stay magic

             В его первые визиты в другое измерение Ёнсу сам себе напоминал умирающего от жажды путника, который после долгих скитаний все же набрел на оазис с источником пресной воды. Так же, как и этот человек, Ёнсу не мог сдержаться и принялся безудержно, почти лихорадочно упиваться красотой чужого мира, его теплом и свободой, не замечая, как захлебывается и давится в процессе незнакомыми и слишком ошеломляющими впечатлениями и чувствами.       Он хотел остановиться, хотел дать себе хотя бы немного времени, чтобы успокоиться, стряхнуть очарование мира людей и попробовать взглянуть на него хоть немного трезво и здраво, он действительно пытался быть осторожным. Но та алчная и травмированная часть его естества, что слишком долго страдала ото льда его собственной магии, распробовав однажды тепло эмоций на вкус, бездумно рвалась обратно к тому месту, где могла ощутить их вновь. Этой его части невыносима была сама необходимость снова дышать холодным и удушливым воздухом демонического измерения, смотреть на однотонные и мертвые пейзажи, возвращаться к безнадежности, которой было пропитано все в его мире.       После того, как он убедился, что существует место, где все, абсолютно все устроено иначе, все в нем противилось необходимости возвращаться. И Ёнсу был достаточно силен, чтобы при желании задушить в себе все эти бунтарские мысли, только вот… в нем не было этого желания.         Разумом он осознавал, что не должен так зацикливаться на другом мире, но в то же время не мог придумать ни одной веской причины, помимо неисчислимых предупреждений его сородичей, почему это могло бы быть для него так опасно. Он ведь просто изучал этот странный и полный жизни мир, отлично осознавая при этом, что является в нем лишь гостем, которого никто не звал, и которого выставят за дверь сразу же, как он перестанет платить собственной магией за свое присутствие. И пусть довольно часто, находясь среди людей, он забывал о подобных мелочах, забывал не только о бесчувственном равнодушии родного измерения, переносить которое было тяжелее жгучей ненависти или откровенного презрения, но и о том, кем являлся сам, это вовсе не означало, что он медленно терял самого себя. Вовсе нет.       На самом деле… Ёнсу иногда казалось, что в мире людей, только в мире людей он мог позволить себе скинуть с плеч ледяными глыбами придавливающую его тяжесть вечных опасений, страха и настороженности и, наконец, стать настоящим собой. Тем Ёнсу, каким он был бы, не пробудись он в мире демонов.        На самом деле… не то чтобы он хотел перебраться жить в мир людей. Не то чтобы в родном измерении его совсем ничего не держало, и с каждым его вояжем за грань он все отчетливее осознавал, насколько чужим он чувствует себя в родном измерении, отчего луны, что ему приходилось проводить, восстанавливаясь после магического истощения, казались ему все невыносимее. Не то чтобы с каждым разом, когда приходило его время покинуть мир людей, он делал это все неохотнее и ощущал, как все больше и больше нарастают в нем скрытые недовольство и горечь. Не то чтобы он, сам того не понимая, обманывался, говоря себе, что просто удовлетворяет проснувшийся в нем исследовательский пыл и перестанет сбегать за грань, как только узнает все о другом измерении. Не то чтобы Ёнсу позволял себе в этих путешествиях расслабиться настолько, что порой и вовсе забывал, что ему необходимо вернуться и пару раз на самом деле едва не умер, потому что магии в нем почти не осталось. Не то чтобы даже в эти разы, оказавшись на пороге смерти, он не ощутил ни тревоги, ни страха, а лишь привычные досаду и раздражение. Конечно же, нет.            Спустя годы, вспоминая ту пору своей юности, Ёнсу не мог не признать, что был действительно одержим. Так, как способен был быть одержим только демон, впервые в своей пустой и бессмысленной жизни полюбивший что-то. Безоглядно, отчаянно и безнадежно.       И самым печальным в этой ситуации было то, что он очень долгие годы был слеп и совершенно не осознавал, насколько глубоко увяз в собственных иллюзиях и желаниях. На протяжении целых человеческих десятилетий он наблюдал за людьми, изучал их обычаи и образ мышления, странствовал из одной страны в другую и своими глазами видел, как сменяются поколения, как меняется и развивается человеческий мир. Он видел все это, и у него создавалось обманчивое впечатление, что с каждым новым посещением его связь с измерением людей становилась все прочнее и глубже. Только из-за того, что он все лучше понимал чужой мир, из-за того, что привязывался к нему все больше, Ёнсу казалось, что тот тоже начинает принимать его в ответ.       Но правда заключается в том, что даже, если мы любим кого-то или что-то, даже если думаем, что понимаем объект нашей симпатии, даже если мы уверены, что нашли в нем смысл своего существования - все это не гарантирует нам никакой взаимности. Ничто ее не гарантирует. Иногда, сколько бы усилий мы ни прикладывали, они просто… не способны окупиться.       Ёнсу, будучи демоном, должен был отлично это знать. Его родной мир должен был научить его этой горькой истине, его родной мир должен был приучить его не лелеять никаких ожиданий и не рассчитывать ни на чью взаимность. Потому что закон равноценного обмена работает только в отношениях, основанных на взаимовыгодных соглашениях. Вселенная и миры, ею порожденные, никогда и ни с кем таких соглашений не заключают. Это прерогатива смертных и не очень смертных созданий.       Так что Ёнсу должен был понимать - лишь из-за того, что он всей душой влюбился в чужой ему мир, этот самый мир не обязан был принимать его. Только из-за того, что он отчаянно хотел сбежать из родного измерения и обрести нечто, что простые смертные называют домом, этот чужой ему мир не обязан был становиться для него таким местом.       И, возможно, в глубине души Ёнсу все это знал, но был слишком упрям, чтобы по-настоящему принять эту неприятную и болезненную правду. Вероятно, какая-то часть его разума понимала - он просто не сможет жить с осознанием, что ему, как и любому демону, нет места в таком безопасном и ярком мире людей. Потому что это обозначало бы, что в этой Вселенной вообще нет места, которое могло бы принять таких, как он. А это было бы так… жестоко. Так чудовищно – даровать демонам жизнь, только для того, чтобы они проматывали ее в извечных бессмысленных странствиях и борьбе. Ёнсу не смог бы смириться с мыслью, что такова его судьба и что ему придется прожить всю свою жизнь так же, как проживает ее большинство его сородичей.             Поэтому Ёнсу в то время так самозабвенно убеждал самого себя, будто у него все под контролем, будто его увлечение другим миром является лишь немного преувеличенной формой восхищения и не более. Признай он, что уже успел возвести в своем ледяном сердце целый город из мечтаний и надежд, город, которому все равно рано или поздно суждено было разрушиться и похоронить под собой все иллюзии и все те наивные ожидания, что Ёнсу так неосторожно взрастил в себе, ему пришлось бы также признать, что дела его очень и очень плохи. Признать, что он нарушил обещание, которое так беспечно и уверенно дал Сэро и самому себе. Ему пришлось бы признать, что он находится на самом краю метафорической пропасти, а Ёнсу, конечно же, не хотелось этого делать. Не только из-за врожденного упрямства, что не могло просто взять и позволить ему признаться в потере самоконтроля.       Если бы он признал, насколько глубоко проникся другим миром, ему пришлось бы оборвать свою связь с ним, а Ёнсу просто не смог бы этого сделать. Он не смог бы отказаться от мира людей и той жизни, которую тот мог предложить. Ёнсу был демонов, а значит, был жадным, упрямым, отчаянным и… слишком несчастным, он не умел отказываться от того, чего хотел всем сердцем.       Ёнсу не смог бы с точностью сказать, сколько раз он успел пересечь грань, прежде чем освоился в мире людей в достаточной степени, чтобы начать уверенно себя чувствовать почти в любой точке земного шара. Тот период его жизни был похож на полный красок, впечатлений и эмоций, но все же лихорадочный сон, после которого просыпаешься с тяжелой головой и проводишь еще долгое время в попытках понять, где находишься и что вокруг тебя реально, а что нет. Он был счастлив, но это было дезориентирующее счастье, похожее на то ощущение, что бывает у перепившего человека за несколько стопок до отключки. Мир вокруг него кружится и танцует, он уже не контролирует свои движения и не может поймать мысли в собственной голове, но ему все еще до одури весело и легко, и хочется выпить еще. Это одурманивающее чувство, когда и сам понимаешь, что перебрал, пересытился, что тебе будет только хуже, если продолжишь в том же духе, но все равно не можешь остановиться.        И Ёнсу, не привыкший испытывать какие-либо сильные эмоции, не знавший, что ими тоже можно переполниться, что от них тоже можно захмелеть не хуже, чем от вина, естественно, был мгновенно поглощен и подхвачен тем цунами из ощущений и чувств, что обрушился на него. Он ничего не мог противопоставить такой необъятной силе, потому что не был готов с ней столкнуться. Он знал, как защитить себя от привыкших убивать демонов, но никто не объяснил ему, как защититься от самого себя и всего того живописного обилия эмоций, которое он, как оказалось, очень даже способен был ощущать. Он не был готов к подобному, поэтому даже и не думал сопротивляться, поэтому так просто позволил себе утонуть в собственных ощущениях и иллюзиях.         На несколько человеческих десятилетий он, в самом деле, позволил себе поверить, будто то, кем он родился, вовсе не играет определяющей роли в его жизни. Будто это маленькое обстоятельство не меняло абсолютно все. Рядом с простыми смертными, которые ничего о нем не знали и среди которых он мог притвориться кем угодно, Ёнсу позволил себе забыть, что является не просто праздным гостем в их мире. Он был незваным и тайком пробравшимся в чужое измерение паразитом, покушающимся на красоты, богатства и магию, которые не мог найти в своем мире. Если верить словам того первого мага, на чей призыв ему пришлось откликнуться, Ёнсу был именно таким. Жалким и не более чем отвратительным вором, который должен был быть благодарен за предоставленную ему возможность хоть немного побыть в мире людей. Который должен был четко знать свое место и не мечтать о большем.         Знакомство с магами этого мира оказало на Ёнсу отчасти отрезвляющее действие.       Впервые почувствовав на себе властное и подавляющее воздействие чужой магии, ощутив, как его бесцеремонно протаскивают сквозь пространство и время, чтобы бросить посреди ярко сияющей клетки-пентаграммы, как какое-то дикое и неразумное животное, Ёнсу был сбит с толку и растерян. Никогда прежде мир людей не демонстрировал ему своей подавляющей силы, не показывал ему так наглядно, насколько Ёнсу бессилен и беспомощен перед ним. Прежде магия этого измерения казалось ему теплой и успокаивающей, даже когда выкачивала из него силы и красноречиво сдавливала горло, намекая, что ему пора вернуться в то место, которому он на самом деле принадлежит. Но первый магический призыв и то, как бесцеремонно и нетерпеливо его магия протащила Ёнсу за шкирку через пространство межмирья, продемонстрировали Ёнсу, как этот мир на самом деле относится к его виду.       И, возможно, если бы в ранние годы его жизни, ему повезло чуть меньше, и он в полной мере познал, каково это - подчиняться кому-то сильнее него, каково это – стискивать зубы и переступать через собственную гордость, забывая про самоуважение, он не был бы так сильно поражен подобным отношением. Но до знакомства с магами этого мира Ёнсу не приходилось прежде вставать на колени, носить на предплечье саднящую и очень напоминающую клеймо, что демоны ставят друг на друга, метку или надевать ошейник, показывающий всем остальным магам, что он всего лишь демоническая шавка, которая принадлежит своему магу-хозяину. Ёнсу не приходилось давить в себе жгучее, выжигающее изнутри желание убить того, перед кем его заставляли покорно склонять голову узы контракта, не приходилось уговаривать себя пропускать мимо ушей презрительные комментарии и издевки в свой адрес. Ему не приходилось прежде терпеть удары кнута и прочие пытки, что волшебники именовали «воспитанием» или «наказанием за плохое поведение».       Если бы у Ёнсу был опыт в чем-то подобном, он, возможно, не был настолько зол. Возможно, его ледяное сердце не пропиталось бы такой концентрированной ненавистью по отношению ко всем этим волшебникам, которых, несмотря на их насквозь прогнившие душонки, магия человеческого мира любила настолько сильно, что позволяла творить абсолютно все, что взбредет в их больные головы. В то время, как Ёнсу не мог даже толком дышать его воздухом. В то время, как Ёнсу, и каждому демону, приходилось буквально пресмыкаться и продавать себя в рабство, чтобы просто побыть в мире людей немного дольше.           Он не запомнил лица самого первого волшебника, что вызвал его, однако в памяти Ёнсу на всю жизнь отпечатались то презрение и отвращение, с нотками глумливого злорадства, что отчетливо отражались в глазах этого человека. На самом деле, Ёнсу даже не запомнил, применял ли этот маг к нему насилие в каком-либо виде. Только его глаза и то выражение, что в них отразилось в первые секунды их взаимодействия, лишь это запомнилось Ёнсу. И он возненавидел этот взгляд, а вместе с ним и всех магов, что впоследствии смотрели на него так же.       Возможно, он ненавидел магов даже не столько за привычку упиваться собственной безграничной властью над другими живыми существами, не столько за их лживость, лицемерие и алчность, не столько за их искреннюю уверенность, что все демоны – хуже животных. Возможно, Ёнсу не было бы никакого дела до всех этих не самых располагающих особенностей этих существ, в конце концов, демоны были ничем не лучше, но и среди них находились вполне адекватные экземпляры. Возможно, если бы не этот их фирменных взгляд, Ёнсу не возненавидел бы магов настолько быстро.       Потому что этот взгляд напоминал ему – он чужой в их мире, и как бы он ни пытался обмануть самого себя, это никогда не изменится.       Для магов, что по иронии, были связаны с демонами гораздо теснее, чем кто-либо еще в человеческом измерении, он никогда не станет полноценной частью этого мира. И в каком-то смысле подобное отношение ощущалось так, словно и сам мир через свои самые любимые творения отвергал и высмеивал все его наивные мечты.       Так что дело было вовсе не в отношении самих магов к демонам, не в необходимости служить им и пресмыкаться перед ними, не в том, что они заставляли его делать много отвратительных и унизительных вещей, ради почти бесполезных магических безделушек или крох энергии. Ёнсу проникся глубокой и бескомпромиссной ненавистью к магам, потому что каждая встреча с очередным представителем их лицемерного племени, разрушала с таким усердием возведенные и взлелеянные ним иллюзии.       Вот что действительно невозможно было простить и стерпеть.       После своей первой «работы» на мага, Ёнсу, впервые за много лет не стал торопиться с возвращением в мир людей. Он не желал признаваться самому себе в том, насколько сильно оказался сбит с толку недвусмысленным напоминанием, что он всего лишь чужак для измерения, которому готов был отдать свое сердце. Если бы Ёнсу признал это, то его гордость, без сомнения, была бы окончательно растоптана, а он сам больше не мог бы взращивать в своей душе мечты о жизни среди людей. Поэтому, не в силах оставить собственные надежды, он вынужден был малодушно сделать вид, будто зол именно на магов и все их магическое племя из-за их пренебрежительного отношения к нему. Так было проще и не так больно.       Ёнсу еще не знал тогда, насколько болезненным и опустошающим может быть расставание с мечтой, но подсознательно чувствовал, что это знание может оказаться для него разрушительным.       В конце концов, Ёнсу, конечно же, вернулся в мир людей. Он не мог не вернуться, потому что все еще тянулся к нему всей душой и потому что все еще был влюблен в его тепло, однако он стал куда осторожнее и сдержаннее. Насколько только способен был быть. В своих странствиях по измерению людей он старался отныне не давать восхищению и восторгу ослепить себя, старался быть более критичным и объективным в своих исследованиях.       И, надо признать, это принесло плоды. Он все еще находил этот мир удивительным, но теперь начал замечать и его отрицательные стороны. Большая часть из них, конечно же, была связана с магами и их деятельностью, а также с тем фактом, что после своего первого призыва, Ёнсу пришлось начать взаимодействовать с этими созданиями гораздо чаще и плотнее, чем ему самому хотелось бы.       Из-за того, что он проводил в мире людей очень много времени, магия этого измерения, естественно охотнее затягивала именно его в плен пентаграмм, просто потому что он был ближе и доступнее большинства своих сородичей. Если маг не указывал конкретное имя, его магия хватала буквально первого попавшегося бедолагу-демона, которому не повезло оказаться неподалеку. Ёнсу с трудом терпел магов и то зависимое положение, которое всегда невольно занимал в отношениях с ними, однако контракты с волшебниками значительно растягивали срок его пребывания в мире людей и способствовали увеличению его сил, поэтому он отказывался от работы на них значительно реже, чем мог бы.        Пожалуй, самое большое его разочарование относительно другого мира, было связано с осознанием, что люди, по сути, отличались от демонов не так сильно, как все привыкли думать. Они также по-своему всеми силами пытались выжить в своем мире, также убивали друг друга либо из прихоти, либо из выгоды, либо по необходимости, также были несдержанны в своих желаниях и охотно поддавались страстям и чувствам. И если, глядя на простых смертных, вынужденных беспомощно барахтаться на протяжении своих коротких жизней в нищете и лишениях, не имея при этом магии и возможности защититься от всех перипетий судьбы, он не мог не сочувствовать этим неидеальным, но очень даже самоотверженным созданиям, то, замечая подобные черты в волшебниках, Ёнсу испытывал только презрение.       Он пробудился в бесплодном и почти мертвом по своей сути мире, так что отлично понимал, почему он и его собратья такие, какие они есть. Он понимал, откуда в них эта равнодушная жестокость и безразличие к собственной и чужим жизням, откуда эта потребность из всего извлекать выгоду и горькое наслаждение при виде чужого отчаяния и боли, откуда эта зияющая пустота в их душах, которую невозможно было чем-либо заполнить. Он понимал все это. И оттого, что он так хорошо понимал природу своего вида, Ёнсу совершенно не мог понять, откуда все это могло взяться в магах, которые родились и росли в совсем иных условиях.       Их мир не был настроен враждебно по отношению к ним, их ресурсы не были ограничены, так что у них не было острой необходимости в борьбе и уничтожении себе подобных. Всей этой понятной для демонов жестокости, алчности и нездоровой конкурентности просто неоткуда было взяться. Годы взаимодействий с этим созданиями так и не дали ему ни одной веской причины, ни одного стоящего оправдания их поведения и довольно извращенной философии магов.       Он так и не сумел понять этих существ. Не то чтобы у него было особое желание. Ни один маг за всю его жизнь не дал ему шанса, ни один из них не проявил к Ёнсу ни участия, ни доброты, у него просто не было причин интересоваться этими существами больше, чем они интересовались его видом.          Маги оказались слишком сильно похожи на демонов, естественно, Ёнсу, как и абсолютное большинство его сородичей, презирал их за это почти так же сильно, как и ненавидел.       