы, чтобы не сорваться. Но Анрио с присущей ему чуткостью вдруг подходил ко мне вплотную – в нарушение всех правил этикета – и вопросительно заглядывал мне в лицо, и при виде неподдельного беспокойства в его глазах я таял и порывисто заключал его в объятия. Мне так хотелось, чтобы он был только моим! Но мальчик взрослел и начинал входить в мужскую силу. От женского внимания он расцветал, словно прекрасный плод, распространяя вокруг себя благоухание, на которое, разумеется, тут же слетались все бабы в округе! Его обаяние и обходительность покоряли всех вокруг. Для каждого, с кем он говорил, у него находились пара лучистых улыбок и ласковый взгляд – и очарованные счастливые жертвы сбивались с ног, бросаясь выполнять любую его просьбу или желание, даже озвученные вскользь. И несмотря на разъедавшую меня ревность, я всё же гордился, что мой мальчик порой затмевал даже Анжу – да, младший брат теперь стал для меня просто «Анжу», чтобы не называть его Генрихом. Принц Конде, не желавший отдавать королеве Жанне все лавры протестантского вождя во Франции, к тому же задетый тем, что матушка передала Анжу высокую должность генерального наместника королевства, на которую он претендовал как принц крови, вскоре после массового бегства гугенотской верхушки затеял очередную авантюру с похищением короля – которая, разумеется, снова провалилась. Утешало меня во всей этой ситуации лишь то, что о планах этого безумца ни королева Жанна, ни сам Анрио не знали. Более того, королева Жанна даже не разрешила своим дворянам присоединиться к армии Конде, потому что была слишком занята противостоянием с беарнцами-католиками, вовсе не желавшими беспрекословно подчиняться её политике. В итоге вся гугенотская верхушка – после приказа матушки об их аресте – стянулась в Ла-Рошель, ставшую оплотом французского протестантизма. И туда же вскоре прибыла и королева Жанна с детьми. Это означало открытый бунт против короля, и я понимал, что Анрио неизбежно становится его главой, но всё ещё пытался оправдать для себя его поведение: ну не может здравомыслящий юноша, каковым был Анрио, отказаться от статуса первого принца крови ради сомнительной славы вождя толпы еретического сброда! Но его заявление о «полном согласии с религиозными убеждениями и политикой своей матери» и объявление себя вождём протестантской партии окончательно лишили меня надежды на его скорое возвращение ко двору. Известие это отозвалось приступом удушья и такой резкой болью, словно мне в спину воткнули нож. Первое потрясение сменилось яростью, заставившей меня не только разгромить половину своих покоев, но и жестоко высечь Гастона, на ошейнике которого болтался подарок Анрио – коготь убитого им медведя на плетёном кожаном шнурке. После чего я в изнеможении упал прямо на ковёр, продолжая сыпать проклятиями, а когда и на это сил не осталось – долго рыдал, уткнувшись лицом в окровавленную шерсть жалобно скулящего издыхающего Гастона, спасти которого псарям так и не удалось – пёс был уже старым и слабым. Похоронил я его в саду – по иронии судьбы, под тем же самым яблоневым деревом, где когда-то познакомился с Анрио. Проревевшись, я написал мерзавцу официальное послание, где постарался выдержать максимально холодный тон и призывал его одуматься и вернуться ко двору. А личное письмо – полное уже горячих упрёков, уговоров и предупреждений – отправилось тайным путём. Я не был уверен, что оно дойдёт до адресата – ввиду слишком уж опасной обстановки на дорогах Франции – и даже успел забыть о нём. Поэтому спустя пару месяцев, когда мне принесли тайную почту, не поверил своим глазам, увидев на одном из увесистых конвертов наш с Анрио тайный знак-печать. Выгнал всех вон и дрожащими руками торопливо вскрыл его, ломая ногти и силясь сделать вдох: горло мгновенно перехватило. Письмо сквозило нежностью, словно бы этот предатель был всё так же привязан ко мне! Он хвалил мои последние стихи, даже процитировал пару строчек – видимо, чтобы доказать, что действительно осведомлён о моих литературных изысканиях, а не просто льстит. Признавался, что скучает и передавал красивую ракушку с жемчужинкой внутри – «чтобы прекрасная жемчужина всегда была рядом с Вашим Величеством в дни, когда Её Высочество Мадам Маргарита вдали от Вас»… Дочитав, я обнаружил себя плачущим и сжимающим нехитрый подарок так сильно, что на ладони остался красный след от острых краёв. Его слова словно сорвали плотину: ведь мне так давно никто не выражал поддержку и не дарил простых, но настолько трогательных вещей! Поэтому я закономерно обратил всю свою ненависть на протестантизм, уже не единожды