Сок Оливы

Наконец, Север получил приказ выезжать и дал нам четыре дня на сборы. Пробежались мы с Юкундом по рынку, на мелочи походные потратились, Юкунд пошел лошадей смотреть, а я побрел на побережье. Тихо там, хоть и жарко. Сидел на валуне, грелся напоследок — кто знает, какая зима будет во Фракии — и думал. О Марке, о боге назорейском, о том, как ты мне в Египте про счастье говорил, и что из этого вышло. Про то, как все мы стали в глазах твоих предателями, хоть и признаться в том никто не хочет, про жизнь свою бесцельную — плещется как море, по погоде изменяется, а по сути все одно и то же. Про власть мертвых над живыми. И про то, почему все, кто видели тебя, видели там, где им привычнее — кто в кабаке, кто в термах, кто на темной улице. Вот Марк специально искал — не нашел. Потому что Марк, хоть и плохо соображает, на слово верить не станет. И я верить не стану. Дурит это кто-то, представление устраивает за наш счет — пользуется властью мертвых над живыми. Найти бы мерзавца самозванного — голову открутить. …Оглянулся — идет по кромке воды человек в длинной тунике. На гальке острой оступается, как приплясывает. Сообразить не успел — как заору: — Фла-а-ви-ий!!! Сорвался с валуна — полетел, только брызги из-под калиг. Несусь, в ушах звон, вода в глазах искрит, радость в горле колотится — жив! Ничего не знает о счастье тот, кого сердце его не срывало с места. Я был счастлив, как никогда в жизни, когда летел к тебе по прибою. Пока не понял, что ошибся. Что это не ты. …Медовый покой вился вокруг этого человека. То же у него было выражение глаз — двойное, словно из-под зрачков смотрит кто-то другой — любящий и бесстрашный. Те же волосы и облик. Но черты лица были совсем другие. И возраст другой. — Флавий?.. — осекся я. — Что ты потерял, человече? — поднял ладонь путник, от солнца заслоняясь, и глазищами своими из тени смотрит. А рука-то у запястья пробитая! Свет в глазах моих помутился. Хотел сперва его к Эребу послать — как он смеет на тебя походить? — но язык коварный меня не послушался. — Друга своего, которого я убил, — говорю. — Жив твой друг, Марций, — опустил руку путник. — И не казнись, не держит он на тебя зла. Кто смерть победил — тому не с кем сводить счеты. — Откуда ты знаешь мое имя? — Друг твой мне о тебе много говорил. — Ты назорей? — Назорей? — наклонил голову человек (твоя манера!), улыбнулся — зубы так и сверкнули: — Истинно назорей. Смеется тихо, хоть понять не могу — что тут смешного. Искрится море, на ноги прибоем набегает. Хорошо, что назорея я к Эребу не послал — все же от речей его на сердце полегчало. Хотя, конечно, недостаточно. — А сам-то Флавий где? Снова уставился на меня назорей, поглазел-поглазел — и говорит: — У меня. Вот дела! Удача просто невиданная — особенно для Марка. А император бы за это сведение пол-казны отвалил. Но императору я теперь, конечно, ничего не расскажу. — А живешь, верно, недалеко? — осторожно спрашиваю. — Да, недалеко. — Чем промышляешь? — Рыбачу я тут, Марций, — бровью дернул, не поймешь, шутит или нет. — И много наловил? — Время покажет… Что же ты не просишь, Марций, отвести тебя к другу своему? — А ты разве не прячешь его? — ушам своим не верю. — И не боишься солдата римского к себе вести? — Спрячешь такого! — разводит руками назорей. — Что до солдат… Пойдем, если хочешь. Если сам не боишься. И верно. Что-то от такой податливости взыграла во мне подозрительность. И неясная тревога. — А чего мне бояться? — подбочениваюсь. Сам же в пену морскую врос, время тяну. — Той цены, что платить придется… Какую друг твой заплатил… Тут свинец расплавленный по жилам моим и потек. Стою под назорейским взглядом двойным, последний разум теряю. — Флавий сам выбрал, как и за что ему платить, — бормочу. — А ты меня не пугай. Ты меня только к Флавию отведи. А если думаешь, что я проболтаюсь — то поклясться могу… Посмотрел на меня назорей, посмеялся, на воду глядя. — Ладно, — сказал. — Клятвы твои мне не нужны, пустое это дело. Хочешь Флавия увидеть — ступай к себе. Там найдешь его. А ко мне он тебя сам приведет. Опешил я чуть. Переспросил: — Как это к себе? Ты ж сказал — у тебя он. — У меня. Но разве ты спросил, где дом мой? Улыбнулся назорей и побрел обратно по водной кромке. Ноги сбитые, руки в шрамах, туника как на шесте болтается. Не берегут себя люди.

