Сок Оливы

…Этот кошмар никогда не кончится. Дурной сон повторяется дважды. Вся центурия снова выстроена перед покоями императора, где он поминал тебя, как умел — с большим размахом, пока не допился до желания прокатиться на Марсово поле и лишний раз похвастаться перед тобой своей победой. Поехал август не один — навязались прихлебатели, консулы и знатные винопийцы, хихикая в холеные кулачки. Север тоже поехал. И огреб неприятностей первым. Потому что столб был девственно чист, не считая обрезка веревки. Август с места преступления забрал трофей — окровавленную стрелу без оперения. Ее он и держал в руках, когда бушевал перед нами. Чистый Юпитер, зажавший в кулаке молнию. — Кто это сделал? Кто посмел нарушить мой приказ? Вы знаете, чем это вам грозит?! Мы знали. Но могли лишь топтаться на мраморе. — Кто прикасался к засранцу? — трясет август ощипанным трофеем. И верно — обломили оперение, так всегда делают, чтобы вынуть стрелу. — Кто? Ты? Ты? — тыкает август обломком в солдатские панцири, бегает глазами по нашим нестройным рядам. — Ты? Наконечник упирается в Марка Терция. Марк даже сглотнуть не успел, глаза выпучил. — Я это… божественный август, думаю того… — Че-го? — Это… думаю, это не мы. — А кто же!!! — уверенно топает август. Только что под ноги себе от гнева не плюет. — Думаете, я не знаю, что у вас на уме? Эребово семя! Прибрали любезного своего сотника? Даже мертвый он командует вами! Такова, значит, ваша верность?.. Ну я это так не оставлю! Префект Приск! Мы шипим гусями — шепчемся, щиплемся, толкаемся локтями. Передние просачиваются назад, задние лезут вперед — любопытно. Громко раздается Гаево: «Да идите вы!» Префект выбегает к августу и получает указания. В общем, понятно, что дело нешуточное. Но от тычков и шушуканья ничего не слышно. — Солдаты! — обращается к нам Приск. — В шеренгу по одному стройся! — Все, сейчас братская могила… — догадывается Юкунд. — Солдаты! Если есть среди вас те, кто нарушил приказ августа и снял тело преступника с целью похорон или с иной целью — пусть они сделают шаг вперед! Если есть среди вас те, кто видел это или слышал об этом — пусть сделают шаг вперед. Если есть те, кто знает, где находится труп Флавия Сабина — пусть сделают шаг вперед! Иначе каждый пятый из вас будет обезглавлен! Тягостное молчание красноречивей слов. Хорошо бы кто-нибудь что-нибудь поскорей измыслил и сказал, пока не поздно — да у всех глотки словно пересохли. Плохо наше дело. А мысль недодуманная в голове вертится — самое время ей додуматься. Если мы убьем тебя, Флавий, не погибнем ли сами? Вот значит, что ты имел в виду под брошенным камнем. Все тебе твой Бог рассказал! Вот каково его могущество! Незримое, непредставимое, скорое! И не ты ли сам сказал, что Он любит кровь? Дураки мы дураки, не поверили. — Центурион Максимин Даза! Начать расчет! — Прости меня, Приск, но я не буду считать. — Максимин стоит в строю, надвинув шлем на самые глаза. — Считай сам. Вот те раз! Чувствуется твоя школа. Не зря плащик-то тебе одолжил. Без пяти минут сотник — а дерзости на легата. Или это твой Бог на него так влияет? Эреб знает, что там еще может твой Бог. — В чем дело, центурион? — Я останусь среди тех, с кем провел ночь. Если мои солдаты будут погублены — я не желаю для себя исключения. Одобрительное пощелкивание пронеслось по шеренге. Авторитет Максимина сильно пошел вверх. — Отлично, — говорит Приск. — Каждый пятый, выйти на два шага! — Погоди, — прерывает август. — Первым пусть выйдет Даза. Максимин выходит, салютуя императору. Началось. — Ага, — щурится Диоклетиан. — Это тот, кто ходил за