пытавшийся отнять у меня Анрио, и на сей раз будто преуспевший в этом. Неужели когда-то я по глупости мечтал сам принять эту ересь?! Но теперь довольно! Я стал одержим мечтой снова обратить Анрио в нашу истинную веру. А для этого необходим был окончательный разгром протестантов не только на юге, но и во Фландрии. Я велел форсировать наступление, издал эдикт о полном запрете исповедания протестантской религии и даже лишил должностей всех королевских чиновников, запятнавших себя лояльностью к Реформации. Да, когда очередной виток войны завёл всех в тупик – за стол переговоров сесть всё же пришлось, но втайне я молился о победе испанского короля над протестантами всей Европы. Всё это время мы с Анрио продолжали регулярно обмениваться посланиями, и было довольно странно днём обсуждать военные и дипломатические вопросы, а по вечерам, запершись в кабинете, увлечённо сочинять очередное послание в Ла-Рошель. Попутно пеняя адресату на его упрямство и нежелание прекратить бунт и сдаться. Но он на мои гневные письма отвечал очень мягко, виртуозно сглаживая острые углы. У меня невольно возникала ассоциация с нашкодившим котом, который виляет хвостом и ластится к хозяину, стараясь заслужить прощение. Причём мерзавец прекрасно умел отвлечь меня от ругани и задобрить. Да, я уже привык к его изворотливости, но если раньше лишь смеялся, наблюдая со стороны, как ловко он вертит окружающими и покоряет сердца, то испытывать силу его обаяния на себе оказалось в разы тяжелее, и в результате я снова позорно капитулировал. Помимо воли зачитывался его письмами, в которых он пересказывал мне свои военные приключения, хвастался победами на любовном фронте и охотничьими трофеями. Сжечь их не поднималась рука, и сдавшись собственному малодушию, я хранил их в отдельной шкатулке в тайнике, ключ от которого носил на шее. Благодаря незримому присутствию в моей жизни Анрио я снова воспрял духом и окреп телом: не забывал о ежедневных тренировках по фехтованию – мне казалось, что он наблюдает за мной и будет разочарован, если я буду позволять себе отлынивать. В мяч же играл гораздо менее охотно: ни один из новых партнёров не мог увлечь меня партией настолько, чтобы я – как в былые времена с Анрио – забыл бы обо всём на свете и не заметил, как мы заигрались и пропустили важные дела. Поэтому предпочитал охоту, где долгая скачка и свист ветра в ушах позволяли почувствовать себя свободным и создавали иллюзию того, что он мчится у меня за спиной и стоит мне протрубить в рог – как он тут же откликнется. Наученный своим юным беарнским другом бесшумно лазать по деревьям, как-то я, сидя в густой листве дуба, затеняющего беседку, подслушал приватный разговор, в котором матушка выражала моему гувернёру свою крайнюю озабоченность моим «затянувшимся созреванием» и расспрашивала его, замечал ли он какие-либо мои попытки «предаться плотским утехам – хоть бы и в одиночестве под одеялом». На отрицательный ответ месье де Сипьера матушка заявила, что следует подослать ко мне Руэ, чтобы она – как «самая свежая и деликатная» – обучила меня «премудростям любовной науки», как она, оказывается, уже это сделала с Анжу! От подобной перспективы я в ужасе едва не свалился с дерева, а когда шаги матушки и месье де Сипьера стихли – торопливо спустился вниз, почти скатившись по стволу и пребольно содрав кожу с ладоней. Но я даже не заметил этого, занятый лихорадочным составлением плана спасения. И лишь у двери покоев Марго понял, что ноги незаметно привели меня к самому надёжному союзнику! Я попросил у неё амурный роман как можно более откровенного содержания – мужественно стараясь не покраснеть от её лукавого взгляда и понимающей ухмылки – и, вернувшись в свои покои, раскрыл на середине и положил на кровать. А вечером постарался устроить так, чтобы месье де Сипьер застал меня целующим девушку. Для этой цели я выбрал первую проходящую по коридору служанку, которую заманил к себе в покои обещанием «показать фривольные картинки». Нарочито-манерно смутившись после того, как меня «поймали с поличным», я сбивчиво пробормотал, что «более не в силах сдерживаться, поскольку уже стёр ладони, предаваясь плотским утехам под одеялом» – и продемонстрировал так кстати пострадавшие руки. Месье де Сипьер с полминуты ошарашенно на меня глядел, а затем с поклоном удалился, пряча улыбку в усах. Завязав служанке глаза, я незаметно вывел её из своих покоев потайным ходом – и с тех пор при каждом удобном случае хвалился своими воображаемыми любовными подвигами. На радость матушке, которая немедля начала подыскивать для меня подходящую партию. А вскоре встретил Мари.