* * *

…В казармы я почти бежал, а путь с побережья неблизкий. Хотел сократить путь через рынок — в толчее застрял, мешок с мелочами походными, прикупленными, за прилавки и спины чужие цепляется. Десять раз Эреба помянул. А тут еще затор между рядами — тащат рабы ковер персидский размеров невиданных — пол-залы тронной покрыть можно. Вытянулись гуськом, кряхтят — а ковер свернутый змеей провисает, норовит с плеч рабских сверзиться. Сунулся я влево-вправо — пустое дело. А впереди голос противный с носилок командует: «Не ронять! Не опускать! Ровнее, падаль!» Точно. Консул Статорий Гемин. Виллу свою недостроенную обустраивает, деньги, у Диоклетиана выклянченные, на ковры пускает. Заметил гребень мой — расцвел: — А! Могучий Марций! Говорят, уж завтра в поход?.. — нет, чтобы рабов своих остановить и меня пропустить, видно же, спешит человек! — Никак торопишься? Тогда не поможешь падали моей?.. Захирели недоноски. Я аж взвыл от такой фамильярности. Но делать нечего — себе же лучше сделаю, коли быстрее из затора выберусь. Ухватил ковер за край — тяжко! И стоит, наверное, целое состояние. Выбрались. А Гемин еще напутствует: — Поспеши, поспеши, Марций! Божественный август войска отсматривает, веселье там у вас, ха-ха-ха!.. Не потерял бы тебя! Проклятье. Припустился я во все тяжкие. Вот и казармы показались. А у казарм вся центурия наша сбилась. А ворота сирийцами оцеплены — дротики наперевес. Что за ерунда?.. Подскакиваю — Максимин меня за руку хвать, и в сторону. — Не вздумай к воротам соваться! Стой здесь. — Что тут творится? — говорю. — Мне внутрь надо, мешок бросить… Чего это вы все здесь, а? — Так ты не знаешь ничего?.. — смерил меня Максимин внимательно. — Где тебя носило? — На рынке, где! Седло купил новое… А что тут?! — Во дворе казарм сирийцы, преторий новый. Флавий там… — Что — Флавий??? — Флавий объявился. Диоклетиан велел его… сам понимаешь. Чего ты, Марций? Назад!!! Стоять, приказываю! …Налетели на меня парни наши — с ног сбили. Не дали к воротам подскочить, за которыми сирийцы тебя убивали. У самих морды черные, перекошенные, но приказ есть приказ. — Стой, Марций! — кричит Максимин. — Да держите придурка крепче! Второй ведь уже!.. …Марка Терция удержать не успели. Час назад еще вместе с сирийцами во внутрь проскочил. Сгинул во дворе казарм Марк Терций. А что там, во дворе??? Вот, значит, какое веселье имел в виду консул Гемин. Сволочь!.. А ведь не врал. Прибыла в Никомедию себастийская когорта, Фракию на радость августу покорять. Север ее, видно, сразу после терм своих вызвал — дальновидный!.. Знали бы — ни по чем с Юкундом на рынок не пошли. А так без нас прибыла когорта — и у дворца Диоклетианова выстроилась. Север к августу — покажись, божественный, салют прими, увидишь мощь свою сияющую, так и хандра пройдет. И верно — не век же императору взаперти сидеть. Вышел Диоклетиан на балкон свой — а на площади красота редкостная. Стоят себастийцы, армия целая, бронзой золотятся и орут: «Авва, цезарь!» Верные. Числом