К тому моменту, как он оказался в Пади, малюсеньком поселении в его родном мире на самом краю бескрайней каменной равнины, протянувшейся на множество миль, отношение Ёнсу и к магам, и к миру, в котором они жили, было уже четко определено и более чем широко известно среди его сородичей. Не то чтобы Ёнсу было какое-то дело до собственной репутации в демоническом максимально разрозненном сообществе, но при всей своей почти маниакальной одержимости другим измерением в последние десятилетия, он не мог не прознать, какие именно слухи постепенно начали вертеться вокруг его личности.       Каждый раз, возвращаясь в родной мир на вынужденный отдых, Ёнсу приносил с собой целый ворох вещичек из человеческого мира, поэтому быстро обрел известность среди демонов, промышлявших перекупкой и торговлей. И если по большей своей части демоны не были расположены к созданию альянсов и плодотворному сотрудничеству, те, кто был плотно связан с торговлей, представляли собой исключение из этого правила. Так что не было ничего удивительного в том, что о Ёнсу с его слишком частыми походами за грань стали ходить разговоры определенного толка. Некоторые особо предприимчивые торговцы даже заранее заказывали у него те или иные магические вещи, точно зная, что он при первой же возможности отправится в другой мир и по возвращении обязательно пополнит их ассортимент.       Ёнсу не был против подобной славы, пусть даже большинство сородичей из-за его слишком частых путешествий за границу относились к нему с явным неодобрением и настороженностью. Одно время его и вовсе откровенно называли подстилкой магов, но это быстро прекратилось после того, как он превратил в ледяные скульптуры парочку слишком активно высказывающих свои мысли демонов. Поэтому когда один из знакомых ему торговцев, еще совсем молодой парнишка, которого, насколько Ёнсу понял, взяла под свое крыло Суран, известная среди торговой братии демоница, обратился к нему с вопросом о мире людей, он совсем не удивился. Ёнсу часто спрашивали о другом измерении, и он уже давно привык, что почти каждый его разговор с сородичем сводился, в конце концов, к этой теме.       - Слушай, хен, ты ведь хорошо знаешь дорогу за грань? – аккуратно, явно осторожничая, спросил парень, стоило им только покончить с деловыми вопросами.       Ёнсу сбыл парнишке довольно внушительную часть того, что ему удалось украсть у своего последнего мага-хозяина, однако торги действительно были поистине демонически ожесточенными, и ему с большим трудом удалось остаться в плюсе после этой сделки. Этот расслабленный и невозмутимый на первый взгляд парнишка с немного слишком хрупкой для демона внешностью и довольно запоминающимися лисьим разрезом глаз казался еще очень юным, потому Ёнсу был порядком удивлен, столкнувшись с его жесткой и почти агрессивной манерой торговаться. Ему не стоило недооценивать воспитанника Суран, которая неспроста была известна почти каждому демону в этом мире, так что потеря прибыли была сугубо его собственной виной.       Ёнсу чуть нахмурился, припоминая про себя имя парня, Кихён, если он ничего не путал, и медленно кивнул в ответ на его вопрос.       - Ты хотел заказать у меня что-то из другого мира? – наугад поинтересовался он, потому что обычно именно с такими просьбами к нему обращались торговцы, однако парень спешно покачал головой.       - Нет-нет, просто… один мой знакомый хочет попасть в мир людей, но ему не к кому обратиться. Он… не особо общительный малый, а нашим старикам-высшим он, понятное дело, кланяться не хочет, - небрежно пожимая плечами, рассказал Кихён. Вопреки расслабленному тону, лисьи глаза парня очень внимательно следили за реакцией Ёнсу, что навело старшего на мысль, что демон придавал этой просьбе куда большее значение, чем желал показать.       Ёнсу чуть приподнял бровь и неопределенно качнул головой. Похоже, Кихён действительно искренне хотел помочь этому своему знакомому. Было довольно необычно наткнуться на нечто подобное в их мире. Возможно, Кихену хорошо заплатили, чтобы он так похлопотал за приятеля? Чаще всего только солидное вознаграждение могло сподвигнуть демона-торговца проявить такое живое участие к чужой судьбе.       - Хм, то, что я часто хожу за грань, не значит, что я горю желанием податься в проводники, - с легким намеком на недовольство в голосе, проговорил Ёнсу, и в самом деле немного раздражаясь. Его тон, казалось, нисколько Кихёна не смутил, лицо парня осталось совершенно невозмутимым.       - Да ладно тебе, хен, ты ведь и так в ближайшее время отправишься в другой мир, почему бы не получить с этого похода дополнительную выгоду? Не волнуйся, он заплатит тебе даже больше, чем заплатил бы любой другой на его месте. Он очень… честный в этом плане, - с явным трудом подобрав определение, заверил его Кихён. Ёнсу недоверчиво поднял брови, услышав такую характеристику. Честный демон, это что за мифическое существо такое? Увидев неприкрытое сомнение на его лице, Кихён настолько уверенно и твердо кивнул, что Ёнсу невольно непонимающе нахмурился. Конечно, обман был родной стихией демонов-торговцев, но парень выглядел так, будто, в самом деле, верил собственным словам. Ёнсу тешил себя надеждой, что он достаточно поднаторел в искусстве общения со своими сородичами, чтобы хотя бы быть в состоянии понимать, когда ему врут. И что он достаточно много общался с торговцами, чтобы понимать, когда ему врет кто-то из них. – Он пробудился в пустоши и самостоятельно выбрался из нее. Он действительно вот настолько странный. Он, наверное, самый странный демон, которого ты можешь встретить в своей жизни.       - Из пустоши? – не скрывая своего удивления, переспросил Ёнсу. Он уже открыл было рот, чтобы сказать, что это невозможно, но тут же поспешно закрыл его и нахмурился чуть сильнее. Ах, точно, он же сам однажды, в день своего Посвящения, видел своими глазами демона, пробудившегося в пустоши. И, несмотря на то, что уже долгие годы Ёнсу ничего не интересовало в его родном мире, это давнее воспоминание и слова Кихёна не могли не пробудить его природное любопытство. – Так кто ты, говоришь, этот парень такой?       Он внимательно посмотрел на Кихёна, который, явно поняв, что сумел заинтриговать его, довольно усмехнулся краем рта. Без сомнений, им обоим в этот момент уже было очевидно, что этот загадочный демон из пустошей, сам того не зная, нашел себе проводника за грань.       - Юнги. Его зовут Юнги. Он отправился через равнину, наверное, в сторону ближайшего города и, скорее всего, остановится в каком-нибудь перевалочном пункте по пути. Если увидишь такого невысокого, хмурого парня, похожего на недовольного и сонного кота с тигром на рукояти меча, знай - это он.       Ёнсу на такое странное описание немного недоуменно качнул головой, а затем внимание его сосредоточилось на другой части этой фразы.       - Наверное? Он не сказал, куда направился?       Не то чтобы этот некий Юнги обязан был это делать, но обычно, общаясь со знакомыми, демоны делились такими вещами. Просто на всякий случай. В их мире подобное редкость, но бывали случаи, когда после пропажи и неявки демона в то место, куда он собирался прийти, его действительно пытались найти. Дружба или что-то похожее на то не были распространенным явлением среди демонов, но и утверждать, что такое понятие было им совершенно незнакомо и чуждо тоже было бы неправильно. Подобные отношения были удивительны, нетипичны и чаще всего строились на взаимной выгоде, которую обе стороны могли от них получить, но они все же существовали.        Кихён пожал плечами и медленно склонил голову к плечу с таким видом, будто сам только сейчас всерьез задумался над этим вопросом. Ему, определенно, и в голову не приходило интересоваться планами своего знакомого, за которого, однако, он так настойчиво просил. Ёнсу это показалось довольно странным, и он в очередной раз за последние минуты задался вопросом, во что именно успел вновь втянуть себя из-за своего неуемного любопытства.       - Хмм, честно говоря, не думаю, что он сам в курсе, куда направляется… - задумчиво протянул юноша, медленно кивая в такт своим словам. Ёнсу почувствовал, как невольно недоверчиво приподнялась его бровь.       - У него что, нет никакого маршрута?       - Маршрута? Неа, не думаю, что он вообще знает значение этого слова, - теперь на губах Кихёна заиграла неподдельная и на удивление мягкая улыбка.       Ёнсу привык видеть такую улыбку на лицах простых смертных, когда они говорили о любимых членах семьи или дорогих их сердцам людях. Не у демонов, не в этом мире. Ёнсу и сам не заметил, как чуть сильнее сжал рукоять своего меча, покоившегося в ножнах на его поясе. Он еще не был знаком с этим самым Юнги, но одно то, что кто-то из их демонической братии мог отзываться о нем с таким искренним теплом, само по себе говорило о многом. Причин встретиться с этим демонов в сознании Ёнсу становилось все больше и больше.       - Юнги не сторонник протоптанных дорог, - продолжил тем временем торговец. - Он идет, куда глаза глядят, по дорогам, по которым ни один нормальный демон никогда не пойдет, и при этом всегда каким-то образом умудряется найти правильный путь. Может, все, кто пробудился в пустоши, такие?       Кихён небрежно пожал плечами и принялся неторопливо укладывать выторгованный у Ёнсу товар в бездонный мешок, где, видимо, хранил большую часть своего добра. Бездумно наблюдая за его движениями, Ёнсу тщательно обдумывал услышанное. В тот момент он был не на шутку заинтригован личностью этого таинственного демона из пустоши, но в то же время подобная характеристика показалась ему сильно приукрашенной и далекой от истины. Потому что иной она быть не могла, не так ли?       Хотя Кихён и производил впечатление на редкость уравновешенного и объективного в своих суждениях парня, каким и должен быть хороший торговец, если он намеревался прожить довольно продолжительное время на просторах их мира, Ёнсу допускал, что юноша по каким-то причинам мог быть заинтересован в том, чтобы Ёнсу согласился сопроводить его приятеля. И по этой причине мог привирать относительно личности этого демона.       Тогда Ёнсу и представить себе не мог, насколько в действительности точное описание Кихён ему предоставил.       - Если он так хорош в подобном, разве ему нужен провожатый, чтобы попасть в другой мир? – усмехнулся Ёнсу. – Такой следопыт и сам рано или поздно найдет к нему дорогу, - он произнес это полушутливым тоном, однако к его удивлению Кихён вперился в него совершенно серьезным взглядом, а затем, что еще более удивительно, Ёнсу разглядел, как в темных глазах парнишки на мгновение мелькнула неподдельная тревога.       - Боюсь, если он никого не найдет себе в проводники, то придет к такому же выводу. Поэтому я и решил попросить о помощи кого-то, у кого есть реальный опыт в таких путешествиях, - парень нахмурился, и то насколько обеспокоенно звучали его слова, по-настоящему изумило Ёнсу. Похоже, Кихён в самом деле верил, что этот его знакомый вполне способен пойти на подобное безумство, что само по себе было невероятно. Никто не мог бы настолько безрассудным, чтобы сунуться в пространство межмирья, не имея ни малейшего представления, что оно вообще из себя представляет. Это было бы самое настоящее самоубийство. – Юнги очень упрямый, и я не удивлюсь, если у него, в самом деле, получится пробраться через пространство между мирами самостоятельно, но мне, честно, не хочется узнавать наверняка. Поверь, хен, как только ты с ним встретишься, ты и сам захочешь иметь кого-то вроде него в своих должниках.         И в этом плане Кихён оказался абсолютно прав. Ёнсу, к собственному удивлению, действительно захотелось помочь этому странному демону, после всего одного короткого разговора с ним.       И, если говорить совсем уж начистоту, узнав Юнги немного лучше, Ёнсу пришел для себя к еще более неожиданному выводу.       Помимо Сэро, в этом бездушном и холодном мире Юнги оказался единственным демоном, которого Ёнсу, в самом деле, захотелось назвать своим другом. Единственным, кто, по его мнению, был достоин этого звания.              

***

      Ёнсу всегда считал себя и свое мировоззрение не вписывающимися в суровые реалии демонического мира, считал, что именно это делало его кем-то вроде изгоя среди его сородичей.       Не то чтобы он был убежден, что один такой. Вовсе нет. Такое статистически было бы невозможно, пусть в совсем ранней юности он и считал иначе. На самом деле он был убежден, особенно после того, как прожил порядочно времени среди людей, что, если бы демонам не приходилось существовать в тех условиях, в которых они вынуждены были выживать, его сородичи, вероятно, не так уж и сильно отличались бы от обитателей другого мира. Если бы демоны не были сломаны породившим их миром, если б они с самого начала своей жизни не проникались подавляющим отчаянием и безнадежностью всего окружающего их, если бы их измерение не заставляло их вести полупервобытный образ жизни и убивать друг друга ради крупиц магии и силы, вероятно, многие демоны разделяли бы взгляды Ёнсу.       Он отлично понимал, что после десятилетий, проведенных среди смертных, в нем самом осталось не так уж и много демонического. Он очеловечился и перенял не только мелкие привычки и ненужную представителю его вида манеру поведения людей, но и особенности их мышления. Все это в условиях демонической действительности, очевидно, было не особо эффективно и целесообразно. Он ощущал, что каждое посещение мира людей отдаляет его от родного измерения, и если в начале своей жизни он был очень рад этим изменениям, потому что подсознательно желал сбежать подальше от тех ужасов, что являлись частью его повседневности, то со временем они начали его беспокоить.       Он начал мыслить человеческими категориями, но из-за его демонической природы мир людей никогда не смог бы его принять. И в то же время теперь и в родном мире он чувствовал себя потерянным и чужим, потому что сам больше не чувствовал себя демоном и больше не мог жить как демон.       Ёнсу вроде как застрял посреди двух миров, одновременно и принадлежащий им обоим и обоим чужой и ненужный.       В глубине души он знал, что не может быть одинок в этом своем ощущении неприкаянности, что, наверняка, должен быть хоть кто-то, кто смог бы понять его состояние. Но порой, в минуты особенно острой меланхолии и уныния, он сомневался в этом. И по какой-то странной причине, встретив Юнги, Ёнсу почти сразу подумалось, что он, наконец, столкнулся с кем-то, кто способен был понять и возможно даже разделить его взгляды.       В этом умозаключении не было никакого смысла, потому что то, насколько они с Юнги на самом деле разные, было видно невооруженным взглядом. Однако в Юнги, несмотря на всю его внешнюю невозмутимость и отстраненность всегда было нечто такое, что заставляло чувствовать себя в его присутствии… спокойно. В нем было нечто такое, что заставляло верить ему и верить в него.       Никогда прежде и никогда потом Ёнсу не встречал никого, кто заслужил бы его расположение и доверие буквально с первой же встречи. Пусть и заметно очеловечившийся, Ёнсу все же был демоном и все еще слишком хорошо знал, что никому из его братии нельзя верить, что каждый демон прежде всего ищет во всем выгоду и готов предать, если увидит в том пользу для себя. На самом деле Ёнсу охотнее верил смертным и даже волшебникам, чем собственным сородичам.       Однако Юнги был исключением. Со временем Ёнсу вынужден был признать, что Мин Юнги в принципе во многих общепринятых правилах был исключением. Пусть и сам, похоже, искренне этого не понимал. Или же понимал, но, в типичной для себя манере, не придавал этому особого значения.       В начале их знакомства Ёнсу было бы трудно сказать, что именно в Юнги так бескомпромиссно располагало к себе, и почему он всем своим существом потянулся к этому хмурому и не особо приветливому пареньку. Спустя годы, когда Ёнсу узнал его ближе, он понял, что в Юнги с самого начала было то невероятно редкое качество, которое сложно отыскать даже в человеческом мире и совершенно невозможно в демоническом. Качество, которым демоны вообще по идее не могли обладать и которое он ни в ком из своих сородичей никогда больше не встречал.       Юнги был действительно честен.       Это не было бесхитростное и наивное прямодушие, присущее детям человеческого мира, не наносная и наигранная откровенность, что иногда изображают маги, чтобы добиться чьего-то доверия, не жестокая и глумливая правда, которую говорят демоны, когда желают помучить свою жертву. Это была уверенная и невозмутимая честность, которая проявлялась абсолютно во всем, что говорил и делал Юнги. Честность, не преследующая какой-либо выгоды, не имевшая, казалось, расчета и желания произвести впечатление. Будто бы Юнги просто говорил то, что думал, даже тогда, когда знал, что ничего кроме неприятностей ему это не принесет, и делал то, что считал правильным, порой даже вопреки собственным интересам и благополучию.       Сам Юнги, конечно же, никогда не признавал этого за собой, но любому, кто пробудился в их мире и провел в нем всю свою жизнь, было бы совершенно непонятно подобное поведение.       В их мире было мало таких. Поэтому любопытство и интерес Ёнсу к этому странному созданию, что так неожиданно встретилось ему на просторах родного мира, были вполне оправданы. Он не мог не рассматривать поначалу этого парня как довольно занятную и отчасти непонятную зверушку, не мог не задаваться вопросом, как именно работает его мышление и чем он вообще руководствуется, принимая то или иное решение.       Потому что порой казалось, будто Мин Юнги словно явился из другой Вселенной и именно поэтому жил сообразно каким-то своим представлениям и приоритетам, которые неизвестно каким образом сформировались в его сознании за те долгие годы, что он провел в одиноких скитаниях по пустошам.       Возможно, из-за того, насколько этот парень был иным, Ёнсу в глубине души был уверен, что Юнги может быть одним из тех немногих, кто способен был его понять. Ведь и самого Юнги в их мире мало кто смог бы понять. Правда, в отличие от Ёнсу его это, похоже, нисколько не волновало.        Он был младше Ёнсу, что поначалу удивило последнего, из-за того, что они проходили Посвящение в один день, ему подумалось сначала, что они пробудились примерно в одно время. Ёнсу был уверен, что только благодаря тесному контакту с магией другого мира и частым взаимодействиям с магами его уровень к моменту их знакомства оказался значительно выше, но оказалось, что Юнги и в физическом плане оказался моложе. У Ёнсу никогда прежде не было никого, кого он мог бы назвать тонсэном, так что в какой-то степени он был даже взволнован новой для себя ролью.       За Мин Юнги того времени, который тогда даже не был еще Мин, было действительно невероятно занятно наблюдать, и еще более занятно было его узнавать, терпеливо пробиваясь через защитные кордоны из его внешнего безразличия и незаинтересованности и природной неразговорчивости. В юные годы в Юнги было еще очень много от того ершистого и извечно настороженного дикого демоненка, что только-только выбрался из лабиринта пустошей, но даже тогда в нем уже легко угадывались черты, которые впоследствии помогут ему стать одним из самых удивительных существ, что Ёнсу доводилось встречать в своей жизни.       В отличие от самого Ёнсу, Юнги не получил никаких базовых наставлений ни относительно владения мечом и управления собственной магией, ни в плане устройства Вселенной, в которой они жили. Пробелы в его знаниях и недочеты в боевой технике отчетливо бросались в глаза, однако, несмотря на явное отсутствие какого-либо даже самого примитивного систематического обучения, этот парень был хорош. Он был хорош настолько, что, будучи самоучкой абсолютно во всем, сумел не просто выжить на просторах их сурового и не терпящего ошибок мира, но и более чем преуспеть на этом поприще. На момент их знакомства Юнги всего примерно на уровень уступал ему по силе, что означало – если бы у Ёнсу к тому времени не было за плечами уже более десятка контрактов и сделок с магами, он определенно, был бы слабее этого неогранённого самородка.       