преступником в тюрьму. Конечно, они успели там сговориться. Кто там еще был с тобой? Выйти вперед! Мы с Нубием выходим. Так и есть. Ты осенил нас своим сиянием, и теперь мы умрем. Вечно пребудем в твоем медовом покое. Боги ценят человеческие жертвоприношения. Особенно по согласию. — Где вы прячете труп Сабина? — подходит к нам август. Близко горят его цепкие, беспокойные глаза. — Ну конечно, и Марций здесь. Как я мог не догадаться!.. А теперь скажите мне, где тело, и спасете своих товарищей. Умрете легкой смертью. Мне в тот миг было все равно, какой смертью умирать. Но Нубию, верно, еще хотелось жить. Поэтому он сказал: — Божественный август! Мы не понимаем, о каком сговоре ты говоришь. Даже не знаем, мертв ли был Флавий Сабин, когда мы покидали поле. Может, он очухался, отвязался и убежал! Миг напряженной тишины. После чего шеренга взрывается хохотом. Ржут от души, с подвыванием, с присвистом. Чего терять перед смертью? — Вот тут Мезий хочет сказать, божественный август! — Давай, Гай, выйди к Марцию! Выйди — и уже к вечеру увидишь Флавия! — Да идите вы! — Тихо!!! — орет Приск. — …несся… — Да брось!.. — замирают голоса. — Кто еще не высказался? — идет мимо строя Приск, кося глазом на вышедшего из конклава Севера, что прислонился к косяку и созерцает происходящее. — Вы что, не соображаете? По Танату соскучились? Говорить только по моей команде! Марк Терций! — Это… Тут ребята говорят, Флавия нашего бог назарейский прибрал. И я так думаю. Вот. — Какой бог прибрал? На фебовой колеснице за ним спустился? — смеется Приск, кося на Севера. Тот ухмыляется одобрительно. — Проспись, Терций. — Не знаю, на чем он там ездит, — гнет свое Марк, — а ты сам посуди! Я Флавия лично можно сказать убил, мертвый он был! И никто из наших к нему не ходил, все по кабакам сидели. Сам же это… того. А Марций с Нубием всю ночь на моих глазах критское пили. — Точно, точно!.. — несется из рядов. — Я с Максимином был! Не трогал он! Не брали мы! Не видели! Клянемся!!! Увлажнились глотки наконец, поотлипали языки. Все равно умирать — одной командой Приска больше, одной меньше. — Тихо! …Август Диоклетиан поворачивает к шеренге белое лицо. Страшное, застывшее. Бьется в висок синяя вена. — Кто сказал — Бог?.. Осеклись языки. — Кто сказал — назарейский Бог?! Шмыгают носы, течет по спинам пот. Приск, чуть присев, разводит руками. Мол, говорил же тихо. А теперь вот. Докрякались. — Снести голову каждому второму! — отворачивается август, сломав стрелу пополам. — И этим троим — тоже! Приск начинает расчет. Пора прощаться с жизнью. Прощай, Флавий — здравствуй, Флавий. Недолгим было наше расставание. Ты умел молиться. Наверное, это помогает. Закрыв глаза, шепчу: «Всемогущий Бог! Прости дурней, что избранника твоего убили, кровь его пролили своими руками погаными! Но ведь он сам так велел! Он-то знал!.. А мы-то что?.. Ну не меня — хоть парней пощади, ведь так жить хочется!!!» …Что-то скрипнуло снаружи, вздохнуло, пролетело ветром над головами. Словно отворились где-то запертые двери. Что? Что? Августа. Божественная августа. Прозрачной тенью стоит перед Диоклетианом. Супруга императора. Откуда она здесь? Худое, бледное лицо с пятнами ярких румян и вызолоченными веками. Маленькая женщина, которую никто из нас толком и в глаза не видел. И вот сподобило — и когда! Стоит, руки сжатые к супругу своему тянет. — Что ты делаешь, супруг мой? Низкий голос, хриплый. Сильный голос, хоть и говорит тихо. — Это ты что тут делаешь, богоравная?.. Ступай к себе! — За что ты хочешь покарать своих людей? Странное выражение. Непривычная речь у августы. — За то, что похитили