великие. Потеплело у августа на душе. Такой силище и боги позавидуют. Спустился с балкона август — сел на коня белогривого и под крики приветственные поехал по площади салют принимать. Едет, на лицах смуглых преданность читает. И вдруг… Показалось? Показалось???.. Остановился август — глазам своим не верит: никак это ты в первом ряду стоишь! Без шлема, без панциря, как трибунал и предписал… Но это невозможно!.. И как только меж солдатами затесался?!.. Неужели и в преданной когорте себастийской — предатели??? Белогривый жеребец, нетвердой рукой направляемый, развернулся мордой к строю — подался вперед август, лицом белея: — Кто ты??? — Я Флавий Себастиан, которого спас Господь, — отвечаешь. Покачнулся в седле Диоклетиан на глазах огромного войска. — Нет! — закричал, рукой заслонясь. — Ты мертв! — Поверь глазам своим, цезарь, — говоришь, из строя выходя. — Я жив, как жив Бог мой, что смерть победил. Он поднял меня из праха, чтобы я свидетельствовал об этом. И все, кто видит меня сейчас — тоже. Сильный ход! Страшный! На площади больше тысячи человек — в струнку вытянулись, каждое слово ловят — что там августа застопорило. — Нет, нет! Ты мертв! — отстраняется Диоклетиан. И жеребец белогривый, выбив струйку песка, тоже начал пятиться. Отступает император — а ты к нему. Надвигаешься неотвратимо, как возмездие. — Велика любовь Господа моего! — говоришь, раскрыв руки. — Не превозносится она и не гордится, не знает корысти, ничего не страшится. Все превозмогает и за все благодарит… Кто познает ее, станет снега белее… Отчего ты не любил меня этой любовью, цезарь?.. — Чего ты хочешь от меня?! — хрипло спрашивает император, пятясь. Невиданное зрелище — теснит на площади проходимец наследника Юпитера. — Чего ты хочешь?! — Простить тебя, цезарь. Я пришел простить тебя, как Господь простил своих убийц. — Ложь!.. — Не бойся, цезарь. Не бойся отпустить душу, чтобы вернулась она в дом свой… Не бойся своего спасения. И меня не бойся… Дернул узду Диоклетиан — встал жеребец. Подошел ты — головой в колено императорское уткнулся. Посидел так Диоклетиан, посидел — нагнулся. Зашептал ты ему на ухо. Конница сирийская рядом гарцует — но и ей не слышно, какие тайны августу проходимец открывает. Но видно, что страшные: темнеет лицом август, кровью глаза наливаются. Глядь — вот уже схватил тебя за руку, как тисками сжал — жилы так и вспухли. — Охрана! — кричит. Подскочили сирийцы, с ног тебя сбили. Потоптались копытами для верности. — Убрать! — цедит император. — Стереть с лица земли! Чтобы ничего не осталось! Даже имени! Ничего! Ничего!.. Кивнул сирийский сотник — сделаем! — подцепили тебя конники за руки к стремени — понеслись. С гиканьем и присвистом скакали, коней пришпоривали. Махнул Диоклетиан рукою когорте — заорала «Аве, цезарь!» Чего ей, когорте! Видно, Диоклетиану это тоже не шибко понравилось — скривил рот, развернулся к рядам конской задницей и прочь поскакал. Север, было, следом увязался — да с середины площади повернул. Война превыше всего!