Поняв это, Ёнсу не мог не задаться про себя вопросом – насколько же бешеной силой воли обладал этот парень и на что он был бы способен, изначально имей он такого наставника, как Сэро. В каком-то смысле Ёнсу было почти что обидно за Юнги и в то же время он почти что завидовал его потенциалу. В их мире, понятное дело, нельзя было ничего получить задаром, и Ёнсу бы понял, если бы именно по этой причине Юнги не обращался за помощью к другим демонам. Однако он быстро осознал, что Юнги не делал этого, просто потому что ему, казалось, в принципе не приходила в голову мысль о том, что можно просто взять и попросить кого-либо о помощи. Или что она вообще ему необходима.       Возможно, поэтому Ёнсу с таким воодушевлением взял на себя шефство над Юнги. Потому что в глубине души он вроде как почти восхищался этим пареньком и досадовал, что сам Юнги совершенно не осознавал, каких высот мог бы добиться, получив всего несколько толковых советов и рекомендаций. И возможно, но только возможно, Ёнсу хотелось сделать для этого парнишки то, что в свое время сделал для него Сэро. Возможно, Ёнсу захотелось побыть для кого-то благодетелем, и он выбрал именно Юнги объектом своей филантропии, просто потому что тот так сильно отличался других демонов. Может, его желание помочь этому парню было порождено эгоистичной прихотью. Может, Ёнсу просто вот настолько сильно хотел найти в его лице единомышленника, кого-то, кто смог бы понять и его любовь к другому миру и его не такие уж и скромные мечты. В то время Ёнсу не пытался понять, какими именно мотивами руководствовался, а потом этими вопросами уже было поздно задаваться. Со временем Ёнсу пришлось признать, что самоанализ никогда не был его сильной стороной.       Вообще Юнги оказался на удивление интересным попутчиком, хотя при знакомстве и произвел впечатление довольно замкнутого и неуживчивого индивида. Для демона подобные черты не были чем-то странным, но Юнги в любом возрасте и состоянии умел при желании казаться довольно мрачным и нелюдимым, Ёнсу сразу понял, почему желающих приближаться к этому парню было не так уж и много, даже среди демонов. Однако в качестве напарника Юнги, как быстро выяснилось, оказался очень даже неплох.       Он без возражений и споров выполнял мелкие поручения относительно обустройства лагеря и надежно прикрывал Ёнсу спину во время стычек с мелкими демонами, на которых они то и дело наталкивались по пути, местность, в которой они встретились, изобиловала подобной агрессивно настроенной живностью. Юнги действительно говорил очень мало, и Ёнсу приходилось едва ли не клещами вытягивать из него ответы на свои вопросы, но парень полностью компенсировал этот пробел в своих социальных навыках умением по-настоящему внимательно и вдумчиво слушать собеседника.       Так он терпеливо слушал разглагольствования своего хена и внимал всем довольно неуклюжим попыткам Ёнсу научить его основам владения мечом, при этом демонстрируя действительно впечатляющую способность к обучению. Большую часть времени он казался отстраненным и довольно равнодушным, словно его мало интересовал окружающий мир и происходящее в нем. Порой у Ёнсу создавалось впечатление, что младший пропускает его болтовню мимо ушей, настолько пустым время от времени становилось выражение его лица, а потом Юнги неожиданно заставал его врасплох, задавая какой-нибудь поясняющий и неожиданный вопрос, и подобные сомнения сами собой рассеивались.       Юнги не выглядел таковым, но в действительности он был удивительно внимательным и любознательным, склонным во всем докапываться до сути. В отличие от самого Ёнсу, Юнги мало что могло заинтересовать, но если что и вызывало его интерес, он совершенно преображался. От прежнего скучающего и спокойного выражения не оставалось и следа, весь он подбирался и принимался атаковать Ёнсу немногочисленными, но такими подробными вопросами, что всякий раз, когда это происходило, старший невольно терялся на несколько мгновений.       Так, например, Ёнсу потратил много времени, рассказывая о мире людей и его чудесах и отличиях от их родного измерения, но добился от Юнги лишь несколько вежливых кивков и два-три глубокомысленных мычания, подтверждающих, что парень не заснул посреди его воодушевленной проповеди. Однако стоило ему начать рассказывать про различные изобретения, которые люди придумали для облегчения своей жизни, завести разговор про оружие и его разновидности, немного коснуться в своем рассказе алкоголя или упомянуть такие явление, как солнце или звезды, как младший оживал и впивался в него очень пристальным и таким интенсивным взглядом, что Ёнсу на мгновение становилось очень даже не по себе. Он, конечно, был уверен, что многое успел повидать и пережить на своем веку, но заинтересованность Юнги порой была даже слишком подавляющей.       - То есть звезды – это такие маленькие огоньки в небе, которые можно увидеть ночью? – внимательно выслушав немного сбивчатое объяснение Ёнсу, резюмировал парень в один день. Они как раз сделали привал, потому что в их мире наступило время эквивалентное глубокой ночи в человеческом мире и вокруг стало настолько темно, что даже их демоническое зрение не помогало, продолжать путь в таких условиях было бы бесполезно и опасно. Поэтому они сидели у разведенного магией Юнги костра, отблески белесого пламени которого заинтересованными всполохами отражались в темных глазах младшего. – И из чего они состоят? Они сделаны из магии? Как они оказались на небе и почему их можно увидеть только ночью? – и хоть произнесено все это было спокойным и неторопливым тоном, Ёнсу, чувствуя на себе внимательный взор, всегда в такие моменты ощущал себя припертым к стенке.       Потому что на большинство из этих вопросом он не знал ответа, Юнги всегда удавалось отыскать такие вопросы, которые никогда прежде не приходили Ёнсу в голову. И его неспособность ответить на них в очередной раз показывала Ёнсу, что он еще очень многого не знает о мире людей. Или, возможно, он просто не интересовался многими вещами в нем настолько глубоко, как должен был.       - Юнги, почему ты хочешь попасть в другой мир? Тебе просто любопытно? – спросил младшего Ёнсу, спустя пару лун, когда до цели их путешествия оставалось всего ничего.       Юнги, до этого без интереса изучавший окружающие их серые пески и камни, едва заметно вздрогнул и повернул голову в его сторону. Он казался потерявшимся в своих мыслях, но Ёнсу знал, что это обманчивое впечатление, и парень все это время напряженно прислушивался к лениво свистящему и играющему с песчинками на каменной равнине ветру. Жизнь в пустоши закалила Юнги настолько, что порой он лишь по легкому движению песков понимал, что под ними окопался в засаде мелкий бесенок, а по слишком резкому порыву ветра предсказывал приближающуюся песчаную бурю. Ёнсу на протяжении всего их путешествия пытался сдерживаться и не показывать, насколько сильно это его впечатляет.       Эти вопросы сорвались с губ Ёнсу не просто так. Близость разлома и крупицы магии другого мира, что утекали через него, все отчетливее начинали ощущаться в воздухе по мере их приближения к аномалии. Это заставило его вспомнить, как он сам был взволнован, когда пересекал границу в первый раз. Не то чтобы он ожидал похожей реакции от своего новоиспеченного протеже, который вовсе не был одержим другим миром, да и в целом был куда старше, чем был Ёнсу в свое первое посещение другого измерения, но некоторой взволнованности он не был бы удивлен.       - Мне говорили, что тот мир отличается от нашего и в нем можно найти то, чего нет здесь, - подумав несколько мгновений, ответил Юнги, как-то неловко поведя плечом. Он немного нахмурился и чуть поморщился, будто ему не очень хотелось развивать эту тему. Ёнсу удивленно склонил голову к плечу, отчего его шляпа едва не свалилась на землю.                      - А ты ищешь что-то конкретное?       - Не знаю, - после довольно долгой паузы произнес парень и спокойно пожал плечами в ответ на вопросительно приподнятые брови Ёнсу. Будь это кто-то другой, Ёнсу подумалось бы, что таким ответом ему пытаются дать понять, чтобы он не лез не в свое дело, но Юнги выглядел так, словно действительно был серьезен, словно он в самом деле не знал ответа на этот вопрос, что не могло не озадачить его хена только сильнее.       - Ты даже не знаешь, что ищешь, но при этом суешься в другой мир, чтобы найти это? – стараясь не звучать очень уж скептически и удивленно, уточнил тогда Ёнсу. Получив в ответ совершенно невозмутимый кивок, он продолжил: - Как ты поймешь, что нашел то, что искал, если даже не знаешь, что это?       До этого момента Ёнсу был убежден, что если и не все действия Юнги являются взвешенными и тщательно продуманными, то определенно большая их часть, теперь же он осознал, что его тонсэн личность куда более порывистая и непредсказуемая, чем ему казалось изначально. А еще ему вспомнились слова Кихёна о Юнги, и он, наконец, нашел их более чем справедливыми. Глядя в тот момент на спокойное выражение лица Юнги, Ёнсу действительно поверил, что этот демон вполне мог бы оказаться как раз настолько безбашенным, чтобы попробовать в одиночку сунуться в пространство между мирами. До этого он просто не мог вообразить себе никого, кому, в самом деле, могла бы прийти такая безумная мысль в голову, но, если Юнги готов был на полном серьезе перейти грань ради чего-то настолько неопределенного и эфемерного, этот демон явно был способен и на большие сумасшествия.       - Разве я не пойму сразу же, что это то, что мне нужно, когда найду это? – нахмурившись, спросил Юнги с таким видом, словно он действительно не понимал, почему у него спрашивают что-то настолько очевидное. Это выражение и та уверенность, что прозвучала в голосе Юнги, сбили Ёнсу с толку настолько, что несколько мгновений он не знал, что на это ответить.       Тогда ему подумалось, что Юнги еще слишком молод и потому настолько категоричен в некоторых вещах. На тот момент он еще не знал, что если дело касалось его желаний или симпатий, если Юнги находил что-то, что ему по-настоящему нравилось, он никогда не сомневался и не колебался. Если Юнги что-то нравилось, он не останавливался ни перед чем, чтобы заполучить это.       Ёнсу доводилось видеть демонов в неистовстве, видеть магов, совершавших аморальные действия и пересекавших придуманные ими самими законы ради удовлетворения собственных сиюминутных страстей, Ёнсу встречал тех, кто буквально продавал душу, чтобы получить желаемое, он знал, в какое безумие может погрузить живое существо маниакальное стремление обладать. Однако он никогда, до своей встречи с Юнги, не видел никого, кто горел бы своими желаниями, но при этом не сгорал в пламени собственной одержимости, какой бы интенсивной и всепоглощающей она ни была.       На самом деле, поначалу Ёнсу не мог поверить, что основная стихия Юнги – огонь. В любом из существующих миров огонь всегда невольно ассоциируется с несдержанностью, горячностью, вспыльчивостью и эмоциональностью, и распространенность подобного стереотипа вполне понятна. Большинство огненных демонов, что встречались Ёнсу на его жизненном пути, были именно такими. Порывистыми и такими же резкими и скорыми на расправу и суждения, как и их довольно агрессивная и очень смертоносная стихия. Магия любого вида может быть смертоносна, если знать, как ею правильно пользоваться, но то, что огонь в сознании каждого живого существа изначально связывается с опасностью и болью, что с его помощью гораздо легче навредить и само это знание уже вызывает невольный страх и опасение – неоспоримый факт.       В их мире огонь – одна из самых распространенных среди демонов стихий, но в то же время и самая сложно поддающаяся контролю. Ёнсу не смог бы понять мучения своих огненных собратьев, даже если бы попытался, у него достаточно было проблем с обузданием собственной магии, однако он слышал еще от Сэро, что огненная стихия опасна настолько, что многие молодые демоны сгорали изнутри, проваливаясь в своих попытках обуздать ее. Возможно, именно поэтому огненные демоны чаще всего и своим поведением и манерами напоминали свою родную стихию. Потому что им проще было не приручать, а стать частью этого пламени?       Ёнсу не знал этого, но благодаря обширному опыту противостояний с огненными демонами у него сложилось довольно предвзятое представление о них. И именно поэтому, даже несмотря на то, что он видел магию Юнги во время Посвящения, ему все равно сложно было поверить, что этот парень управляет огнем.       Большую часть времени Юнги казался спокойным и почти равнодушным, он редко проявлял эмоции, потому что мало что могло заставить его потратить драгоценную энергию на их проявление. Он был воплощение антонимов к словам «порывистость» и «живость». Даже белое пламя, созданное его магией, всегда горело ровно, неторопливо и, будто нехотя извиваясь и переливаясь черными всполохами, словно ему просто было лень гореть.       Только со временем Ёнсу осознал, что свойственные всем огненным демонам взрывоопасность и страстность также были присущи и Юнги, причем, возможно, не в меньшей, а даже в большей степени, чем другим его сородичам с похожей проблемой. Просто в отличие от них, его огненная суть в полной мере проявлялась только в определенные моменты. Например, во время битв, когда Юнги ощущал угрозу своей жизни и полностью отдавался азарту и адреналину сражения. Или когда он находил что-то, что ему нравилось. Что-то, что он хотел сделать своим. Тогда, глядя в его глаза, переливающиеся белыми огнями, видя сосредоточенно нахмуренные брови и упрямо поджатые губы своего тонсэна, Ёнсу переставал сомневаться, что внутри этого парня бушует самое что ни есть настоящее пламя, которое, обретя цель, не давало Юнги остановиться и успокоиться.       Пламенная суть Юнги проявляла себя в его непреклонном и непоколебимом упрямстве. В его неумении замечать препятствия и преграды на пути к достижению избранной им цели. В его полном пренебрежении собственной жизнью и благополучием в моменты увлеченности и концентрации на желаемом. Когда он видел Юнги таким, у Ёнсу, честно говоря, по позвоночнику пробегали ледяные мурашки. В таком Юнги, зацикленном целиком и полностью на своей цели, было что-то по-настоящему пугающее.       Возможно, Ёнсу больше всего пугало понимание, что в таком состоянии Юнги, скорее всего, ничто не могло остановить, и рано или поздно это погубило бы его.       На самом деле, Ёнсу далеко не сразу осознал, насколько плохи в этом отношении дела его подопечного. Первые звоночки прозвучали еще во время их путешествия к разлому. Ёнсу решил поинтересоваться однажды, почему на Посвящении в качестве награды Юнги выбрал именно меч, хотя было бы логичнее, запроси он за свою жизнь что-то более ценное и весомое, а не то, что мог купить за парочку душ. Юнги тогда задумчиво склонил голову к плечу, словно прежде он даже и не задавался вопросом, почему так поступил, а затем, спустя пару мгновений, небрежно пожал плечами.       - Я просто захотел этот меч, а купить было не на что, - ответил он таким повседневным тоном, будто в его словах не было ничего странного. Ёнсу недоверчиво усмехнулся и покачал головой. Не может быть такого, чтобы парень был серьезен. Не может же?       - То есть ты принял участие в поединке, ставкой в котором была твоя жизнь, только потому что тебе понравился какой-то меч? – медленно уточнил Ёнсу, стараясь звучать так, будто его больше позабавили, чем удивили эти слова. Нелепость подобного поступка поразила Ёнсу еще годы назад, когда он наблюдал за Юнги на арене, но сейчас, получив подтверждение, что этот парень действительно вот настолько не от мира всего, он отчего-то по-настоящему удивился.       - Это хороший меч, - чуть недовольно нахмурился Юнги, что заставило Ёнсу беспомощно рассмеяться. Магия всех миров, этот парень, в самом деле, искренне не понимал, что с ним не так.       - Никто и не спорит. Но обычно свою жизнь принято оценивать дороже, - принялся объяснять Ёнсу, что, судя по тому, как озадаченно Юнги склонил голову к другому плечу, не донесло до младшего его мысль.       - Дороже? Этот меч спас мне жизнь уже десятки раз, я бы уже давно умер, не будь его со мной. Разве, рискнув ради него жизнью один раз, я продешевил? – медленно, явно старательно обдумывая свои слова, проговорил Юнги. Под его пристальным и сосредоточенным взглядом Ёнсу невольно усмехнулся себе под нос и, сдаваясь, развел руки в стороны. Если смотреть на это с такой точки зрения, логике Юнги нечего было противопоставить.       - А вот если бы попросил провести тебя в другой мир еще тогда, сейчас ты был бы куда сильнее, и моя помощь была бы тебе не нужна.       Ёнсу ожидал более яркой реакции на этот аргумент, но Юнги к его удивлению лишь спокойно кивнул, соглашаясь, но при этом явно не очень-то досадуя из-за упущенной возможности.       - Тогда я не знал про другой мир и меня не интересовали такие вещи. Тогда я просто хотел выжить, поэтому меч был для меня самой дорогой вещью на свете. Куда дороже другого мира, - просто проговорил Юнги, и на это Ёнсу также не нашел, что сказать.       Впоследствии он часто будет ловить себя на подобном. Что в разговорах с Юнги ему порой с большим трудом удавалось найти слова возражения, даже тогда, когда он был в корне не согласен со своим тонсэном. Поначалу он думал, что это потому, что их с Юнги взгляды во многом сходятся, и он часто вынужден был признать справедливость аргументов парня, однако с годами Ёнсу понял, что причиной оказалась та спокойная и оттого подавляющая уверенность, которая была присуща речи Юнги. Именно из-за того, насколько искренне Юнги верил в то, что говорил, из-за того, как тщательно и вдумчиво он порой подбирал слова, не проникнуться его убежденностью было очень и очень сложно.       По-настоящему же тревожные колокола относительно Юнги и его упрямства зазвучали в голове Ёнсу в тот день, когда ему, после довольно продолжительных поисков, все-таки удалось разыскать своего протеже в мире людей.       После пересечения границы и преодоления лабиринтов межмирья, Ёнсу, более чем ответственно подошел к своим обязанностям старшего и сделал все, чтобы познакомить Юнги с самыми важными и базовыми правилами человеческого измерения. Так как расщелина, через которую они пришли, выбросила их где-то в глухой глубинке посреди Корейского полуострова, несшей простое название Тэгу, знакомство Юнги с другим миром началось именно с этого уголка земного шара. Вероятно, по этой причине социальные нормы и формы этикета именно его обитателей засели в сознании парня глубже всех прочих и в дальнейшем он часто использовал в повседневном общении обращения, свойственные представителям именно этой культуры. Что не было очень уж удивительно, демоны часто так делали – заимствовали из мира людей не только материальные ценности и магические безделушки, но и обычаи и традиции, казавшиеся им либо до нелепого забавными, либо на удивление веселыми и красочными.         Не то чтобы забота о младшем была для Ёнсу очень уж в тягость, роль кого-то вроде наставника, к его собственному удивлению, очень даже пришлась ему по душе. К тому же, их с Юнги недолгое совместное путешествие к разлому, наглядно показало Ёнсу, что за долгие десятилетия странствий в одиночку, он успел соскучиться по возможности поговорить с кем-то в пути. Возможно, именно из-за недостатка общения ему так нравилось проводить время среди шумных и говорливых смертных, с которыми, в отличие от демонов, всегда было легко завести беседу. Однако, если ему самому была необходима компания, Юнги, казалось, ни в чем подобном не нуждался. Парень не говорил этого вслух, но Ёнсу и не нужно было обладать ментальной магией, чтобы понять, что его тонсэн предпочел бы заняться исследованием нового мира в одиночестве.       