труп преступника, который запрещено трогать! Это неженского ума дело! Ступай, богоравная! — Не сотника ли своего ты не досчитался, супруг мой? Бесстрашная женщина августа. И, видно, немного не в себе. — Да, богоравная, кто-то отвязал его труп, чтобы похоронить. И мы ищем виновного. — Ты хочешь наказать всех за вину одного? — тонким голосом кричит августа и начинает смеяться. Заливисто смеется. Точно не в себе. Совсем. — Ступай, женщина, поиграй с детьми… Оставь меня! — Да это же я, я сняла твоего сотника! — смеется августа, и смысл ее речей доходит далеко не сразу. — Я сняла мученика с древа скорби… Омыла раны его… Что, не ожидал? Не ожидал? Думал, слово твое сильнее Бога живого? Думал, оставит Бог раба своего? Чадо свое возлюбленное? Будь ты проклят, язычник! Плюнула под ноги безумная августа, захохотала и побежала из зала вон. И впрямь силен Бог живой. Мы как рты раскрыли — так и остались. Потому что Диоклетиан префекту махнул расчет свернуть — и за женой. …То, что жена цезаря назареянка, не было тайной. Как и то, что он заставил ее об этом забыть. Видно, не забыла. Отыгралась сполна.

* * *

Рано мы хоронили память о тебе, Флавий Сабин. Легко ты жил, да умереть не смог по-человечески. Не то что свинью — целого кабана подложил и нам, и императору. И ели мы этого кабана, пока не свело животы. Досыта. Разговоров о тебе мертвом было больше, чем о живом. Даже при жизни твоей тебя так не трепали — опаска была. А теперь выросла целая мифология. Странные выявились вещи. Оказывается, ты много времени проводил с августой Приской (наш префект был ее дальним родственником, оттого и место свое не потерял, когда нас всех разжаловали). И когда грозился с августы драгоценности снять — не шутил, правду говорил. Мог попросить — она бы и отдала. Потому что, хоть и отреклась она от веры назорейской, но сердцем оставалась верна, и ты знал об этом, и всячески ее в том поддерживал. Потому была она тебе благодарна, и не было у августы в ее уединении большего друга, чем ты. Тут мнения расходились. Многие были уверены, что августа была твоей любовницей, и ты пять лет подряд наставлял императору рога, отчего он тебя и отдал под суд за оскорбление величия. Другие уверяли, что ничего подобного — августа ревновала тебя к супругу-императору или наоборот, замыслила месть, и оттого досадила Диоклетиану, лишив его фаворита. И на этой именно почве умом тронулась. Третьи считали, что дело не в любви, а вопрос тут сугубо политический. Августа была назореянкой, а супруг ее их ненавидел и уничтожал, и она желала влиять на него через тебя. Кто-то говорил, что августа много месяцев держала тебя в своих покоях, пока шли облавы на назореев, поскольку покои августы — это единственное место, куда Диоклетиан не заглядывает никогда. Короче говоря, персона августы Приски внесла большое оживление в умы. В одном все сходились — ты был накоротке знаком с императрицей, и через нее подарки Диоклетиана уходили в назорейские убежища. Так у божественного августа правая рука не ведала, что делает левая. Поздно спохватившийся Диоклетиан учинил обширное расследование. Но выяснил немного. Раньше надо было интересоваться, что у людей на душе. Безумная августа была безумна и в безумии своем мстительна. Толку от нее август не добился. Но совершенно точно выяснил, что многострадальный труп унесли назореи. Августа связалась с ними через своих рабынь, пока ты сидел в тюрьме. Навела, так сказать, на след. И еще август выяснил, что ты жив. Незримый Бог сотворил чудо и воскресил тебя из мертвых. Потому что ни один волос не упадет с головы слуг Его без Его воли.