* * *

…Ничего не оставили от тебя сирийские конники. Разделали, как в мясницкой. Хорошо, что мы не видели. Ни сначала, ни потом. Нечего было потом видеть. Спасибо, Флавий, что в последний раз я глядел на тебя на Марсовом поле. Там и тогда ты был еще слишком прекрасен, чтобы сожалеть. Слишком прекрасен, чтобы кричать. Слишком прекрасен, чтобы никогда не забыть. А вот теперь забвение мне и вовсе не грозит. Как раскрылись ворота казарм — потащили сирийцы со двора бурый плащ с плодами своей работы. Лужу темную едва песком присыпали. Тащат за передние углы — с плаща течет, даже что-то валится. Прошли сирийцы — Мезий кинулся, цапнул. И тут же выронил, словно скорпиона схватил. Подошли, кто полюбопытнее. А это рука, у запястья отрубленная. Нубий у нас молодец. Взял трофей, оценил, и говорит: — Парни, хотите памятку от Флавия? — Спасибо, Нубий, ешь сам! — Да нет, тут всем хватит… Хотя, с другой стороны, не всем… — Иди ты, Нубий! — Мне, мне дай! — подскочил Гай. — Я хочу! — Пошли со мной, — зыркнул Нубий. А глаза белые, людоедские. Так и вышло, что некоторым из нас повезло. До сих пор висит у меня на шее твоя фаланга. Белая косточка, на которой выбито твое имя. Стоила эта гравировка целое состояние.

* * *

Сейчас, когда я пишу это, в Риме правит пятый император от царствования Диоклетиана. За это время в моей жизни сменилось много командиров, много собеседников и много военных лагерей. Долгая жизнь — долгие воспоминания. Вскоре после твоей смерти август Диоклетиан захворал. Ничего смертельного — он правил еще семь лет — но по словам Севера и прочих приближенных лиц императора преследовал запах оливы. Он приказал вырубить рощу на окраине Никомедии, но странный недуг не отступил. Впрочем, это не помешало Диоклетиану провести реформу в армии, повысить и стабилизировать солдатское жалованье и достроить термы. Потом он неожиданно отрекся от власти. Еще более неожиданно то, что он склонил к тому же Максимиана Геркулия. Власть разделили Галерий и Констанций Хлор. Еще бы — хитрый Галерий женился на дочери Диоклетиана, пока безумная Приска молилась о спасении своей души. А хороший человек Констанций Хлор развелся с галльской женой ради падчерицы Геркулия. Лавры августа у нас портят даже хороших людей. После них в цезарях побывали наш Максимин Даза (не зря тебе прочили августов венец из преторианских центурионов — Максимин легко прошел этой дорогой!) и Север. Север, правда, процарствовал только три месяца — разругался с сыном Геркулия Максенцием, тот двинул на Севера армию — кто ж захочет власть уступать! — осадил Равенну, где Север наш окопался. Взять город приступом Максенций не смог, потому выманил Севера хитростью. Выманил — и пленным в Рим привез. Там Север покончил с собой. Сейчас Максенций сражается с сыном Констанция Хлора Константином. Хоть и развелся Хлор с Константиновой матерью, право наследования за сыном сохранил. И такая свистопляска у нас все годы после отречения Диоклетиана! Безобразные войны, а нравы еще хуже. Одно хорошо — галльская жена Хлора, мать Константина, исповедует назорейскую веру, и сына своего к ней пристрастила. Вот станет августом Константин — смотришь, и сбудется твое пророчество, дойдет по назначению весть. Может и правда еще возвысится Рим, коли единоверцев моих гонять перестанут и порядок в империи наведут. А что же август Диоклетиан, спаси Господи его душу? Он все еще жив. Живет в своем иллирийском поместье, которое еще до царствования у прежних хозяев выкупил. К политике стал совершенно равнодушен. Все дни проводит на своем огороде. Возделывает капусту.

●━━━ FIN ━━━●