Ёнсу все еще хорошо помнил то время, когда сам впервые пересек грань, помнил, как был ошеломлен этим новым миром и желал объять необъятное, исследовав его целиком и полностью. Юнги не выглядел настолько ошеломленным и взволнованным, каким, по мнению Ёнсу, должен был быть каждый демон, впервые увидевший другое измерение, однако по обстоятельным и вдумчивым вопросам юноши, смог сделать вывод, что младший все же был заинтересован, пусть и только отдельными вещами и явлениями, а не всем миром целиком. Так что, показав Юнги, в рамках общего ознакомления, несколько других стран и убедившись, что его тонсэн не пропадет в этом новом для себя мире, Ёнсу оставил парня самостоятельно познавать его.       Он был уверен, что не будет беспокоиться, в конце концов, пусть он и взял над парнем своеобразное шефство, это не делало их кем-то вроде друзей. В демоническом лексиконе это слово вообще формально отсутствовало и как бы сильно не деформировалось его мировоззрение под человеческие нормы, это все еще было для него слишком – назвать другого демона своим другом спустя такое короткое время. Да и сам Юнги, Ёнсу не мог не отдать ему должное, был достаточно силен, сообразителен и рассудителен, чтобы без особых трудностей разобраться с устройством этого мира и не спалить его в процессе. За время той небольшой вводной экскурсии, что он устроил младшему, Юнги показал, что может довольно быстро усваивать получаемую информацию, даже если вываливать ее на него ведрами, и никаких ярко выраженных порывов к неконтролируемому разрушению и садизму Ёнсу также в нем не приметил. Поэтому у Ёнсу не было причин беспокоиться за своего протеже или волноваться, что, оставшись без присмотра, тот мог учинить беспорядки или втянуть себя в неприятности.         И все же ему отчего-то было неспокойно. Именно из-за этого странного неутихающего чувства, Ёнсу ближе к тому времени, когда, по его примерным подсчетам, магия Юнги должна была почти полностью иссякнуть, принялся за поиски своего тонсэна.       Потратив порядочно сил на перемещения и не раз помянув младшего крепким словцом, а заодно и собственное слишком развитое чувство ответственности, Ёнсу, наконец, вздохнул с облегчением, ощутив проблески знакомой черно-белой ауры в какой-то небольшой приморской деревушке на краю Европы. Это был буквально противоположный конец земного шара от того места, где Ёнсу оставил младшего несколько месяцев назад, но Ёнсу благоразумно решил не зацикливаться на этом мелком обстоятельстве, а сосредоточиться на своей основной задаче. Ему необходимо было забрать младшего и отвести обратно в их родной мир.       Деревушка на проверку оказалась и не деревушкой вовсе, а, пусть и маленьким, но все же очень даже живописным городком с мощеной площадью и небольшой церквушкой. Именно внутри этой церквушки Ёнсу отчетливо чувствовал ауру Юнги. И Ёнсу, без сомнений, оценил бы иронию сложившийся ситуации, если бы из церкви, оглашая собой всю округу, не доносились странные, немного виляющие, но все равно до боли печальные мелодии, которые вначале заставили Ёнсу подумать, что в городе проходит какое-то празднество. Пока он с некоторым удивлением не заметил, какими полными ужаса глазами местные жители поглядывали в сторону церквушки, которую старательно обходили стороной, и как испуганно они вздрагивали, когда в очередной мелодии проскальзывал особенно резкий и дисгармоничный аккорд.       Поначалу Ёнсу вообще не мог понять, что за чертовщина творится в этом городе и почему горожане принимались суеверно креститься и нашептывать себе под нос молитвы, стоило музыке затихнуть на долгое мгновение, а затем зазвучать вновь. Спустя полчаса, на протяжении которого фанатичный музыкант ни разу не сделал перерыва в своей увлеченной игре, Ёнсу примерно понял, в чем дело, но все равно решил порасспрашивать горожан, чтобы убедиться наверняка. Наслушавшись историй про призрака умершего от болезни музыканта, который оккупировал местную церковь и играл теперь на пианино днями и ночами, Ёнсу скептически покачал головой. Когда ему начали рассказывать про дьявола, которому этот, уже не такой уж и мертвый музыкант продал свою душу в обмен на славу и признание, и, получив невероятный дар, оказался навеки приковал к церковному пианино, Ёнсу задумчиво нахмурился.       - Мы уже чего только ни пытались сделать! – жаловался ему один из местных жителей с такими темными кругами под глазами, что, глядя на них, Ёнсу и самому захотелось спать. Взгляд мужчины, как и у многих в этом многострадальном городе, лихорадочно горел, но при этом казался тусклым и безжизненным, каким он бывает только у того, кто не по своей воле не спал уже много дней. – Пытались разнести это чертово пианино – на нем ни царапинки не осталось, пытались даже церковь сжечь – так она тухнет! Будто бы водой облили. Думали поймать мерзавца этого, который играет, так никто даже порога переступить не может, пока он там! Ну, точно нечистая сила, демонюка чертова колдует, ясно как день!       - Демонюка? – приподнял бровь Ёнсу, оторвав задумчивый взгляд от стрельчатых окон церкви и сосредоточившись на мужчине. Тот как-то немного неловко помялся под его испытывающим взором, будто на мгновение смутившись собственного слишком суеверного высказывания, но затем все же махнул рукой и с ненавистью сплюнул в сторону церкви.       - Да та тварина, что играет все без остановки. Кто еще это может быть, как не демон?       Ёнсу нахмурился и мысленно с ним согласился. Кто еще мог бы творить подобное, кроме демона? Но в то же время он совершенно не понимал, зачем Юнги все это устроил.       Может, Ёнсу и судил немного предвзято, но он был более чем уверен, что Юнги не стал бы тратить несколько месяцев из того ограниченного срока, который мог провести в этом мире, чтобы помучить таким странным образом жителей одного небольшого городка.       Даже, если бы эти люди, в самом деле, умудрились разозлить парня настолько сильно, что ему захотелось бы свести их всех с ума, Юнги расправился бы с ними куда более быстрыми и эффективными методами. На тот момент Ёнсу был знаком с парнем не очень близко, но младший уже успел произвести на него впечатление демона, очень разумно распределявшего свою энергию, как магическую, так и физическую.       Поэтому Ёнсу все еще с некоторым недоверием переступил порог церкви, попутно разрушив простенький, явно рассчитанный на смертных силовой барьер.       Ёнсу не смог бы сказать точно, что он ожидал увидеть, однако он точно знал, чего он увидеть не ожидал. Он не ожидал обнаружить у неказистого церковного, точно не рассчитанного на непрерывные и интенсивные упражнения пианино невысокую, ссутулившуюся фигуру в просторной блузе, широкие рукава которой были закатаны до самых локтей. Он не ожидал увидеть болезненно бледные и худые руки, на которых так отчетливо и нездорово выделялись бы переплетения синих вен, или заметно осунувшееся и заострившееся, почти белое лицо Мин Юнги, из-за которого он больше походил не на грозного демона, а на вампира или неупокоенного призрака из тех страшилок, что уже успели наводнить сознание местных жителей. Отросшие черные волосы, собранные в небрежный пучок, отдельные, слишком короткие пряди из которого все равно выбивались и падали ему на лоб, скрывая глаза и половину лица, тоже придавали ему некоторое сходство с духом, но эти, без сомнений, порожденные магическим и физическим истощением худоба и бледность все же являлись ключевыми и самыми настораживающими элементами нового образа парня. Хотя бы потому что никогда прежде Ёнсу не доводилось встречать демона, что добровольно довел бы себя до подобного состояния.       На самом деле Ёнсу, конечно же, ожидал, что встретит здесь Юнги, он чувствовал, что младший находится именно в этой проклятой церкви, но он определенно не ожидал, что встретит такого Юнги, а потому в первые секунды он даже растерянно замер на пороге, не зная, что ему предпринять. Если говорить начистоту, сначала ему вообще показалось, что он видит перед собой вовсе не Юнги. Целую секунду или даже две, вопреки демоническому чутью и разуму, он был уверен, что перед ним сидит по-настоящему одержимое создание, полностью потерявшееся в своих мыслях и музыке.           До этого момента Ёнсу казалось, что он знает, как выглядит одержимость и что вообще обозначает это слово. Но стоило ему увидеть глаза Мин Юнги, впервые познавшего радость сотворения музыки, он понял, что ничего на самом деле не знал об одержимости. Потому что, до того, как он поднял голову и узнал в своем госте Ёнсу, Юнги, определенно, находился целиком и полностью во власти своей новоприобретенной страсти, безумный отблеск которой Ёнсу все же удалось заметить в его ставших полностью черными глазах. И никогда прежде и даже после ему не приходилось видеть ничего подобного.          Ярко горящие белыми лихорадочными огнями зрачки Юнги, его стертые до крови с обломанными ногтями пальцы, которыми он, не замечая боли, продолжал скользить по клавишам, размазывая по ним алую кровь поверх других еще не засохших кровавых разводов – все это красноречиво показывало, насколько опасную и пугающую форму могло принимать его сумасшествие. В первую очередь для самого Юнги.       Ёнсу слышал прежде множество историй о том, как его сородичи, потеряв над собой контроль, уничтожали города и села, стирали с лица земли целые поселения, превращая их в выжженные пустыри или Кровавые святилища, но никогда ему не доводилось слышать о том, чтобы одержимость демона вредила больше всего ему самому. Ёнсу не знал, как ему вести себя столкнувшись с таким видом безумства.       На самом деле… за всю свою жизнь он не видел больше никого, кто сходил бы с ума так, как это делал Юнги. Даже это Юнги не способен был делать, как нормальный демон.       Но самое удивительное – Юнги на самом деле не выглядел, как безумец. Как одержимый, да, но совсем не как окончательно выживший из ума. И это озадачило Ёнсу еще сильнее. Только безумец способен был довести себя до подобного состояния из-за такой мелочи. Если даже Юнги до одури захотелось научиться играть на пианино в самый кратчайший срок, он мог, как и простые люди, учиться этому постепенно. Не было никакой необходимости загонять себя подобным образом и пугать при этом целый город, музицируя дни и ночи напролет без перерыва и лишая сна себя и ни в чем не повинных людей.       Но Юнги явно не мог заставить себя остановиться. Глядя на то, как сосредоточенно парень выводил свою странную и в то же время бесконечно щемящую мелодию, от которой ледяное сердце Ёнсу невольно жалостливо сжималось, Ёнсу отчетливо осознавал это. Юнги, очевидно, не был в полной мере в своем уме, но… Ёнсу все равно не чувствовал той угрозы, что обычно ощущал, видя сошедшего с ума сородича. Юнги, может, и был поглощен новым увлечением в достаточной степени, чтобы не совсем контролировать свои действия, однако, его разум, похоже, все еще был относительно ясен.         Минуту или две, даже несмотря на то, что он точно почувствовал и увидел своего хена, Юнги, казалось, не мог заставить себя с должной скоростью отреагировать на его появление. Не мог заставить себя больше чем на мгновение оторваться от игры, от музыки, что продолжала то настороженно замедляться под неспешными движениями его окровавленных пальцев, то вновь оживать, набирать силу и взрываться резкими и спонтанными аккордами, в сочетании которых Ёнсу, совершенно равнодушный к музыке как таковой, вопреки всему слышал нечто хрупкое и невероятно красивое. Нечто полудикое, но до боли одинокое и слишком, пугающе честное.       Ёнсу ничего не знал о музыке, он никогда не интересовался ею, предпочитая слова действиям, но в тот самый день в мелодии, которую играл Юнги, он услышал эхо того невыразимого ощущения, что разрывало его самого изнутри с самого начала его существования. Он был уверен, что это чувство не поддается описанию, и, вероятно, так оно и было. Его нельзя было описать. Но, оказывается, его можно было выразить в иной форме. И Ёнсу не был уверен, что хотел когда-либо услышать и заново прочувствовать это ощущение, что хотел вновь напоминать себе о нем. Ни один демон, наверняка, не хотел. Любой демон посчитал бы попытку изобразить это ощущение актом мазохизма, но у Юнги, очевидно, было совершенно иное мнение на этот счет.          Возможно, именно тогда Ёнсу впервые это почувствовал. Возможно, именно тогда, глядя на такого Мин Юнги, слушая его музыку, которая словно препарировала душу Ёнсу и выскабливала из нее все те подавленные и спрятанные, слишком демонические эмоции, что и заставили его в свое время сбежать из родного мира, он почувствовал острую тревогу.       Это было странное, едва уловимое, пока еще не до конца сформировавшееся, тайком заползшее в самый холодный и далекий уголок его души ощущение, которое Ёнсу очень не скоро сможет распознать и признать, но уже тогда оно заставило его поежиться и отступить на пару шагов от Юнги. Впоследствии он не сможет вспомнить, когда именно зародилось это предательское чувство, настолько незаметно оно проникло в его подсознание вместе с невольными и совсем непрошенными вопросами, которые позже еще не раз всплывут в его голове и заставят обеспокоиться. Которые с каждым своим появлением в его голове будут отдалять его от Юнги все дальше и дальше.       Если Юнги довел себя до подобного состояния из-за какого-то там пианино, на что он пойдет ради того, что будет для него действительно дорого?       Если Юнги, отдавшись полностью своей страсти, способен был создавать нечто подобное этой музыке, при этом не используя магию, что он мог сотворить в таком состоянии с ее помощью?          Неужели… ему не страшно? Погружаться во все эти чувства заново? Разве, слушая собственные мелодии, ему не становится только хуже? Зачем он все это делает?        Что-то внутри Ёнсу уже тогда осознало, что он смотрел на демона, который был способен на по-настоящему невообразимые и невероятные вещи. На вещи, на которые ни за что не пошел бы ни один другой демон. И именно это делало Юнги другим.       Возможно, Ёнсу тогда даже не мог представить себе насколько. Возможно, ему даже страшно было себе это представлять.         - Местные говорят, что у них в церкви завелся дьявол, который не дает им спать и мучает их бедное пианино. Решил отринуть свою демоническую суть, Юнги, и стать простым барабашкой? – натягивая небрежную и беспечную улыбку на лицо, проговорил Ёнсу, желая привлечь внимание своего тонсэна и одновременно отвлечься от этого странного и непонятного ему чувства, студеным холодком разливающегося по его венам.       Как бы сильно его ни поразило и ни озадачило состояние младшего, он все еще должен был сделать то, ради чего искал этого парня по всему миру. Он все еще должен был отвести Юнги в их родное измерение. Очевидно, сам Юнги запамятовал, что его время здесь ограничено, и будь причиной его амнезии что угодно иное, Ёнсу бы понял, но все, что он видел сейчас перед собой, внушало ему дискомфорт, поэтому старший хотел сделать все, чтобы увести Юнги подальше от этой церкви и, главное, от этого пианино.        Ёнсу не желал этого признавать, но он действительно, в самом деле, не мог больше слушать эту музыку. Того, что он слышал уже было более чем достаточно, чтобы скрутить его внутренности в тугой узел и заставить айсберги в его душе протяжно и предупреждающее затрещать.           - Мне нужно было научиться играть. Я занял их церковь всего на пару месяцев, это совсем немного, могут и потерпеть, - как-то глухо и с запозданием произнес Юнги, явно все еще мыслями погруженный в музыку и не включившийся полностью в диалог. Казалось, он все еще не мог заставить себя сосредоточиться на чем-либо помимо клавиш пианино. Ёнсу даже подумалось, что, если бы он захотел в это мгновение убить Юнги, младший не смог бы противостоять ему в полную силу. Одно это уже о многом говорило.        Мелодия под пальцами Юнги тем временем сделала еще один резкий виток и приобрела немного удивленно-радостное звучание. Ёнсу невольно усмехнулся, когда в его голове мелькнула мысль, что таким образом, через музыку, Юнги поприветствовал его и дал понять, что рад его видеть. Ёнсу предпочел бы, конечно, другое звуковое воплощение подобных эмоций, такое как слова, например, но способ Юнги тоже был по-своему эффективен.        - Пару месяцев без сна для людей это много, Юнги, - улыбнулся Ёнсу и покачал головой, когда младший никак не отреагировал на его слова, определенно, нисколько ими не тронутый. Ёнсу не мог с уверенностью сказать, действительно ли Юнги не понимал, о чем его хен говорит, или ему просто было все равно. Порой по Юнги было сложно сказать наверняка. – Теперь, благодаря тебе, у местных будет на одну городскую легенду больше. Совсем не обязательно было торчать здесь безвылазно, знаешь ли.        Юнги как-то неопределенно качнул головой на это, явно несогласный со словами старшего, что невольно удивило Ёнсу. Он ведь говорил логичные и здравые вещи, но, что странно, Юнги они таковыми совсем не казались. К тому же… глаза парня так и не оторвались от клавиш, а пальцы ни на секунду не остановились, словно присутствие Ёнсу было недостаточно веской причиной для него, чтобы прерывать своего занятия. Или же Юнги все еще не в силах был заставить себя прерваться. Такой прием почти что раздосадовал Ёнсу, и в то же время встревожил еще больше.       - Значит, она тебе нравится? Музыка.       Он спросил это потому что не мог придумать, что сказать еще, потому что, казалось, попытайся он заговорить о чем-то другом, то не смог бы привлечь внимание парня. Однако, даже если он сказал это, почти не думая, этот простой вопрос каким-то образом попадал в цель и заставил пальцы Юнги, наконец, замедлиться. Аккуратно, почти нежно перебирая клавиши, младший доиграл несколько последних аккордов, а затем, когда эхо этих прощальных нот окончательно замолкло где-то под крышей церквушки, он развернулся к Ёнсу всем телом и сделал то, что шокировало его старшего, пожалуй, больше всего того, что ему уже довелось лицезреть в этот день.       Юнги улыбнулся.       Бесконечно усталой, ломанной с непривычки, но по-настоящему удовлетворенной и счастливой улыбкой, открывающей его десны и казавшейся такой непривычной и несвойственной тому Мин Юнги, которого ему довелось узнать за тот короткий промежуток времени, что они были знакомы, что это зрелище невольно ввело Ёнсу в состояние близкое к ступору. Позже Ёнсу будет с теплотой вспоминать это мгновение, потому что ему еще очень и очень не скоро доведется увидеть эту улыбку на лице своего тонсэна. Это была особенная улыбка, которую Юнги, будучи демоном до самых потаенных глубин своей души, хранил только для того, что любил всем сердцем. А таких вещей, как оказалось, было совсем мало. Очень и очень мало.          - Она потрясающая, хен. Музыка - это что-то потрясающее.       Голос Юнги звучал слабо и немного хрипло, как звучал бы у любого, кто долго не разговаривал и неизвестно когда в последний раз спал, однако Ёнсу отчетливо услышал в нем эмоции, названия которым пока не знал.       Это были нежность и любовь.       Тогда он не распознал их, но на подсознательном уровне не мог не почувствовать того тепла, которым были пропитаны эти слова и голос его тонсэна. Тепла, что не было похоже на тепло магии или тепло, которое дарует огонь. Этот вид тепла еще не был Ёнсу знаком в полной мере, он еще не ощутил его на себе и не чувствовал, как оно расцветает в его собственной груди, поэтому на тот момент он еще не знал, что именно к такому теплу в действительности тянулся на протяжении всей своей жизни. Он не знал этого разумом, но его сердце, едва услышав тон младшего, невольно смягчилось, заставляя его почти проникнуться этой странной одержимостью его тонсэна.       Пусть Ёнсу и не понимал ее, пусть упорство Юнги и его безрассудная жертвенность, которыми он явно злоупотреблял при достижении своих целей, внушали ему вполне обоснованные опасения, этот тон заставил настороженность и зародившуюся в душе Ёнсу тревогу почти растаять. Или довольно успешно спрятаться в глубине его души.         По крайней мере, на какое-то время.