* * *

Первым эту весть принес Гай. Молодой Гай, что смотрел на тебя, раскрыв рот. Центурия наша, конечно, ни в какую Фракию не поехала, а осталась здесь, пока август расследование свое не завершит. Не набросает в наши ряды камней, дабы мы его от лишних трудов избавили — не наказали бы себя сами. Но при такой жизни умнеешь быстро. Быстро становишься осмотрительным. Гай ворвался в казармы во время первой стражи и застал там добрую четверть наших — стражу теперь никто не нес, Север передал Приску центурию сирийской конницы, пусть она теперь августа обхаживает. Итак, Гай ворвался в казармы и с порога возопил: — Парни! Знаете кого я сейчас видел?! — Эребову бабушку?.. — предположил Юкунд, сплевывая в горсть финиковые кости. — Ни по чем не догадаетесь! — Спорим, сейчас скажу! — подмигивает Мезий. — На что спорим? — Гай просто подпрыгивает от нетерпения. — На коня. Очень мне твой вороной Галл глянулся… — Разлетелся!.. Ты угадай сперва! — Ну что тут думать, Гай? Видал ты нашего Флавия Сабина… Ребята ржут. Затюкали совсем Гая, а неймется. Но тут Гай вместо обычного «Да иди ты!» радостно мотает головой. Ребята аж взвыли. — Чего ржете? — притопывает Гай. — Точно! Иду сейчас по рынку… Ни о чем таком не думаю… И вдруг — вижу!.. Ребята, кто похлипче, уже за животы взялись. Один Юкунд финики уплетает и у виска подкручивает. — Парни! — кричит Мезий. — Хватит ржать! Имейте уважение к чужому горю! Гай наш только что был на свидании с Флавием Сабином. Посреди людного торжища явился ему Флавий, за руки брал, и к сердцу прижимал. Гай даже рот раскрыл. И говорит, умник: — А ты откуда знаешь?.. Мезий картинно раскланивается, а ребята просто стонут. — Ребята, вы чего? — оглядывается Гай. — Точно! Иду я по рынку, вижу — нищий сидит на бочке!.. В песке палкой ковыряется!.. И что-то мне знакомым показалось! Подхожу — а это Флавий наш!.. Живой!.. Я к нему!.. С ребятами нашими творятся конвульсии. От стона словами давятся. — О!.. — воет Нубий, — О!.. Продолжай, продолжай, Гай!.. Не останавливайся! — А что ты, Гай, на рынке покупал? Не морфеев стебель?.. — У-у!.. Дай, дай его мне — я тоже хочу увидать Флавия! — Ладно! — ершится Гай. — Не хотите слушать — не надо! А только видел я живого Флавия, за руку его держал! Рубец у него от стрелы на шее! Там, куда Марк попал! Вот так! А вы только гоготать умеете! И коня своего я вам не отдам! Вторым оказался Тертул. Взрослый человек Юний Тертул, лишенный чувства юмора. Поэтому к словам его отнеслись серьезнее. Тетрул по сумеркам шел в «лягушатник», неспешно шел — хорошо его ножом пырнули — и прикидывал, как бы так потратиться, чтобы еще на шорника хватило. Впереди поход, надо привести в порядок сбрую. И в этих самых сумерках, мысленно подсчитывая драхмы, обнаружил, что кто-то трогает его за плечо. Дернул плечом Тертул, поворотился — и обомлел. Стоял перед ним мертвец живой, по местному одетый. — Я как признал его, чуть не обделался, — признался Тертул. — Думал, все — повеселился! Едва морда зажила — опять синяки считай… Думал — кинется на меня. Это ведь я ему тогда, ну, по печени-то… А теперь, думал, коли не помер — поквитаться захочет… — И что? Не кинулся?.. — Да нет… Вроде, не шибко он злой. Здоровья пожелал… — Слушай, ты не ошибся? В темноте-то… того. — Да нет — он это был, он и имя назвал… Запястье у него прострелено, зарубцевалось уже. Что к чему?.. — Может, правда, бог его оживил, как думаешь?.. Не живут после такого… — Эреб его знает… Я и так чуть не обделался!.. Ты еще — бог, бог!.. Валить отсюда надо, вот что я думаю! Когда только Север приказ отдаст?.. И то — странные вещи творятся в Никомедии. Большинство теперь с радостью к отъезду готовилось. Думало также, как и Тертул. И боялось. Не понятно, чего больше в боязни той было. То