***

      В тот день Ёнсу не стал возвращать Юнги обратно в их мир. Младший был настолько физически и магически истощен, что просто не выдержал бы такого путешествия. Ёнсу пришлось насильно оттащить своего тонсэна от пианино, из-за которого он, похоже, ни разу не встал за все эти месяцы (в противном случае его состояние точно не было бы так плачевно), и отвести в ближайший постоялый двор.       Не то чтобы Юнги сильно сопротивлялся, у него просто не было на это сил, но Ёнсу все же довелось пропустить мимо ушей довольно много недовольного и едва слышного ворчания, больше похожего на невнятный бубнеж, который почти мгновенно смолк, стоило только голове Юнги коснуться подушки. Ёнсу привык думать, что уже успел к этому моменту своей жизни многое увидеть, но он вынужден был с неохотой признать, что никогда прежде не видел ни одного демона, который был бы истощен настолько, что проваливался бы в сон буквально в одно мгновение, да еще и в присутствии другого малознакомого демона.         Промаявшись без дела в этом городке около трех дней, а именно столько времени Юнги провел без сознания, Ёнсу зарекся еще когда-либо обременять себя подобными заботами. Один единственный раз ему захотелось взять кого-то под свое крыло, поделиться с кем-то своими знаниями и страстью к другому миру, и надо же было ему избрать для исполнения таких благородных целей кого-то наподобие Мин Юнги.       Мало того, что этот уникум умудрился одной лишь своей игрой на пианино обратить в ужас целый город, так он еще и истратил на это занятие всю магию, вынуждая своего хена каждый день делиться с ним силами, просто чтобы у этого упрямца появился шанс проснуться и вернуться обратно в их мир. Нормальные демоны, бедокуря в мире людей, ограничивались вполне невинными шабашами, парочкой показательных кровавых жертвоприношений или же учинением небольших массовых беспорядков. Все это время Ёнсу с некоторой гордостью думал, что его совершенно не потребительский и не демонический подход к изучению человеческого измерения делает его в каком-то роде уникальным, но после того, что выкинул его тонсэн, он осознал, что ему еще очень далеко до подобного звания.          А еще Ёнсу никогда прежде не встречал демона, которому было бы настолько глубоко плевать на ту истерию, причиной которой он стал, пусть и не планируя того. Демоны и сами по себе были склонны к сотворению хаоса, однако обычно они не могли отказать себе в удовольствии понаблюдать за реакцией, что вызвали их действия, обычно они не могли не наслаждаться всем тем многообразием эмоций, которые беспомощные перед ними смертные способны были демонстрировать. Однако Юнги, после того, как его оттащили от пианино, казалось, вообще потерял какой-либо интерес к миру людей. Его ярко горящие белесыми всполохами глаза почти сразу же потухли и приобрели привычное Ёнсу бесстрастное и незаинтересованное выражение, руки безвольно и устало повисли вдоль тела, будто мгновенно лишившись остатков сил, а уголки губ недовольно и почти капризно опустились вниз. Ёнсу почувствовал себя злодеем, отобравшим любимую игрушку у ребенка. Определенно, этому парню было плевать и на людей, и на весь их мир в целом после того, как у него забрали пианино.       Поэтому Ёнсу был уверен, что его тонсэн порядком разозлится, когда, проснувшись после своего долго и беспокойного сна, обнаружит, что местные жители, стоило только музыке, пугающей их на протяжении последних месяцев, наконец, оборваться, первым делом сожгли собственную церковь. Ёнсу был уверен, что Юнги ни за что не простит этому город гибель пианино, которое так сильно запало ему в душу. Он был уверен, что столкнется с самым настоящим взрывом и морально готовил себя к предотвращению надвигающейся катастрофы.         По этой причине он с некоторым волнением и затаенной тревогой наблюдал за огромным столпом пламени, зловеще взвивавшимся в темное, беззвездное небо и освещавшим, словно гигантский факел, всю площадь городка. Кажется, наблюдая за пожарищем и мельтешившими вокруг него, заламывающими руки в иступленных молитвах людьми, Ёнсу как-то отстраненно задавался вопросом, почему, несмотря на то, что огню не понадобилось и получаса, чтобы охватить все здание, он все никак не желал угасать. Почему пламя упрямо не стихало на протяжении всей ночи, и будто бы с удовольствием жадно обгладывало обгоревший и покореженный остов церкви, злорадно треща деревянными балками, даже когда гореть, очевидно, уже просто было нечему.       Огонь в сознании Ёнсу всегда ассоциировался с неистовством, чем-то бесконтрольным, чем-то слишком мятежным и отчаянным, он не понимал ни эту стихию, ни тех, кому она была подвластна, ни тех, что находил в ней успокоение. Он слышал, что в каких-то частях этого мира смертные сжигали на кострах тех, кто был заподозрен в способности творить магию, слышал, что в понимании людей огонь обладал очищающими свойствами. Для них огонь служил спасением от темных ночей, от страшных монстров, что прятались в тенях их домов и в глубинах их умов. И хотя Ёнсу не мог понять этого своей слишком ледяной душой, но он уважал мировоззрение жителей этого мира в достаточной степени, чтобы... не вмешиваться.       Ёнсу, конечно, мог бы не допустить всего этого, мог бы сохранить и эту покосившуюся церквушку и пропитавшееся кровью его тонсэна пианино, но все равно не сделал этого. Потому что ему действительно было жаль жителей этого города, и он понимал, что, сжигая церковь, которую они считали проклятой, эти люди символически сжигали вместе с ней и свои страхи. Без этого примитивного обряда, они, вероятно, не смогли бы больше спокойно жить в этом месте, а многим из них, наверняка, некуда было больше идти, так что им нужно было очистить это место, вновь сделать его безопасным, чтобы пронзительные и слишком честные эмоции Юнги, воплотившиеся в его музыке, не преследовали их больше.       Ёнсу на тот момент уже прожил среди людей достаточно много времени, чтобы понимать их образ мышления, к тому же то сочувствие, которое он всегда испытывал к этим существам, не давало ему в этом вопросе принять сторону его тонсэна. Ёнсу тогда еще этого не осознавал в полной мере, но уже в то время он любил людей, той любовью, в которой жалость и желание защитить граничит с умилением и восхищением. Той любовью, которой смертные обычно любят маленьких детей и что заставляет прощать многие слабости и недостатки объекту этой симпатии.  Однако Ёнсу отлично осознавал, что у Юнги насчет людей было совершенно другое мнение и что он вряд ли будет таким же понимающим и терпимым по отношению к их поступкам.       Ёнсу готовился к бурной реакции, но Юнги, конечно же, удивил его. Со временем он понял, что это не так уж сложно – предугадать реакцию Юнги в той или иной ситуации, для этого всего лишь нужно было понимать, как именно работает разум этого странного демона. Что также не так уж и сложно было постичь, Юнги на самом деле был совсем не таким сложным для понимания, каким казался поначалу.       Он упустил то мгновение, когда его младший, наконец, проснулся, Ёнсу не просиживал у его постели все свое свободное время, в этом не было никакой необходимости, и утро того дня он провел, помогая местным рыбакам и попутно слушая совершенно нелепые байки о морских чудищах, живущих в глубинах местных морей. Только оказавшись вновь в городе, Ёнсу увидел, что местоположение Юнги изменилось, теперь всполохи его черно-белой ауры лениво переливались на том же месте, посреди городской площади, где Ёнсу заметил их несколько дней назад, что не было удивительно. Конечно же, этот парень, едва продрав глаза, направился обратно к пианино. Куда еще он мог пойти, если ничего больше его в этом мире не интересовало?       Ёнсу вдохнул в легкие побольше воздуха и поспешно переместился к месту, как ему казалась, боевых действий.       Однако его встретила лишь полупустынная площадь, горожане все еще суеверно обходили это место стороной, жалкое пепелище, обугленный скелет того, что еще пару дней назад было зданием церкви, невыветрившийся запах зари и пожара и чуть ссутулившаяся фигура его тонсэна, который задумчиво осматривал то, что осталось от единственной достопримечательности этого городка. Его темные волосы явно на скорую руку были собраны в небрежный и кособокий пучок и перетянуты чем-то вроде кожаного шнурка, но отдельные пряди все также беспорядочно падали на его бледное лицо. Он выглядел не сильно лучше, чем три дня назад, одними лишь черными кругами под его глазами можно было напугать любого смертного, но Ёнсу отметил, что Юнги теперь мог хотя бы твердо стоять на ногах, а с этим уже можно было работать. Этого уже было достаточно, чтобы заметно снизить уровень тревоги Ёнсу относительно успешности их возвращения в родное измерение.       Почувствовав его появление, Юнги повернул в его сторону голову, коротко кивнул в знак приветствия и продолжил все с тем же почти скучающим выражением на лице разглядывать остатки церкви. Он не казался удивленным, не казался разозленным или даже просто расстроенным, и Ёнсу, честно говоря, даже не знал, как реагировать на Юнги, который в подобной ситуации никак не реагировал. Когда Юнги выглядел так, словно увиденное не стало для него сюрпризом.       - Мне жаль, Юнги.       Ничего иного Ёнсу не пришло в голову в то мгновение. Он не знал, как утешить своего младшего, по правде говоря, он даже не мог с точностью сказать, нужно ли было Юнги вообще утешение. Интуиция подсказывала, что Юнги должно быть горько и обидно, как было бы любому на его месте, но он не достаточно хорошо знал этого парня, чтобы быть уверенным на все сто процентов.       Но как бы там ни было эти слова заставили Юнги посмотреть на него и будто бы немного недоуменно усмехнуться себе под нос. Даже после нескольких дней беспробудного сна глаза его казались уставшими, а сам он не до конца проснувшимся и сонным, создавалось впечатление, будто он прикладывал титанические усилия, чтобы не заснуть вновь.          - Это было не единственное пианино в этом мире. Я найду другое, если захочу, - произнес парень, немного сиплым после сна голосом. Когда Ёнсу вопросительно и чуть недоверчиво поднял на это бровь, Юнги нахмурился, очевидно, он был уверен, что дал вполне исчерпывающий ответ.         - Тебе ведь понравилось это пианино, разве тебе не обидно, что они сожгли его? – осторожно спросил Ёнсу, не сдержав все-таки своего любопытства. Он не желал провоцировать Юнги, ему просто, в самом деле, было интересно, почему, будучи демоном, Юнги ведет себя не так, как повел бы любой из их сородичей. Почему Юнги, который буквально искалечил себя и довел до истощения из-за этого гребанного музыкального инструмента, который еще три дня назад казался одержимым своей музыкой, так просто и спокойно реагировал на уничтожение объекта своей одержимости? В этом не было никакого смысла.        Всю жизнь Ёнсу казалось, что демоны довольно просты, если не примитивны в своих желаниях и образе мышления. Если им что-то нравилось, они делали все, чтобы заполучить это, если у них это что-то отнимали, они сжигали все вокруг себя. Ёнсу никак не мог понять, как Юнги мог быть одновременно настолько типичным демоном и в то же время настолько непохожим на представителей их вида.            - Почему мне должно быть обидно? – непонимающе прищурившись и склонив голову к плечу, поинтересовался Юнги в ответ. Несколько долгих секунд он внимательно смотрел на своего хена, но вскоре резко отвернулся и как-то неловко дернул плечом, его лицо на мгновение скривилось, но тут же стало совсем непроницаемым, и Ёнсу не смог понять, что именно это могло бы означать. – Оно ведь даже не принадлежало мне, я просто одолжил его на время. В этом мире все равно нет и никогда не будет ничего, что могло бы принадлежать мне. Так что эти люди могли сделать с ним все, что угодно, и если они захотели его уничтожить, с чего мне на них злиться?       Ёнсу удивленно воззрился на парня, его губы сами собой растянулись в каком-то подобии усмешки, но, на самом деле, он понятия не имел, как именно ему реагировать на эти слова, которые, будто бы ударили его под дых. Он слышал их сотни раз из уст других демонов и всегда пропускал их мимо ушей, но когда что-то похожее произнес Юнги, побывав в этом мире всего однажды, Ёнсу почувствовал, как болезненно и неприятно сжалось его сердце.       В этом мире нет ничего, что принадлежало бы им. И никогда не будет. Не то чтобы Юнги был не прав на этот счет. Однако это не означало, что Ёнсу хотел с ним соглашаться. Та часть его существа, которая отчаянно желала обосноваться в мире людей, не могла с ним согласиться, и именно она заставила Ёнсу снисходительно усмехнуться и покачать головой, словно слова Юнги позабавили его. Хотя никакого веселья он не чувствовал.       - Ну, ты всегда можешь накопить немного деньжат и купить себе свое собственное пианино, - с преувеличенным оптимизмом в голосе произнес Ёнсу. Юнги, казалось, не был особо впечатлен этой идеей, он не отводил задумчивого и немного отрешенного взора от пепелища.       - Зачем? Если я куплю пианино, мне нужно будет куда-то его поставить, но… куда? Нет такого места, куда я мог бы его поставить.       Юнги как-то странно усмехнулся самым краем губ, будто эти слова показались ему забавными, хотя Ёнсу не мог понять, почему. Почему одна только мысль о том, чтобы привязаться к этому миру, оставить в нем для себя что-то важное и значимое, попытаться обустроить нечто похожее на дом, кажется Юнги таким забавным. Словно… он считает это чем-то невозможным. В тот момент Ёнсу очень отчетливо ощутил противный горький привкус во рту, но поспешно списал это на пепел, летающий в воздухе и неизбежно попадавший в его дыхательные пути. Даже если никакого пепла и вовсе не было.       - Это всего лишь пианино, хен, - помолчав немного, выдохнул парень, теперь голос его звучал гораздо ближе к повседневному тону, из него исчезла та очаровательная, полусонная шепелявость, что слышалась в нем совсем недавно. Кажется, разговор помогал ему проснуться. – В нем самом нет ничего особенного. Все дело в музыке. В ней волшебство, хен. И ее можно играть, где и на чем угодно, - медленно, растягивая гласные, проговорил Юнги, после чего посмотрел на Ёнсу и склонил голову на бок, уголки его губ чуть приподнялись в намеке на мягкую полуулыбку, а темные глаза осветились белыми, теплыми огоньками, как происходило всегда, когда он думал о том, что ему нравилось.       Именно тогда Ёнсу узнал, что, обычно довольно отстраненный и спокойный, Юнги становился необычайно теплым и живым, когда говорил о том, к чему питал слабость.       Не зная, что на это ответить, Ёнсу лишь немного ломано усмехнулся и озадаченно покачал головой. Что-то в словах Юнги, в том насколько невозмутимо, без всякой горечи или даже намека на смирение и недовольство звучал его голос, неприятно кольнуло Ёнсу. Он не знал, что именно и только со временем понял, что его задело то, как трезво Юнги осознавал свое положение. Его задело то, что Юнги, даже познакомившись с миром людей и найдя в нем что-то, что по-настоящему запало ему в душу, все равно, в отличие от своего нерадивого хена, отлично понимал, что ему никогда не стать частью этого измерения. Юнги понимал это и не испытывал по этому поводу никаких сожалений, его не расстраивало то, что не только в родном, но и в чужом мире таким, как они, не было места. Это не разрушало его изнутри.       Ёнсу подсознательно задело, что даже в лице своего младшего, который тоже очень сильно отличался от других демонов, он не нашел единомышленника. Его задело, что Юнги не полюбил мир людей той же безнадежной и безответной любовью, какой полюбил его Ёнсу.       На самом деле, со временем Ёнсу пришел к выводу, что всегда отличался чем-то вроде избирательной недалекости. Многие вещи и совершенно очевидные факты, с которыми он не хотел мириться, которые не желал принимать, он предпочитал игнорировать и намеренно не понимать. Это совершенно деструктивная и пагубная привычка лишь подкрепляла в Ёнсу мечты, которым суждено было, в конце концов, привести его к гибели, но он ничего не делал, чтобы избавиться от нее или прекратить ей потакать.       Возможно, Ёнсу, сам того не осознавая, действительно надеялся разделить с кем-то свою страсть, потому что боялся в одиночку сгорать в ее пламени. Возможно, он так рьяно стремился привязать Юнги к миру людей, потому что глубине души и сам начинал бояться своей увлеченности, которая все глубже и глубже засасывала его в пучину самообмана и все более красочных и неправдоподобных иллюзий. И, вероятно, именно поэтому после слов Юнги, так ярко показавших его незаинтересованность в этом мире, Ёнсу ощутил такое острое разочарование.        И вероятно именно поэтому он остановил младшего, когда они проходили по площади злополучного городка, и указал на одну из лавок, торгующих разными безделушками.       - Пойдем, Юнги, я куплю тебе что-нибудь на память о твоем первом путешествии за грань. Чтобы у тебя было из этого мира что-то, принадлежащее тебе, - дружелюбно хлопнув парня по плечу, с усмешкой проговорил Ёнсу и, не дожидаясь ответа, потянул младшего за руку в сторону лавки.       Лишенное какого-либо энтузиазма лицо младшего красноречиво говорило о том, что именно он думает по поводу такого времяпровождения, но Ёнсу, не обращая на него внимания, громко поздоровался с владельцем, мужчиной в летах, который немного удивленно и подслеповато прищурился на своих посетителей. Похоже, его лавка не пользовалась в городке особым спросом, и видеть новых покупателей для него было довольно необычно. Быстро оглядевшись, Ёнсу примерно понял почему, вокруг действительно не было ничего по-настоящему ценного – дешевые побрякушки, да никому не нужное старье. Видимо, именно сюда местные приносили на продажу вещи, от которых хотели избавиться и которым больше не находилось места в их домах.       По чисто демонической привычке Юнги вначале тщательно и настороженно осмотрел помещение, проверяя его на наличие возможных опасностей и, лишь убедившись, что им ничего здесь не грозит, а также, наверняка, прикинув на всякий случай несколько путей для отхода, он немного расслабился и принялся без особого интереса, но все же внимательно просматривать выложенный на прилавке товар. Ёнсу невольно умилился этому. Даже если сам Юнги не видел никакого смысла в чем-то вроде памятного подарка о своем путешествии, он все же серьезно подошел к его выбору, просто потому что его хен захотел подарить ему что-нибудь. Эта черта, что в тот момент, что впоследствии, всегда удивляла его в Юнги. Этот парень всегда очень серьезно и уважительно относился к чужим желаниям, что было совсем не типично для демонов, которые всегда в первую очередь учитывали только собственные мотивы и стремления.       - Ну, выбрал что-нибудь? - успев просмотреть в лавке все товары по второму кругу и заметно заскучать в процессе, спросил Ёнсу. Юнги, к его удивлению, спокойно кивнул головой и уверенно указал на непримечательное и ничем не украшенное серебряное кольцо, представляющее собой широкую, но совершенно простую полоску металла. Ёнсу с некоторым сомнением посмотрел на своего тонсэна. В этом магазинчике, конечно, было мало примечательных вещей, но они все же были, так что Юнги мог выбрать себе что-нибудь более… интересное. – Уверен? Оно довольно… простое.       - Именно поэтому оно мне и нравится. Это же мой подарок, хен, мне стоит выбрать что-то, что мне нравится, - пожав плечами, произнес парень, а затем, будто засомневавшись, нахмурился и вопросительно посмотрел на своего хена. – Верно же? Или в этом мире на этот счет есть какой-то обычай, о котором я не знаю?        - Нет, ты прав. Твой подарок должен нравиться в первую очередь тебе самому, - с улыбкой покачал головой Ёнсу и поспешно подозвал владельца лавки. – Но с кольцами у людей действительно связано много обычаев, - продолжил он, когда они уже оказались на улице, и Юнги, совершенно игнорируя пепелище мимо которого им вновь пришлось пройти, осторожно надел свой подарок, который сложно на самом деле было назвать таковым, на безымянный палец левой руки. Заметив это, Ёнсу просто не смог промолчать и сдержать веселого смешка. – Кольца обычно дарят друг другу влюбленные, в качестве предложения и обещания провести вместе всю жизнь.       - Влюбленные? – подняв голову, перепросил Юнги. Парень задумчиво нахмурился, явно отыскивая в мысленном словаре терминов человеческого мира значение этого плохо знакомого ему слова. Ёнсу против воли рассмеялся, уж слишком сосредоточенным и забавным было выражение лица младшего.       - Это люди, которые любят друг друга.       Юнги с секунду смотрел на своего хена совершенно пустым, немигающим взором, и лишь затем в его глазах белой вспышкой мелькнуло узнавание и он, медленно протянув «ооо», пару раз кивнул. Он склонил голову к плечу, как делал часто, когда бывал чем-то озадачен, его длинные и из-за истощения казавшиеся совсем худыми пальцы правой руки задумчиво поглаживали ровную поверхность кольца. Словно он пытался приноровиться к непривычно холодящему кожу украшению.       - Любят… а, да, я читал о чем-то таком, в книгах этого мира, - неторопливо проговорил парень, явно в это мгновение припоминая все прочитанное на эту чуждую ему тему. Ёнсу одобрительно хмыкнул, он был в хорошем смысле впечатлен тем, что Юнги уже успел добраться до библиотек этого мира. В его первое посещение, Ёнсу не пришло в голову ничего подобного, но он уже успел мысленно смириться с тем фактом, что его тонсэн оказался куда вдумчивее и разумнее в этом плане своего самопровозглашенного наставника. – Но я так и не понял, хен, что это означает. Любовь и прочее. Я не совсем понял, что это такое.       Юнги не выглядел очень уж заинтересованным этой темой, скорее он казался просто немного недовольным тем, что у него возникают трудности с пониманием чего-либо. Как и многим, Юнги не нравилось что-либо не понимать, но в отличие от большинства, он не слишком-то переживал, если не находил на что-то ответа. Ответы становились для него принципиально важны, только в том случае, если он был по-настоящему заинтересован в вопросе.         Ёнсу медленно выдохнул весь воздух из легких и неопределенно промычал себе под нос. Привычка Юнги задавать неудобные вопросы и поднимать нетривиальные темы немного раздражала, но в то же время Ёнсу очень даже ценил в Юнги это качество, потому что оно заставляло и его самого задаваться вопросами, которыми он прежде и не думал задаваться, и это было довольно освежающее чувство. К тому же в этот раз он действительно сам виноват, все же он первым поднял эту тему.       - На самом деле, и я сам не до конца понимаю, что это за чувство. Я никогда не влюблялся, хотя, говорят, демоны совсем теряют рассудок, когда любят кого-то, так что, может, это и к лучшему, - с его губ сорвалось несколько неловких смешков, но он поспешно откашлялся и подобрался, заметив серьезный и полный внимания взгляд Юнги на себе. Иногда то, насколько сосредоточенно порой Юнги слушал его, заставляло Ёнсу действительно глубоко задумываться над своими словами и ответами, что все еще было немного непривычно для него. – Думаю, это чувство должно чем-то напоминать то, что ты чувствуешь когда играешь на пианино? – немного помедлив и поразмыслив, произнес Ёнсу. Он постарался сказать это уверенно, однако конец фразы как-то сам собой приобрел вопросительную интонацию, что заметно испортило предполагаемый эффект от нее.       Однако к его удивлению Юнги, казалось, более чем удовлетворился подобным ответом. Его глаза на мгновение чуть расширились, в них мелькнули заинтригованные белые огоньки, которые привычно быстро скрылись в темноте его зрачков, а непонимающая морщинка, что залегла между бровями парня, заметно разгладилась, хотя и не исчезла окончательно.         - О, вот оно как, - протянул Юнги задумчивым, но уже куда более воодушевленным тоном. Ёнсу понятия не имел, что Юнги чувствовал, играя свою музыку, но, судя по его реакции, это было действительно очень хорошее ощущение. Достаточно хорошее, чтобы слово «любовь» мгновенно приобрело в сознании парня положительную окраску. – Тогда это имеет смысл. Наверное, - некоторая неуверенность в его голосе заставила Ёнсу невольно усмехнуться.       - Если я смогу разобраться в этом вопросе, обещаю, что дам тебе более подробное и понятное объяснение, - заверил Ёнсу и утешающе хлопнул задумавшегося парня по плечу. Юнги посмотрел на него тем самым своим немного чересчур интенсивным взглядом, каким смотрел всегда, когда считал, что Ёнсу, по его собственным словам, проявлял по отношению к нему совершенно беспочвенную доброту. Ёнсу всегда веселил этот взгляд и в этот раз он также не сдержал смешка. – Ты ведь сам называешь меня хеном. Раз я твой хен, я должен помогать тебе и направлять, как твой старший, верно? – он чуть сжал плечо парня, побуждая посмотреть на себя.       Во взгляде Юнги все еще отражался неприкрытый вопрос, его демоническая суть все еще не до конца свыклась с осознанием, что во Вселенной может существовать кто-то, кто готов делать для него что-либо безвозмездно. Даже проведя столько времени рядом с Ёнсу, младший, определенно, до сих пор не свыкся с этой мыслью. Не то чтобы Ёнсу хотел, чтобы он свыкался, все же Ёнсу ведь вроде как являлся почти что исключением из общих демонических правил. Юнги точно не следовало ожидать от других демонов такого же отношения.        - Кстати, как твой хен, я должен тебе сказать, что ты носишь это кольцо неправильно, - не дождавшись какой-либо существенной реакции от своего протеже, перевел тему Ёнсу и кивком указал на руку младшего. Юнги нахмурился и удивленно посмотрел на свою левую руку.       - Кольца можно носить неправильно? – с явным сомнением в голосе спросил парень и недоверчиво приподнял бровь. Ёнсу невозмутимо, со всей важностью, на которую был способен, кивнул.        – У людей есть традиция носить на этом пальце обручальное кольцо, - когда Юнги перевел на него совершенно пустой взгляд, Ёнсу чуть усмехнулся и пояснил: - Таким образом ты говоришь всем вокруг, что у тебя уже есть человек, которого ты любишь и которому ты отдал свое сердце.       Несколько мгновений Юнги, казалось, тщательно обдумывал эту новую для себя информацию, Ёнсу, как бы ни старался, не мог понять по непроницаемому и осунувшемуся лицу младшего, о чем он мог бы думать в эти секунды. Затем, совершенно неожиданно, Юнги просто равнодушно усмехнулся себе под нос и небрежно пожал плечами. Вопреки ожиданиям Ёнсу, он не стал снимать кольцо и вообще казался не очень-то впечатленным этим новым для себя фактом.       - Я не человек, так какое мне дело до человеческих традиций? – проговорил он без особого интереса в голосе. Ёнсу невольно усмехнулся, точно, как он мог забыть, что Юнги вообще редко когда было дело до того, что про него думают или могут подумать другие, неважно кем эти другие были - людьми, демонами или кем-либо еще. – Пусть все думают, что оно обручальное, какая разница?       Юнги, немного ссутулившись, направился в сторону городских ворот, теперь, когда в этом городе не было ничего, что могло бы его задержать, ему не терпелось убраться из него как можно скорее. Ёнсу, посмеиваясь себе под нос, посеменил за ним.         - Кто знает, Юнги, может, однажды тебе захочется с кем-нибудь обручиться? Тогда человеческие традиции уже не будут казаться тебе такими бессмысленными, - не сдержавшись, поддразнил его Ёнсу.         Юнги наградил его полным скепсиса взглядом, но ничего на это не ответил, наверняка, решив не удостаивать ответом что-то настолько нелепое и невероятное. Ёнсу громко рассмеялся, увидев его реакцию, и поспешил нагнать своего тонсэна, который и не думал остановиться и подождать его. Им еще предстоял довольно непростой, из-за истощения младшего, переход через грань между мирами, который Юнги не смог бы преодолеть в одиночку, но даже это понимание не заставило Юнги вести себя более почтительно к своему старшему. Ёнсу забавляло, что даже в такой ситуации Юнги каким-то образом все еще выглядел так, будто смог бы и без посторонней помощи вернуться обратно в их мир. Что забавляло его уже куда меньше, так это то, что он, кажется, и сам почти что верил в это.       Даже в самом начале их знакомства, когда Юнги был еще совсем молод, в нем уже было нечто такое, что заставляло окружающих верить в него. Что-то, что не давало в нем сомневаться. Какая-то успокаивающая и уверенная сила, которой не должно было быть в ком-то настолько юном, но которая всегда неизменно завораживала и сбивала с толку поначалу. Какая-то сила, которой Ёнсу не видел больше ни в ком - ни в других демонах, ни в себе самом. Спокойная и утешающая сила, наличию которой он в последствии частенько завидовал.       Юнги мог быть отстраненным, он мог быть равнодушным ко многому в окружающей его действительности, мог пропадать из поля зрения Ёнсу на целые человеческие десятилетия, мог находить какое-то совершенно непонятное Ёнсу удовольствие в бесконечных скитаниях и в собственном одиночестве, мог неохотно идти на контакт и заставлять своего собеседника вести односторонние разговоры, но рядом с ним все равно всегда было невероятно тепло. Поначалу Ёнсу этого не замечал, но спустя годы дружбы с этим демоном, он осознал, почему на самом деле изначально так тянулся к этому парню и почему все те немногие существа, которым каким-то чудом удалось сблизиться с ним, проникались к нему такой глубокой симпатией.       Юнги был теплым созданием. Даже тогда, когда делал вид, что ему все равно. С теми, кто ему нравился, он всегда был невероятно теплым, настолько, что к этому теплу невозможно было не тянуться. Ёнсу, в чьих венах всегда был лед, не мог к нему не тянуться.       Юнги не должен был быть таким, хотя бы потому что был демонов, но, несмотря ни на что он был и оставался хорошим парнем. Что бы с ним ни происходило, в какие бы ужасные и отвратительные переделки он ни попадал, он просто вставал, отряхивался, шел дальше и ничуть, ни на йоту не менялся. Он все также неизменно следовал тем маршрутам, по которым никто до него никогда не ходил, все также руководствовался своими странными принципами при принятии решений, все также не сомневался и не сворачивал с выбранного пути, все также был непреклонен, когда был уверен в своей правоте, все также оставался верен себе. И все также, сам того не осознавая, ненавязчиво согревал своим теплом тех немногих, кто был для него дорог, тех, кого хотел оберегать и защищать.       В Юнги было много хороших качеств, пусть он сам, наверняка, был на этот счет совершенно иного мнения, но эту его неизменность Ёнсу, пожалуй, ценил в нем больше всего.       Возможно, поэтому Ёнсу был отчасти даже горд, что именно Мин Юнги стал первым демоном, которого он мог, совсем не покривив душой, назвать своим другом. И, возможно, именно поэтому он захотел стать для Юнги тем, кого ему также не стыдно было бы назвать другом. 

***

      Ее звали Хвиин и ее голос был подобен перезвону маленького колокольчика, или тех странных поделок из ракушек, которые люди в некоторых странах иногда вешали над своими дверями. Ее смех был теплым, мягким и звонким и таким воздушным и беззаботным, что мог бы принадлежать озорному духу воздуха, и порой Ёнсу было сложно поверить, что в этой девушке, привыкшей так открыто, звонко и счастливо смеяться, была всего капелька магии, ни больше ни меньше. Возможно, поэтому каждый раз, когда она смеялась и смотрела на него своими темными, ярко сияющими глазами Ёнсу чувствовал как льды, что сковывали его сердце с тех самых пор, как он пробудился и надышался холодного воздуха своего мира, начинали покрываться трещинами. Он даже отчетливо слышал тот оглушительный треск, с которым расширялись и углублялись эти трещины, стоило ему увидеть этот теплый блеск в ее глазах.       В ней на первый взгляд не было абсолютно ничего особенного. Ёнсу за годы изучения человеческого мира повстречал на своем пути огромное количество совершенно разных людей, и в этой конкретной девушке не было ничего, что выделяло бы ее из толпы.       Она была красива, но красота ее не была броской или притягивающей взгляд. Невысокая, с округлым личиком, четко очерченными не слишком пухлыми губами и лисьими глазами, которые всегда смотрели на него с легким, веселым прищуром, словно Ёнсу постоянно, по ее мнению, делал или говорил что-то забавное или необычное. Ёнсу так и не смог понять, что именно это могло бы быть. Ее длинные черные волосы всегда были как-то слишком небрежно заплетены в кособокую косу и перетянуты одной и той же алой лентой. Она называла эту ленту своим талисманом, но Ёнсу знал, что в этой тряпочке не было никакой магии. Ее маленькие на вид руки извечно были усеяны мелкими порезами, а на ладонях были отчетливо видны мозоли от постоянной и усердной работы, как и у любой другой девушки, проживавшей в деревушке в глубинке Чосона.       Родись она в другом месте и в другое время, она наверняка стала бы певицей, у нее был очень красивый, воздушный и плавно переливающийся голос, который хотелось слушать бесконечно. Она часто пела Ёнсу и в то время, когда она была с ним, ее пение согревало его изнутри и заставляло забыть обо всем. Когда же ее не стало, ее голос и ее песни преследовали Ёнсу в каждом его сне, пробуждая воспоминания о том кротком, несправедливо коротком промежутке времени, когда он был по-настоящему счастлив. И это были настолько болезненно-сладостные, горько-радостные воспоминания, что Ёнсу в особенно плохие годы проводил месяцы без сна, лишь бы не слышать ее голоса вновь. В особенно ужасные годы он, наоборот, спал недели напролет, потворствуя той слабой своей части, что корчилась от боли в опустевшей груди, что бесконечно и упрямо скучала по единственному человеку, которого Ёнсу любил. По единственному человеку, который действительно любил его в ответ.                     Когда он увидел ее впервые, Ёнсу подумал, что перед ним дочь обычного крестьянина. Когда он увидел ее впервые, ничто не подсказало ему, что эта встреча изменит всю его жизнь. Не было никаких тайных знаков и никакого мгновенного озарения. Когда их глаза впервые встретились, не было ни пресловутых искр, о которых так часто пишут в любовных историях этого мира, ни удара молнии, ни фейерверков, не было даже понимания, что вообще происходит нечто особенное. Никакого предупреждения, даже его сердце, которое, по идее, должно было отреагировать сразу же, не дрогнуло, а его магия оставалась такой же невозмутимой и обжигающе ледяной, как и обычно. Не было ничего за что, оглядываясь позже, годы спустя, Ёнсу мог бы зацепиться и обвинить себя в невнимательности, ничего, что заставило бы его признать, что он сознательно проигнорировал все знаки и предупреждения, которые посылала ему Вселенная.       Потому что Вселенная ни о чем его не предупреждала. В последствии Ёнсу тысячи раз задавался вопросом, не бездействовала она, потому что такова была его судьба, потому что все, что с ним произошло, должно было произойти и ничто не могло это изменить? Или же Вселенная просто ненавидела его? Глумилась над его так наивно лелеемыми мечтами и не таким уж и скрытым желанием обзавестись домом в мире, которому он не мог принадлежать? Презирала за то, что он имел наглость возжелать того, что не мог получить, и при этом самонадеянно допускал мысль, что она сделает для него исключение и перепишет ради какого-то там средней руки демона свои законы? Ёнсу часто задавался вопросом, не дала ли Вселенная ему возможность встретиться с Хвиин, возможность полюбить ее, только для того, чтобы наказать его. Может, это был ее жестокий, но крайне эффективный способ указать ему на его место.       Но каковы бы ни были планы Вселенной на его счет, если они вообще существовали, в тот совершенно обычный и солнечный летний день, когда Ёнсу, направляясь через лес в одну из деревушек близ Чонджу, вышел на просторную опушку и увидел одинокую фигурку молодой девушки, склонившейся над пронзенным чьей-то стрелой оленем, он не почувствовал ничего, что заставило бы его обеспокоиться. Эта была необычная картина, но в ней не было ничего, что намекало бы на ее судьбоносность для Ёнсу.        На самом деле это очередное посещение мира людей также ничем не отличалось от всех остальных его визитов. Возможно, только тем, что выбирая локацию в измерении людей для изучения, он, вопреки обыкновению, руководствовался больше ностальгическими чувствами, чем практическими. Корея была первой страной в этом мире, которую он посетил, первой страной, что он показал Юнги и тем уголком мира, с который были связаны его самые яркие воспоминания об этом измерению. Неудивительно, что спустя много десятилетий ему захотелось наведаться в нее вновь и посмотреть, насколько сильно она изменилась.        К тому же до него дошли слухи, что именно на ее территории совсем недавно родился новый оракул – событие поистине уникальное и исключительное для всего магического мира. Насколько Ёнсу было известно, последний настоящий оракул умер в этом измерении больше столетия назад, и с тех пор никаких реально подтвержденных известий о новом не было найдено. Без сомнений, было очень много сфабрикованных заявлений от тех, кто пытался выдать себя за нового оракула, но разоблачали таких мошенников очень и очень быстро.       Не то чтобы Ёнсу очень уж надеялся, что действительно сможет встретиться с настоящим оракулом, он понимал, что такого важного и ценного человека маги, наверняка, сразу же взяли в оборот и заперли за семью печатями в каком-нибудь храме, огороженном кучей силовых полей от всего остального мира. Для сильного демона, что-то подобное, конечно, не могло стать непреодолимым препятствием, но предполагать, что волшебники не предусмотрели, что на них может напасть какой-нибудь демон, было бы глупо. К тому же… Ёнсу было любопытно, но не настолько, чтобы тратить силы и магию на интенсивные поиски и попытки разыскать одно из главных магических сокровищ этого мира.       Поэтому он просто, не особо торопясь, бродил по местам и тропам, которыми уже ходил в ту пору, когда только начал узнавать этот новый для себя мир, и отмечал все попадавшиеся ему на глаза изменения. Самые мелкие он, конечно же, не мог приметить, не настолько хорошо ему запомнилась эта часть мира, однако такие серьезные, как, например, возникновение нового города на месте скромной деревушки, не могли не броситься ему в глаза. И каждый раз, замечая очередное слишком явное изменение ландшафта или ловя себя на мысли, что совсем не узнает место, в котором оказался, Ёнсу с легкой грустью вспоминал о том, насколько быстротечна жизнь в человеческом мире.       Как бы часто он ни старался посещать его, как бы ни пытался укоротить свои отлучки в родное измерение для восстановления сил, ему все равно не удавалось угнаться за здешним временем. Каждый раз, когда он возвращался, этот мир был уже другим, он менялся и продолжал жить, даже не думая ждать Ёнсу. И каждый раз это понимание очень болезненно ударяло по Ёнсу, каждое его возвращение заставляло его убеждаться – для этого мира он всегда будет кем-то вроде вечно опаздывающего на застолье гостя, приходящего под самый конец, когда о нем уже успели позабыть.        В тот день, проходя через лес (он помнил, что в прошлый его визит, деревьев в нем было гораздо больше), Ёнсу свернул с широкой, ведущей прямо в город дороги, потому что отчетливо почувствовал энергетику приближающейся смерти. Какое-то существо, совсем рядом с ним, умирало и в это самое мгновение изнывало в предсмертной агонии. Это не было каким-то удивительным или непривычным ощущением, животные часто умирали в лесах, кто-то своей смертью, кого-то настигала стрела охотника. Ёнсу, возможно, и не обратил бы внимания, если бы не ощущал страдания этого существа так близко. Он никогда не считал себя очень уж отзывчивым созданием, но он прожил среди людей слишком долго, а среди смертных было почти что само собой разумеющимся – проверить в такой ситуации, может ли он чем-то помочь. Он был демоном, но он никуда на самом деле не спешил, ему это ничего не стоило и… ему было любопытно, так что, почему бы и нет?       Продравшись через недлинный заслон из кустарников и редких деревьев, Ёнсу оказался на удивительно пустой опушке, где, как он и думал, нашел конвульсивно подергивающего ногами молодого оленя на последнем издыхании и, чего он не ожидал, девушку в истрепанном и перепачканном ханбоке. Она сидела на коленях перед животным и зажимала рану на его боку, из которой торчала стрела, ее коса растрепалась из-за чего пряди черных волос падали на лицо, частично закрывая его. Она сидела спиной к Ёнсу и, казалось, была слишком взволнована и занята оленем, чтобы как-то отреагировать на его появление. Это дало демону несколько лишних секунд, благодаря которым он смог рассмотреть ее как следует. Он не ожидал увидеть здесь еще кого-то, и, честно говоря, был удивлен тем, что эта хрупкая на вид девушка не боялась приблизиться к раненному и испытывающему боль дикому животному, которое в таком состоянии могло вести себя очень непредсказуемо.           Не было похоже, чтобы девушка паниковала, скорее она выглядела очень расстроенной, сделав пару шагов в бок, Ёнсу увидел ее профиль и как отчаянно дрожали ее губы и поблескивали глаза от едва сдерживаемых слез. Она что-то шептала животному дрожащим и надломанным, но каким-то по-особенному нежным и успокаивающим шепотом.       - Ты такой молодец… я знаю, это больно… но скоро… скоро все пройдет… скоро это закончится… потерпи еще немного… - уловил обрывки ее слов Ёнсу и, медленно покачав головой, выдохнул. Ее мягкий голос был наполнен искренним сочувствием, и Ёнсу в этот момент стало жаль даже не столько само бедное животное, сколько эту слишком добросердечную девушку. Тогда ему подумалось, что людям с такими нежными и открытыми сердцами всегда приходится очень и очень тяжело в этом мире.         Услышав его вздох, девушка испуганно вздрогнула и резко повернула голову в его сторону, присутствие еще кого-то на этой опушке явно очень сильно ее удивило. Ёнсу был демоном и мог при желании перемещаться бесшумно, так что люди часто так реагировали, неожиданно обнаружив его рядом с собой, он привык. Ее глаза широко раскрылись, а сама она ошеломленно замерла, когда их глаза встретились. Ёнсу, положа руку на сердце, не сказал бы, что в этом мгновении было что-то особенное. В самом мгновении, может, и нет, но вот в том, как изумление в глазах девушки медленно сменилось осознанием, а затем они и вовсе заблестели надеждой, определенно, было нечто уникальное. Потому что, во-первых, Ёнсу не привык, чтобы на него кто-то смотрел с нескрываемой надеждой, а, во-вторых… у Хвиин были очень красивые и выразительные глаза и это было тяжело – не реагировать, когда они смотрели с таким выражением.       - Вы… в вас есть магия… вы можете как-нибудь ему помочь? - она невольно подалась вперед, насколько только могла придвинуться, не отпуская рану. Черты ее лица исказила искренняя мольба, и Ёнсу только в этот миг осознал, насколько эта девушка в действительности молода, возможно, она была даже моложе, чем ему показалось изначально.       Затем он нахмурился и внимательно осмотрел девушку внутренним взором. Никаких всполохов магии он в ней не обнаружил, что заставило его прийти к выводу, что эта девушка была Видящей, но не более того. Будь она магом, скрывающим свой дар каким-нибудь замудренным амулетом, ей хватило бы одного взгляда, чтобы понять, что перед ней демон, и она точно не стала бы ни обращаться к нему, ни тем более просить о помощи за пределами очерченного кругом пентаграммы. Значит, она просто видела, что он обладает какой-то магией, но не могла определить, какого она вида. Что также говорило о том, что она явно была не из семьи потомственных Охотников. Эти ребята как раз таки быстро понимали, с кем имели дело, потому что их с детства учили распознавать видимую им магию.       - Я нашла его уже таким… собирала травы и… - спешно продолжила лепетать девушка, глаза ее заметались от Ёнсу к оленю и обратно. Ёнсу бросил быстрый взгляд на опрокинутую плетеную корзинку, что валялась в нескольких шагах от смятой метавшимся животным травы, и тут же вновь сосредоточился на девушке. – Ему… еще можно помочь? – поджав губы, явно чтобы не было заметно, как сильно они дрожат, спросила она. Олень под ее руками отчаянно взбрыкнул, из его пасти вырвался странный звук, напоминавший нечто среднее между скулежом и слабым вскриком. Лицо девушки заметно побледнело.       Ёнсу медленно опустился рядом с ней на колени и положил руку на голову животного, которое даже не отреагировало на его прикосновение, скорее всего, оно уже потеряло слишком много крови и слишком вымоталось, чтобы бояться чего-либо. На самом деле Ёнсу мог бы даже не проверять состояние животного, чтобы понять, сможет он помочь или нет. Он не был очень уж одаренным целителем, но у него за годы практики в этом мире набрался довольно обширный опыт в этой области, к тому же… он был демоном, его магия не принадлежала этому миру, а потому могла нарушать многие непреложные для его коренных обителей законы, да и это был просто небольшой олень и стрела в его боку, даже не какое-нибудь смертельное проклятие. Хотя, Ёнсу был уверен, что и со смертельным проклятием тоже как-нибудь смог бы разобраться. Пока в этом существе, пусть и слабо, но все еще теплилась жизнь, Ёнсу мог его спасти.       Только вот… при других обстоятельствах он этого точно не стал бы делать. Это была напрасная трата магии, запас которой у него и без того был ограничен. Ёнсу любил животных, но он также придерживался мнения, что раз является лишь гостем в этом мире, то не должен очень часто вмешиваться в судьбы его обитателей, в конце концов, он пришел в это измерение не для того, чтобы причинять добро направо и налево. Помогать и спасать жизни жителей этого мира – не его обязанность, это обязанность тех, кто по праву рождения награжден магией этого места.       К тому же… это просто… олень. Как бы сильно он ни очеловечился, Ёнсу, будучи демоном, не мог понять, почему должен был тратить свою магию на животное.       - Если… если ему уже не помочь, можно… вы могли бы… сделать так, чтобы ему не было больно? – с явным трудом произнесла девушка, заставляя Ёнсу посмотреть на себя. Ее глаза влажно поблескивали, кончик ее носа покраснел, но какое-то чутье подсказывало Ёнсу, что она не заплачет. Не перед ним. И так оно и было. Он никогда не видел, как плакала Хвиин. Это была одна из тех немногих вещей, за которые он благодарил Вселенную в конце своей жизни. За то, что она была достаточно милосердна и не оставила его наедине с подобными воспоминаниями. – Умирать ведь и без того очень страшно. Не могли бы вы… сделать так, чтобы он хотя бы не мучился?       Ёнсу действительно не мог понять, для чего ему было тратить свою магию на это животное. Он не мог этого понять, но когда он посмотрел в глаза этой девушки, когда увидел ее приподнятые в мольбе брови и дрожащие губы и заметил, как подрагивают ее окровавленные, сжимающие края раны вокруг стрелы пальцы, все ворчливые возражения как-то сами собой вылетели из его головы. Все его аргументы сразу же показались слишком слабыми и надуманными, потому что…          Наверняка, та девушка сидела так уже довольно долго. Совсем одна. Наедине с умирающим животным. Испуганная и незнающая, что ей делать. Она хотела спасти это животное, но у нее не было магии, даже не было ничего, что могло бы облегчить страдания этого существа. Так что она вынуждена была просто сидеть здесь и беспомощно наблюдать, как оно медленно умирает под ее руками.       Ёнсу еще очень многое не понимал в людях. Не понимал, как именно работает их мышление и почему одни готовы были сидеть рядом с умирающим животным и оплакивать его, а другие даже не удосуживались добить подстреленного ими оленя. Ёнсу многое было непонятно в этих существах, но было кое-что, что нравилось ему в них больше всего. То, что некоторые из них, даже несмотря на то, что у них не было ни магии, ни бессмертия, ни даже достаточно времени, чтобы должным образом насладиться своей жизнью, все равно старались делать правильные вещи. Некоторые из них все равно старались совершать хорошие поступки. Некоторые из них все равно были лучше, чем все те одаренные магией волшебники, что использовали доставшийся им дар только ради удовлетворения своих потребностей и желаний и закрепления своего положения среди себе подобных.       И демоны и все магические сообщества этого мира считали смертных слабыми и неразумными существами, но Ёнсу они всегда казались невероятно сильными. Некоторые из них были настолько сильными, что одно их существование и их желание делать мир и жизнь других людей лучше заставляли Ёнсу влюбляться в этот мир еще сильнее.       И, возможно, Ёнсу в то мгновение все еще не до конца понимал, почему для этой девушки эта конкретная жизнь была так важна, но раз она так сильно хотела сохранить ее, раз она сама на его месте не пожалела бы магии на это существо, значит, оно все же того стоило.       - Ему не будет больно. И его можно спасти, - медленно проговорил Ёнсу, стараясь звучать настолько убедительно и уверенно, насколько только способен был.       Он верил в собственные слова, но девушка выглядела слишком взволнованной происходящим, а он по опыту общения с разными людьми знал, что некоторым в подобном состоянии тяжело поверить первому выбравшемуся из кустов незнакомцу. Он намеренно смягчил выражение своего лица, стараясь немного расслабить и расположить девушку к себе, ему не нужно было, чтобы она сейчас мешала ему своими сомнениями или ненужными попытками помочь.       Но,судя по тому, как широко распахнулись глаза девушки, чуть приоткрылся рот и подлетели вверх брови, Ёнсу беспокоился напрасно. Он так и не узнал, почему Хвиин так просто доверилась ему, почему даже не подвергла сомнению заверения какого-то незнакомого мужчины, появившегося из ниоткуда, но он бы соврал если бы сказал, что то мгновенное облегчение, что отразилось на ее лице, та радость, смешанная с искренней благодарностью не проделали первую, едва заметную, но важную трещину в ледяном айсберге, сковавшем его сердце.            - Спасибо, огромное вам спасибо, - тут же поклонившись ему до самой земли, что было еще более неловким из-за того, что она уже сидела на коленях, с жаром протараторила девушка.       Ёнсу чуть скривился, ему не нравился здешний обычай постоянно кланяться по поводу и без, и свободной рукой дотронулся до ее перепачканных в крови рук. Девушку изумленно вздрогнула и мгновенно выпрямилась. Ёнсу знал, что по местным правилам этикета был неприлично так свободно касаться любой из частей тела молодой, явно незамужней девушки, но бедное животное перед ними и без того было на последнем издыхании, еще пару минут и Ёнсу просто не на кого было бы тратить свою магию. Что, скорее всего, после того, как он уже решил, что спасет это существо, и самого Ёнсу расстроило бы.       - Мне нужно, чтобы ты убрала руки, - на секунду девушка чуть нахмурилась, а в глазах ее отразилось беспокойство и некоторое сомнение. Ёнсу чуть сжал ее пальцы, пачкая в крови и свои. – Нужно вытащить стрелу, я не смогу вылечить его, пока в нем торчит что-то, чего в нем быть не должно.       Ёнсу понимал, почему именно в этот момент у девушки появились сомнения. Наверняка, все то время, что она провела на этой опушке, она думала лишь о том, что бедняга истечет кровью и умрет, если она перестанет сдавливать края его раны. Что было не совсем правдой, но за суммарные десятилетия своего изучения мира людей Ёнсу понял, что эти существа довольно редко способны руководствоваться логикой, особенно в стрессовых ситуациях.       Однако, девушка вновь удивила его, ей понадобилось всего пара мгновений, чтобы взять себя в руки и послушно кивнуть.       - Хорошо… да, конечно, - быстро моргнув, согласилась она, и в самом деле медленно опустила руки, которые тут же бессознательно прижала к груди. Она даже предусмотрительно отползла подальше от оленя, давая Ёнсу достаточно места для работы.               Ёнсу, не теряя больше времени, сосредоточился на животном. Он почти невесомо прикоснулся кончиком указательного пальца к древку стрелы, посылая в него немного своей магии. Края открытой раны вокруг стрелы тут же покрылись слоем льда, им не нужно было, чтобы бедолага потерял еще больше крови, само орудие быстро, но аккуратно покинуло тело и отлетело куда-то в сторону, Ёнсу не смотрел куда, если честно, он был слишком поглощен необходимостью успокоить коротко, но испуганно и болезненно взвизгнувшее животное. И, возможно, немного сонных чар ему в этом очень даже помогли.       Убедившись, что пациент в панике не лягнет его в грудь, Ёнсу с силой прижал ладонь к ране и направил внушительное количество своей ледяной магии в животное. Его сила стремительно прокатилась по телу существа, наполнила холодом его сердце и заморозила кровь, чтобы приостановить ее течение, после чего сосредоточилась на восстановлении поврежденных внутренних органов и устранении внешних повреждений. Ёнсу лишь внимательно наблюдал за тем, как темно-синие ледяные иглы его магии сшивают и спаивают вместе разорванные ткани, и изредка подгонял их, заставляя ускориться или направляя на новое место работы. По большему счету, его магия не нуждалась в таком чутком руководстве, она и сама отлично знала, что ей делать. Она всегда знала, что ей делать, но Ёнсу далеко не всегда желал это признавать.         Это не была такая уж сложная работа. По правде говоря, Ёнсу мог бы справить с ней гораздо быстрее, но он хотел точно убедиться, что с его новым подопечным все будет в полном порядке после того, как он проснется. По этой причине на заживление довольно простой раны у него ушло целых пятнадцать или даже двадцать минут. Его магия не была очень уж этим довольна, ей не нравилось, когда в качестве ее работы сомневались, но Ёнсу сам пообещал спасти это животное, было бы очень непрофессионально и просто-напросто стыдно, не сумей он справиться с такой мелочью.        Убедившись, что на боку оленя не осталось даже шрама, а само животное пусть и находилось все еще в глубоком сне, но дышало теперь ровно и спокойно, Ёнсу медленно потер замершие руки, его ладони всегда чуть покалывало остаточным льдом его магии, и повернулся к девушке.       - Все… все прошло хорошо? Он в порядке? – осторожно спросила она. Судя по тому, как покраснели ее губы и смялся подол ее платья, все это время девушка просидела, нервно кусая губы и комкая в руках и без того испачканную ткань. Теперь на ее ханбоке красовались еще и темно-алые отпечатки пальцев, которые никогда, скорее всего, не отстираются.       - Все хорошо. Он поспит немного и снова сможет бегать вокруг, пока не нарвется на другого охотника и другую стрелу, - заверил Ёнсу, неторопливо вставая на ноги и стараясь не особо сильно кряхтеть в процессе. Похоже, он успел отсидеть себе ноги.        Девушка с облегчением выдохнула и тут же вскочила следом за ним, несколько секунд она, казалось, не могла справиться со своими эмоциями, а затем она впервые улыбнулась Ёнсу. Той самой улыбкой, которая всегда согревала изнутри его сердце, растапливая слой за слоем ледяную клетку вокруг него. Той широкой и открытой улыбкой, что заставляла ее глаза превращаться в полумесяцы, а легкие Ёнсу наполняться теплом, которое с непривычки, поначалу обжигало его изнутри, от которого ему трудно и больно было дышать. Улыбкой, из-за которой Ёнсу чувствовал себя кем-то по-настоящему особенным. Из-за которой он мгновенно забывал, что он демон и не принадлежит этому миру. Забывал обо всех ужасных вещах, которые сотворил и через которые прошел. Забывал, что такие, как он не имеют права ни на любовь, ни на мечты. Эта улыбка заставляла его действительно верить, что все его тайные желания могут осуществиться, что законы Вселенной ничего не значат, что он может быть счастлив. Что он может остаться.        И, может, сам этот момент или сама эта встреча не были особенными, но эта улыбка… Эта улыбка была особенной.       Она была всем, на самом деле.       Она не просто согревала Ёнсу, не просто переворачивала все в его животе и сердце, не просто заставляла его чувствовать так много того, что он никогда и ни к кому не чувствовал прежде и никогда больше не почувствует. Она меняла его. Ради этой улыбки Ёнсу, сам того не осознавая, хотел стать лучше, он хотел стать тем созданием, чьи действия и поступки вызывали бы на лице этой девушки эту улыбку снова и снова.       Потому что увидев эту улыбку всего один раз, Ёнсу понял, что хочет, чтобы ему улыбались так как можно чаще.       Улыбка Хвиин и ее смех стали самым особенным и самым драгоценным воспоминанием Ёнсу о ней. Даже спустя годы только в них он находил слабое, но утешение. Ее улыбка и ее смех, фантомное теплое ее ладоней, ее прикосновения – единственное в этой Вселенной, что могло по-настоящему согреть его изнутри. Ничему иному во всех мирах не удавалось победить лед его магии. Только перед теплом, которое так легко и охотно дарила ему Хвиин его магия беспомощно отступала и съеживалась где-то в самой дальней части его души. Только перед этим теплом его магия была бессильна, и потому воспоминания об этом тепле, которое как безжалостно было вырвано из его рук, преследовали Ёнсу до конца жизни. В его снах, в его мечтах, в его наполненных холодом галлюцинациях. Холодом, который ощущался еще ледянее, еще болезненнее, еще невыносимее после того, как Ёнсу позволил себе привыкнуть к нежному теплу, что дарила ему любовь Хвиин.         Ее улыбка изменила все. И, возможно, Вселенная на самом деле посылала ему какие-то сигналы. Возможно, она пыталась его предупредить, но после того, как он увидел неподдельное тепло в ярко горящих глазах этой девушки, после того, как она посмотрела на него так, будто он сделал что-то поистине выдающееся, будто он был самым исключительным созданием в этой Вселенной, он не смог бы ничего заметить. А даже если бы и заметил, то, скорее всего, просто отмахнулся бы от всех предупреждений.       Потому что это то, что Ёнсу делал всегда. Его мечты, его желания, его стремления всегда были важнее доводов рассудка. Также как и многих демонов до него, именно эта его жадность, эта его наивная уверенность в том, что именно для него Вселенная может сделать исключение в своих неписанных законах, превратила его жизнь в затянувшуюся трагедию, которая под конец его жизни и самому Ёнсу надоела до жути.        После их встречи с Хвиин он был обречен, хотя, конечно же, будучи типичным собой, еще даже не осознавал этого. И, возможно, именно в этом на самом деле была самая большая проблема Ёнсу. В этой его избирательной слепоте, в его неумении быть честным с самим собой и привычке до самого конца не признавать реальность.       Если бы он был более зрелым, более смелым и сознательным, если бы он умел принимать самого себя и свои чувства, ему хватило бы сил, чтобы прямо на той самой опушке отвернуться от этой ласковой и теплой улыбки и навсегда оставить ее позади. Будь он сильнее, чуть менее голодным до эмоционального тепла, желай он любви и принятия чуть слабее, он никогда бы не ворвался в жизнь этой слишком доброй и отзывчивой девушки, лишь для того, чтобы разрушить и оборвать ее раньше времени.       Но Ёнсу оставался самим собой и, встретившись с Хвиин, согретый теплом ее улыбки и смеха, он сделал то, что делал на протяжении всего своего сознательного существования. Он позволил себе жить в иллюзиях, позволил себе все глубже погружаться в новые и завораживающие его ощущения и чувства и отмахиваться от собственной магии, пытавшейся хоть немного отрезвить и охладить его пыл. Ёнсу делал все то, что делал всегда – шел на поводу у своих эмоций и отрицал наличие каких-либо проблем, просто потому что не хотел отказываться от того тепла, что дарил ему мир людей и один конкретный человек в этом мире       Возможно, если бы он изначально знал, что его привычка потакать собственным неосуществимым мечтаниям убьет эту ярко улыбающуюся ему девушку, Ёнсу не стал бы даже приближаться к ней.       По крайней мере, он хотел верить, что поступил бы именно так. Он хотел верить, что в глубине души был лучше, чем мог показаться на первый взгляд. Что был хорошим человеком. Каким всегда видела его Хвиин.

***

      Ее звали Чон Хвиин, она была сиротой, которую взяла на воспитание местная деревенская шаманка, когда стало понятно, что она способна была видеть то, что оставалось невидимым для большинства простых смертных, и она никогда не покидала деревни, в которой родилась и выросла. К разочарованию ее наставницы, дар Хвиин оказался слишком слабым, чтобы она могла развить его и обучиться шаманскому ремеслу, поэтому девушка расплачивалась за предоставленный ей кров и кусок хлеба тем, что выполняла всю работу по дому для своей благодетельницы и собирала лекарственные травы в лесу, которые затем продавала на рынке.       Для Ёнсу такое существование ничем не отличалось от жизни прислуги, но Хвиин рассказала ему свою нехитрую историю так легко и беззаботно, что не оставалось никаких сомнений в том, что она сама не чувствует никаких сожалений и в целом вполне довольна своим положением. Казалось, она была искренне благодарна приютившей ее женщине, о которой отзывалась с неименной теплотой, и была действительно рада тому, что может принести ей какую-то пользу.       - Сонсэнним грубая и необщительная женщина, но это потому что она большую часть жизни прожила одна. Из-за дара ее всегда боялись и шептались за ее спиной, она так и не смогла выйти замуж и завести семью. К ней приходят только тогда, когда у кого-то случается горе, а в остальное время все стараются обходить ее дом стороной. Это… не очень приятно, когда все относятся к тебе плохо, только потому что ты родился тем, кем родился, - рассказала ему через пару дней после их первой встречи Хвиин, когда они гуляли недалеко от то самой памятной опушки.       И Ёнсу не мог не согласиться с ней, это действительно было, мягко говоря, не очень приятно, когда от тебя ожидают совершения дурных и жестоких поступков, только потому что обладаешь уникальными способностями или являешься представителем другого мира. Будучи демоном, он более чем понимал чувства этой женщины, хотя и не мог не признать, что, когда дело касалось его собратьев, большая часть опасений и предубеждений были более чем оправданы.        Этот разговор был одним из многих разговоров, которые они вели во время своих ежедневных прогулок, ставших рутиной для них обоих почти сразу же. Они никогда не обсуждали, почему встречаются и не назначали ни дат, ни времени следующих встреч, это помогало им обоим делать вид, будто эти встречи случайны и в них нет ничего преднамеренного. Они ничего не обсуждали, поэтому у Ёнсу создавалось обманчивое впечатление, словно ничего особенного и не происходит, словно он и не преследует никаких личных мотивов.        На самом деле Ёнсу в ту пору совсем не задумывался о том, для чего приходит на одно и то же место каждый день, а затем неспешно бродит по лесу вместе с этой странной девушкой и наблюдает за тем, как она собирает различные травы, ягоды и неизвестные ему коренья. Она говорила ему названия и даже потратила несколько часов, рассказывая о свойствах тех растений, что она собирала чаще всего, но Ёнсу не запомнил ни слова из ее лекций. Он бы ни за что не признался в этом, но на самом деле он был немного чересчур поглощен своими наблюдениями за тем, как стремительно сменяются эмоции на лице Хвиин, как она забавно сводит брови вместе, когда думает, что он совсем ее не слушает, как радостно загораются ее глаза, когда он задает ей какие-то поясняющие вопросы, как расстроено она надувает губы, когда замечает, что по неосторожности вновь запачкала свой ханбок. Ёнсу на самом деле не думал о том, почему все это делает. Он делал то, что делал всегда – погружался с головой в новые для себя чувства и потворствовал своим желаниям, даже если и не понимал, чего именно хочет или что именно чувствует.       Ёнсу общался со многими людьми, и жизнь Хвиин совсем ничем не была примечательна, однако только рядом с этой девушкой он чувствовал успокаивающее тепло в груди, от которого его кровь нагревалась, медленно согревая его органы и, возможно, даже душу. И это тепло в отличие от так полюбившегося ему тепла магии этого мира, не растворялось со временем, сдавшись под подавляющим напором его родной магии. Это тепло не имело физического воплощения, поэтому его магия ничего не могла с ним сделать, не могла заморозить его и убить своим холодом. Это было то тепло, с которым его магия не могла справиться, и, конечно же, именно поэтому Ёнсу так отчаянно и бездумно потянулся к источнику этого тепла. Именно поэтому он даже не стал задаваться вопросом, с какой целью продолжает поджидать эту девушку посреди чащи каждый день и слушать ее бесхитростные истории о людях и событиях, которые не должны были его интересовать, но все равно вызывали его интерес, только потому что для самой Хвиин они были важны.       Если бы Ёнсу начал задавать себе вопросы, ему пришлось бы находить на них ответы. Ёнсу не любил ответы. Ответы, так же, как и правда, имели неприятную тенденцию заставлять его отказываться от того, что дарило ему тепло, естественно, он их ненавидел.       - Что насчет тебя? К тебе местные относятся также? Раз ты живешь с шаманкой? – спросил Ёнсу, продолжая внимательно рассматривать лицо девушки и наблюдать за ее реакцией. Судя по тому, как часто наливались красным ее щеки, и как время от времени она смущенно откашливалась и посмеивалась, такое пристальное внимание было для нее очень непривычно. Ёнсу понимал, что согласно местному этикету это неприлично – так откровенно пялиться, но Хвиин ничего ему по этому поводу не говорила, так что он просто продолжал это делать.       - Ну… они покупают мои травы и не выгоняют меня, когда я прихожу за продуктами на рынок… это уже не так уж и плохо, верно? - немного блекло посмеялась себе под нос Хвиин. Она поспешно отвела глаза в сторону и наклонилась, чтобы сорвать какое-то растение. Ёнсу не нужно было хорошо ее знать, чтобы понять, что эта тема девушке не очень приятна. – По крайней мере, никто из них никогда меня не обижал. Я спокойно могу ходить по лесу одна и не бояться… никого. Пока я живу у сонсэнним, меня никто не тронет, - она выпрямилась и с беззаботной улыбкой на лице посмотрела на Ёнсу, которого эти слова заставили нахмуриться. Только в это мгновение он задумался о том, насколько это небезопасно для юной и незамужней девушки разгуливать по таким глухим местам в одиночку. До этого мгновения ему это даже не приходило в голову.       - Протяни руку, - повинуясь мимолетному порыву, приказал Ёнсу.       Хвиин удивленно моргнула, но уже через мгновение поставила на землю свою корзинку, наполненную травами, и послушно протянула ему узкую ладонь, испещренную следами от мелких порезов. Ёнсу не до конца понимала, то ли это ему девушка по какой-то непонятной причине так безусловно доверяла, то ли Хвиин в целом не привыкла осторожничать, общаясь с кем-либо. Учитывая, с какой охотой и как много она говорила во время их встреч, Ёнсу предположил бы второе, если бы его интуиция не была уверена в обратном. Его интуиция и самодовольная и эгоистичная часть его существа были уверены, что он находится на особенном положении в сознании Хвиин. Хотя у него не было никаких оснований предполагать подобное, на тот момент он не видел, как именно девушка взаимодействовала с другими людьми.          Ёнсу обхватил ее ладонь, чуть сжал, стараясь не показывать, как сильно его удивило то, насколько теплой оказалась ее кожа и то, что это простое прикосновение заставило его сердце неожиданно забиться чуть быстрее и активнее, и начертил кончиком пальца несколько витиеватых символом поверх линии ее жизни. Ему пришлось буквально вытолкнуть из себя те крохи магии, что необходимы были для создания таких простых чар, его сила явно не желала участвовать в чем-либо, что включало бы в себя взаимодействие с Хвиин. Тогда это вызывало в Ёнсу лишь глухое раздражение, он считал, что его магия вредничала, просто потому что ненавидела его и то, что тепло даруемое Хвиин подавляет ее, но годы спустя, он начал сомневаться в ее истинных мотивы. Его магия, может, и никогда не испытывала к нему теплых чувств, но она всегда его защищала.       Вопреки собственному нежеланию, его магия все же скользнула по руке Хвиин и синим, холодно поблескивающим на солнце браслетом обвила ее тонкое запястье. Девушка ощутимо вздрогнула и, широко раскрыв в изумлении глаза, посмотрела на свое запястье, однако руки она так и не отдернула.       - Холодно… как будто я засунула руку в ледяную воду. Такое забавное чувство, - мягко улыбаясь, поделилась впечатлениями Хвиин. Ёнсу непонимающе склонил голову к плечу, когда услышал в ее голосе искренние веселье и восторг. На его магию впервые реагировали подобным образом. Обычно его магия никому не нравилась. Даже ему самому она не нравилась.       Ёнсу не был уверен, в силах ли она видеть темно-синие искры его магии, что тонкой вязью, напоминавшей узоры, которые рисует мороз на окнах домов зимой, обернули ее запястье, но какой-то совсем нерациональной части его существа хотелось, чтобы Хвиин могла это видеть. Пусть он сам и не любил свою магию, но также он не мог не признать, что она могла выглядеть эффектно и по-настоящему красиво, когда хотела того. И он… хотел, чтобы Хвиин увидела ее именно такой. Просто потому что… ему казалось, что эта девушка сможет оценить ее красоту по достоинству.       - Это простые чары, они не защитят тебя от всего, но сообщат мне, если ты будешь в опасности. Иметь такую защиту все же лучше, чем полагаться на репутацию твоей наставницы, - стараясь звучать бесстрастно и не обращать внимания на странность и бессмысленность собственных действий, проговорил Ёнсу с таким видом, словно в его поступке не было ничего особенного. Словно он каждый день только и делал, что занимался подобной благотворительностью и тратил свою магию на защиту едва знакомых ему смертных.         - Хотите сказать… что спасете меня, если я попаду в беду? – нерешительно закусив нижнюю губу, спросила Хвиин и посмотрела на него этими своими ярко поблескивающими лисьими глазами, в которых нескрываемое веселье всегда сочеталось с тем ласковым теплом, что всякий раз раскалывало глыбы льда в душе и сердце Ёнсу.       - Если буду поблизости, я, может быть, помогу тебе, - пробурчал Ёнсу и, неловко откашлявшись, отвел глаза в сторону.       Он не знал, что это было за чувство, не знал, отчего мягкий и довольный смех, которым тут же разразилась Хвиин, заставил ее кожу нагреться, а его скулы покраснеть. Он не знал, как назвать то странное чувство, похожее на почти невесомое прикосновение крыльев бабочек к сердцу, он не знал, что оно могло бы обозначать и почему мысли в его голове были такими разрозненными и спутанными. Он не знал, но в тот момент это все почему-то было совершенно не важно. В тот момент он и не хотел знать.       - Вы такой добрый, Ёнсу-ши, - произнесла Хвиин негромко, будто бы делясь с ним большим секретом. Это заявление заставило Ёнсу невольно усмехнуться и несогласно покачать головой.       - Такие мелочи не делают меня добрым.       - Для вас это, может, и мелочи, но не для меня, - мягко, но уверенно возразила девушка.        Ёнсу не нашел, что ответить на эти слишком проникновенные слова, которые, в глубине души он не мог это не признать, очень сильно ему польстили. Только смертным приходило в голову говорить ему что-то подобное. Только они не пытались в каждом его поступке или действии увидеть какой-то зловещий и меркантильный скрытый смысл, и, возможно, именно поэтому только при общении с простыми смертными Ёнсу отбрасывал натренированную годами настороженность и привычку анализировать и выверять каждый свой шаг. Люди были безопасны. Во всех отношениях. Они не могли причинить ему вреда, даже те из них, что пытались использовать, ограбить или убить его. Люди относились к нему так, будто он был обычным человеком и, следовательно, составляли свое мнение о нем, исходя из его деяний, не опираясь на его происхождение.       И в ту пору Ёнсу не понимал, насколько сильно в действительности он не хотел быть демоном и желал, чтобы в нем видели в первую очередь не его сущность, а самого Ёнсу. Он не понимал, что изо всех сил тянулся к простым смертным и их образу жизни, как раз потому что среди них он мог быть просто Ёнсу, без оглядки на свое демоническое естество и прошлый опыт, среди них он мог жить спокойной и размеренной жизнью, ему не нужно было постоянно бороться и выживать, не нужно было прислуживать и унижаться. Он мог делать и заниматься всем, чем хотел, а хотел Ёнсу на самом деле не так уж и много. Самую малость, на самом деле.       Он хотел обзавестись домом. Совсем небольшим, всего в несколько комнаток, с маленьким огородом и двориком. Он хотел жить простой и честной жизнью, какой жили многие смертные, и пусть Ёнсу отлично понимал, что любой другой демон посчитал бы подобные мечты дикостью и блажью, сам он не мог заставить себя поверить, что им не суждено сбыться. Он не мог понять, почему что-то настолько простое и естественное для миллионов людей проживавших в этом измерении не может быть ему доступно. Почему его принадлежность к другому миру отнимала у него возможность жить той жизнью, какой он хотел жить? Он действительно хотел эту жизнь, но что еще более важно, подобная жизнь подходила Хвиин, и если он желал видеть ее улыбку каждый день, ему нужно было стать частью ее мира. Потому что она не могла стать частью его мира, да и сам Ёнсу не хотел быть частью своего мира.        Осознание, что он влюблен, не стало каким-то невероятным откровением для Ёнсу. Если бы что-то подобное произошло с ним чуть раньше, когда он знал о смертных чуть меньше, когда он не был так сильно влюблен в их образ жизни и в их измерение, ему, скорее всего, было бы очень не просто принять случившееся. Но он слишком сильно любил этот, чужой ему мир и слишком долго игнорировал свои зарождающиеся чувства так что, когда они превратились в полноценный пожар, растопивший и снесший все возведенные его магией ледники, он уже не смог от них отмахиваться.       Он чересчур долго делал вид, будто искренне не понимает, почему продолжает встречаться с Хвиин, почему вообще поселился в деревушке близ дома старой шаманки, почему вместо того, чтобы продолжить свое путешествие, остался в этом глухом месте, где его буквально ничего не держало и принялся только основательнее обосновываться в своей новой временной обители. Будто она вовсе и не была временной. Будто он планировался остановиться в ней не на несколько отведенных ему месяцев, а более долгий срок. Он так долго делал вид, словно не понимает, в чем именно заключается его мотивация, что в момент, когда игнорировать очевидное стало просто невозможно, Ёнсу даже для собственного успокоения не смог притвориться удивленным.       Это произошло в совершенно обычный день. За последние месяцы он успел привыкнуть к новой для себя рутине и находил в ней необыкновенное и недоступное ему прежде удовольствие. Он и раньше во время своих посещений мира людей мог позволить себе задержаться в каком-нибудь городке или деревушке, но никогда прежде он не останавливался на такой долгий срок, и уж тем более не позволял себе обзавестись собственным домом, который мог обставить по собственному вкусу, занятием и даже каким-то подобием рутины.       Местным жителям он говорил, что занимается торговлей (что не было ложью, в конце концов, в родном мире он очень часто имел дело с торговцами) и те, хоть и не оставляли своих настойчивых попыток узнать, откуда он явился и что забыл в их деревушке, приняли его довольно тепло. Он был новым лицом, буквально появившимся из воздуха чужаком, поэтому не ожидал благосклонного отношения, но смертные в очередной раз удивили его. Они, наоборот, помогли ему обустроиться на новом месте и сделали все, чтобы он как можно быстрее почувствовал себя частью их небольшой, но сплоченной общины. Единственное, что смущало в нем местных – его близкая дружба с Хвиин, но Ёнсу с самого начала так твердо обозначил свою позицию по этому поводу, что его соседи быстро оставили свои попытки предупредить и уберечь его от здешних представителей магического мира.          В то утро он как обычно пришел встретить Хвиин у ее дома, чтобы вместе с ней прогуляться по лесу. Он нетерпеливо попинал попавшийся ему под ноги камушек и без особой надежды приветливо улыбнулся наставнице Хвиин, которая вышла из дома, чтобы поработать в огороде. Пожилая женщина недовольно скривила тонкий, изрезанный морщинами рот, раздраженно фыркнула и демонстративно отвернулась от него, будто даже видеть Ёнсу не желала. Что, наверняка, было правдой.       За все эти несколько месяцев Ёнсу и слова от нее не услышал, но у него не было никаких сомнений, что старуха терпеть его не может. Хвиин отшучивалась и на его вопросы лишь отвечала, что ее благодетельница в целом насторожено и недружелюбно относится ко всем, кого плохо знает, но Ёнсу не верил этим отговоркам. Он видел глаза этой женщины и ему было слишком хорошо знакомо то выражение, которое появлялось в них всякий раз, как она видела его. Эта женщина знала, кто он такой. И она боялась и презирала его за это.         Не то чтобы самому Ёнсу было до этого дело, но он немного страшился того момента, когда у Хвиин с ее наставницей состоится серьезный разговор на эту тему. Он пытался убедить самого себя, что его не волнует то, к каким изменениям это может привести их с Хвиин отношения, но, по правде говоря, это было настолько откровенная ложь, что он сам себе ни на мгновение не верил. Если бы он не боялся потерять Хвиин, если бы не желал, как можно дольше видеть ничем не омраченное тепло в ее глазах, он не позабыл бы упомянуть в каком-нибудь из них многочисленных разговоров о своей демонической природе. Он так отчаянно хотел, чтобы Хвиин относилась к нему как к обычному человеку, что содрогался от одной только мысли, что рано или поздно глаза девушки наполнятся теми же страхом и опасением, с какими смотрела на него ее наставница.       И в тот день после привычного обмена любезностями со старой шаманкой, Ёнсу вздрогнул от тех же беспокойных мыслей. Однако, он мгновенно забыл о них, когда дверь немного покосившегося от времени домика распахнулась и ему на встречу выбежала Хвиин. На плечи ее была в явной спешке накинута накидка, прическа как всегда была в легком беспорядке, что заставило Ёнсу невольно улыбнуться, на щеках девушки горел смущенный румянец, а глаза ее тут же радостно сощурились, стоило ей только приметить Ёнсу у своей калитки.       Ёнсу никогда прежде не встречал никого, кто был бы настолько рад его видеть. Ни до, ни после, никогда. Никто и никогда не любил его настолько безусловной, настолько откровенной и простой любовью. И одно лишь это понимание заставляло душу Ёнсу беспомощно и растрогано дрожать. Он никогда не смог бы сопротивляться чему-то подобному. Ни один демон не смог бы. Принято верить, что демоны склонны использовать чужие искренние чувства, склонны опошлять и играть с ними, но правда состояла в том, что большинство его сородичей просто не знало, что с ними делать и как реагировать на искренность, потому что никто из них не был к ней привычен. Искренность была слабостью многих демонов, слабостью, которую так сложно было обнаружить так раз потому, что мало кому приходило в голову быть искренним с ними.         Хвиин спешно подбежала к нему и, остановившись в двух шагах, ярко улыбнулась. Это была все та же ее полная нежности и радости улыбка, от которой сердце Ёнсу уже привычно налилось сладостным теплом, но было в ней что-то такое, что заставило демона чуть озадаченно нахмуриться. Уголки ее губ чуть подрагивали, глаза блестели слишком ярко и интенсивно, и в целом Хвиин выглядела какой-то чересчур запыхавшейся и взвинченной. Она как-то нервно теребила в руках ручку своей плетеной корзинки и даже после стандартного для них сердечного обмена приветствиями продолжала поправлять накидку на своих плечах, хотя в этом не было никакой необходимости.       - Все хорошо? – спросил Ёнсу, когда они отошли на достаточное от дома расстояние, чтобы их невозможно было услышать.       Он, возможно, и не стал бы слишком сильно беспокоиться из-за немного странного поведения девушки, но после того, как она даже не попрощалась перед уходом со своей наставницей, Ёнсу окончательно уверился, что ему не показалось. Что-то произошло и довольно серьезное. Потому что Хвиин всегда была предельно вежлива и почтительна по отношению к женщине, которая ее вырастила, даже несмотря на то, что они довольно часто спорили и пререкались.       Хвиин кинула на него быстрый, немного виноватый взгляд, спешно отвернулась и поджала губы. Казалось, с мгновение она не могла определиться, стоит ли ей что-либо говорить, но, в конце концов, с ее губ сорвался немного обреченный и очень грустный выдох, заставивший Ёнсу уже не на шутку забеспокоиться. Хвиин была очень светлым и оптимистичным человеком, даже когда за пару недель до этого она случайно оступилась и упала в реку, она звонко смеялась над своей неуклюжестью, пока Ёнсу своей магией высушивал ее одежду, что получалось у него не очень хорошо, все же природа его магии была прямо противоположна теплу. Даже в дни, когда ей ничего не удавалось продать на рынке, она останавливалась у дома Ёнсу только для того, чтобы с улыбкой пересказать все новые нелепые сплетни о ней и ее приемной матери, которые она краем уха услышала за день, не выказывая ни расстройства, ни злости из-за того, как о ней говорят другие. Честно говоря, Ёнсу сложно было представить себе ситуацию, которая могла бы по-настоящему расстроить эту девушку.        - Я… мы с сонсэнним немного повздорили, - с неохотой призналась она, после чего болезненно поморщилась. Хвиин не любила конфликты, Ёнсу часто слышал, как они с приемной матерью ворчат и пререкаются, но это всегда были несерьезные перепалки, которые никогда не перерастали в настоящие ссоры. Ёнсу чуть прищурился, глядя на девушку, которая намеренно не смотрела в его сторону. Его сердце предательски встрепенулось, пронзенное неприятным предположением о том, что именно могло послужить причиной их размолвки. – Вы не против, если сегодня мы сначала немного посидим у реки? Мне нужно собраться с мыслями, у воды всегда лучше думается.       Ёнсу молча кивнул и, взяв корзинку девушки в руку, повел ее в противоположную сторону от привычного для них маршрута. Местная речка была совсем мелкой и узкой, однако все равно оставалась довольно приятным местом. Побродив немного по лесной чаще они вышли к каменистому берегу речушки, окруженному тонкими и гибкими на вид кустарниками.       Хвиин, не теряя времени, уселась на один из широких валунов в некотором отдалении от искрящейся на утреннем солнце и игриво журчащей речки и принялась задумчиво рассматривать воду. Ёнсу устроился на соседнем камне и последовал ее примеру. Место это было не то чтобы очень уж живописным, но он вынужден был признать справедливость слов Хвиин. У воды, в самом деле, лучше думалось, возможно, потому что она всегда внушала спокойствие и безмятежность своим плавным течением, своей способностью оставаться неизменной, находясь в постоянном движении. Ёнсу нравилась вода, и не только из-за того, что она была связана с его родной стихией.       - Сонсэнним сказала, что вы демон, и мне нельзя проводить с вами время, - неожиданно нарушила тишину Хвиин. Ёнсу подавил судорожный выдох, едва не сорвавшийся с его губ, подавил боль от тревожно сжавшегося в груди сердца и собственную магию, льдом растекшуюся по его венам. Она подавил все эти ненужные ему сейчас эмоции и реакции и внимательно, изучающее посмотрел на девушку. Она не выглядела напуганной, разве что немного встревоженной, но Ёнсу не мог определить, относилось это выражение к новости, о том, кем он являлся, или к произошедшей ссоре. – Она и раньше это говорила, - Хвиин чуть скосила глаза, чтобы посмотреть на Ёнсу, но заметив, что он пристально наблюдает за ней, поспешно отвела взгляд. Щеки ее чуть порозовели. – В день, когда она вас впервые увидела, она рассказала мне. Но сегодня… но сегодня она была особенно настойчива. Наговорила много неприятных вещей про вас, и я вспылила, - в ее голосе прозвучало сожаление, однако руки, которыми она обнимала свои колени, упрямо сжались в кулаки, а густые брови нахмурились, словно одно только воспоминание об услышанном разозлило ее вновь.       Ёнсу удивленно приподнял брови и настороженно склонил голову к плечу. Он, честно говоря, не мог понять реакции этой девушки, не мог понять, как она относилась к тому факту, что он вовсе не человек и почему она, казалось, была больше расстроена произошедшей размолвкой и словами своей наставницы, чем сущностью Ёнсу.       - Почему… почему тебя это так разозлило? – наконец, сумел он сформулировать вопрос. Учитывая, какое месиво у него в тот момент было вместо мыслей, это было поистине подвигом.       - Потому что она ничего о вас не знает и не имеет права так говорить, - с искренним возмущением выдохнула Хвиин, поворачиваясь к нему. Ее глаза горели, а брови были воинственно сведены вместе.       Ёнсу ничего не смог поделать с невольной слабой улыбкой, что сама собой растянула его губы, когда он увидел это очаровательное выражение. Эта девушка действительно была таким добрым и светлым человеком. Ему так сильно не хотелось разрушать ее представления о себе. Ему так сильно хотелось и дальше оставаться в ее глазах хорошим человеком. Никогда прежде Ёнсу так сильно не жалел, что родился демоном.       - Но она права, я, в самом деле, демон, - медленно, проглатывая боль и страх, признался Ёнсу. Его сердце, душа и кровь дрожали от волнения и тревоги, однако, благодаря его магии, вовремя окутавшей его плечи и грудь своим холодом, ему удалось сохранить самообладание и не выдать своих чувств. По крайней мере, он надеялся на это.       На мгновение выражение лица Хвиин дрогнуло, она быстро моргнула несколько раз, но Ёнсу успел заметить в ее глазах вспышку боли, успел увидеть, как скорбно поджались ее губы, до того, как она овладела собой, до того, как спешно выпрямилась, гордо вскинула подбородок и прямо посмотрела на него. Похоже, какая-то ее часть все же надеялась, что он скажет, что это все неправда, и Ёнсу почувствовал короткую вспышку боли и сожаления из-за того, что он не оправдал этих ее надежд.       - Я знаю. С самого начала знаю. У меня ведь тоже есть дар, я видела, кто вы, - торжественно объявила она, и, прежде чем растерянный и сбитый с толку Ёнсу успел что-либо сказать, она продолжила: - Это не делает вас плохим человеком, - уверенно и многозначительно посмотрев ему в глаза, заключила она.       Ёнсу ничего не мог поделать с нервным и недоверчивым смешком, что сам собой вырвался из его оледеневших легких.       - Хвиин, я… я вообще не человек, - ему казалось, что этот момент необходимо было пояснить, потому что, похоже, Хвиин совсем его не понимала. Иначе, как еще можно было объяснить ее реакцию? Кажется, эта девушка не имела никакого представления о том, кто такие демоны и почему ей, и кому-либо еще, не стоило с ними водиться.       - Да, но вы не сделали ничего плохого ни мне, ни сонсэнним, ни кому-либо из тех людей, что живут рядом с вами. Наоборот, вы помогаете всем, кто попросит о помощи. То, что вы демон еще не значит, что вы желаете кому-либо зла, у вас доброе сердце, я знаю это! – с искренним жаром в голосе проговорила девушка. Глаза ее ярко осветились уверенностью, руки сжались в кулачки, а на лице была написана решительность, словно она готова была отстаивать свою позицию до самого конца, если бы Ёнсу вздумалось ей возражать.       Открыв рот, он с изумлением смотрел на эту девушку несколько долгих мгновений, а затем резко выдохнул из себя какой-то странный, полузадушенный смешок. Затем еще один, и еще и… Вскоре Ёнсу уже смеялся нервным и полным неумения и удивления смехом и вытирал выступившие в уголках его глаз слезы. Он медленно покачал головой не в силах поверить тому, что только что услышал и невольно разражался новой порцией смеха, когда поднимал глаза и вновь видел, как непонимающе и немного обеспокоенно смотрит на него Хвиин. Он чувствовал такое распирающее его изнутри облегчение и такую ошеломляющую легкость во всем теле, что ему казалось – он может сойти с ума от этого ощущения.       В то мгновение он любил Хвиин так сильно, что он не удивился бы, если бы его разорвало от всего того тепла, той нежности, той благодарности, того обожания, что переполняли его сердце и душу. И, возможно, он был бы даже не против умереть именно в этот момент. Потому что тот момент, когда он отбросил всякое притворство и признал, что влюблен в эту девушку и хочет провести с ней всю свою жизнь, был одним из самых счастливых в его жизни.