ли извечного страха живых перед мертвым, ведь и вправду после всего, что мы с тобой сделали, не живут — не иначе, бродит непогребенная душа, мести жаждет. То ли страха, что мы тебя не добили, и теперь ты точно будешь мстить. Ведь каждый руку приложил. А если и не держишь ты зла — как в глаза-то тебе посмотреть после всего? Особенно Мезию вместе с декой его худо было. Верить отказывались — а по походке нетвердой и мордам не просыхающим видно — верят. Не хотят — а верят. И боятся. И, конечно, вовсе жутко было от мысли, что ты и правда избранник назорейского Бога — он воскресил тебя и теперь сделал своим орудием. Что то орудие делать станет, никому не ведомо, оттого жутко. Так жутко, словно воды Леты до коленок уже дошли. Разговоры поползли неприличные, неподобающие победоносной армии, что орла своего гордого от Августы Венделиков до Августы Треверов нести собралась. Вслух размышляли — не принять ли тоже Бога назорейского, коли он такое вытворяет. Не уверовать ли со страху. Авось своих не тронет. Вон Флавия из мертвых поднял. А представляете, если правда — как на врагов ходить удобно! Встал из мертвых прямо на поле боя — и руби снова! Это ж до Индийского океана пройти с победой можно! А знаете, сколько там добычи под ногами лежит? Дороги драгоценными камнями вымощены! У женщин иголки золотые! А храмы-то, храмы тамошние! У-у!!! Разговоры эти, конечно, до августа дошли. Рвал и метал август. Снова велел облаву назорейскую учинять — не всех переловили, коли труп унесли! Не всех, коли преторий бывший словно морфеева стебля объелся! Плохо сорняк пропололи — новый заколосился, пуще прежнего! Север неожиданно тоже попал под подозрение. Может, обманул он божественного августа, рано закричал: «Готов»? Может, успел сговориться с тобой на одном из пиров августовых многочисленных? Кто знает, чем вы с ним занимались, пока август головой в блюде почивал? Теперь Север вместо фракийского похода выслеживает назореев. И проклинает должность свою. И денег жалеет. А слухи все ползут, бродит лоза под солнцем ненасытным, вот-вот такой крепости достигнет, что никакой водой не разведешь. Марк Терций наш от дел таких ополоумел. И раньше был на голову слаб — теперь вовсе в уме повредился. Когда Тертул рассказывал, как ты ему на улице здоровья желал, расплакался Марк Терций. Зубы ему выбивали — молчал, в песках египетских без воды сидел — молчал, девки из «лягушатника» гонор показывали, в лицо смеялись — молчал. Тебя поминал — молчал. А тут расплакался. Сидел в углу, кулаками грязь по лицу размазывал. Максимин к нему после подошел, мол, заболел или лука нанюхался? Заботливый стал Максимин, стережет свое имущество — нас то есть. А Марк ему: хорошо вам, счастливчикам — тебе Флавий тоже здоровья желать будет. — Какой Флавий? Тертула наслушался? — говорит Максимин, а сам, видно, уже не знает, где правда. — Сам же ему стрелу засадил! Лучший выстрел из сотни! Какой тебе теперь Флавий?.. — Вот!.. — хлюпает носом Марк. — Оттого и… того! …Теперь Марк бродит по городу и ищет тебя. Рыскает ищейкой. Били его уже в порту, били у гладиаторской школы, где он над бурдюком слезы лил, и — удивительное дело — назореи тоже били. Думали — август послал лазутчика. Правда, по словам Марка, потом извинились. Но тебя не выдали. Спрашивали ребята Марка, где он назорейскую нору обнаружил — это ж как перед Севером блеснуть можно! — но Марк по глупости своей им слово дал не болтать. …Ползет безумие по нашим рядам, до дворца Диоклетианова добирается. Пока Марк по городу рыскал, еще двое тебя видели. Один в трактире (этому, конечно, доверия не было — мало ли с пьяных глаз…) Другой возле виллы консула Статория Гемина. Это было более чем странно. Потом случилось невероятное — тебя увидел главнокомандующий Север.

* * *

Слух разнесся подобно ветру, дворца не миновал. Подробностями изощренными на ходу обрастал, потому сколько рассказчиков было — столько подробностей. Мол, отправился намедни Север в термы. Умаялся назореев ловить, пылью дышать, грязь восточную эмбатами грести. Чистоты захотел и приличного общества. Растерли его рабы греческие, маслами умастили — лежит на мраморе, ногой в бассейне болтает и фрукты с вином вкушает. Консулы высокопоставленные рядом возлежат, журчит беседа. И тут выдалась такая минута, когда один консул в бассейн полез, другой раба взял, третий откланялся, четвертый пошел маслами умащаться, остался Север без собеседников. Смотрит, как вода в бассейне зеленью переливается, а в ней патриции плещутся — и вдруг из этой воды всплывает фигура до боли знакомая. Подгребает к бортику и Севера за руку цап. У Севера кубок с мастикой разлился и персик не в то горло пошел. Дернулся было — крепко держишь, хоть и левою рукой. А правая, в запястье пробитая, на мраморе плетью лежит. Приблизил лицо к Северу — а глаза тоскливые! — и говоришь: — За что ты гонишь братьев моих, консул? Закашлялся Север, косточку персиковую заглотил, подумал и ответил навроде того, что ему самому назореев гонять не в радость — грязная работа и недостойная римского аристократа, все вопросы к императору Диоклетиану. — Передай своему императору, чтобы оставил братьев моих. Ибо рубит сук, на котором сидит… И скажи, что я скоро навещу его, — отпустил ты северову руку. — Пусть готовится. — К чему готовится? — подозрительно спросил Север. — Сажать капусту. Вылез ты из воды на мрамор — все раны твои Север пересчитал. Любопытство, конечно, разобрало. — Постой-ка, славный Флавий, ты же умер! Какая капуста?.. — Поспешил ты, консул… — говоришь, в покрывало кутаясь. — Изо всех колодцев пить желаешь… Но источник, что теперь полон, иссякнет. Про капусту же император твой знает лучше тебя. — Неужели я ошибся, — щурится Север, — и ты был еще жив на Марсовом поле?.. — Господь спас меня. Это все, что ты можешь сказать своему императору. Хотел Север тебя задержать, встал даже — но тут из бассейна консул знакомый вылез, окликнул — а ты тем временем исчез. Император Диоклетиан, говорят, как про Северовы термы узнал — заперся во дворце и велел охрану удвоить. Не хотел сперва верить, но какие-то тонкости с капустой убедили его: надо ждать визита. Но визита этого Диоклетиан не хотел. Однако разве спасут стены от руки господа, что возлюбленных своих из праха подымает? Очевидно, не спасут. Но лучше что-то, чем ничего. Лучше позже, чем теперь. А пока можно откупиться — Эреб с ними, с назореями. Временно конечно. Север потом Приску сказал, что если б он тебя не встретил, все это следовало придумать. Одна сплетня — и никаких назореев. «Божественно!» — подтвердил Приск.