Мгновения

Ветер гуляет по ночному стадиону, поднимая с трибун мелкий мусор. Сигаретный пепел, обертки от питательных батончиков. – Погоди, чувак. Погоди. Давай с начала. Я что-то точно пропустил. – Ничего, – выдыхает Жан. Сидит, опустив голову, локти уперты в колени. Мурашки на руках, дыхания не слышно, будто он ходячий труп. Шнурки на левом кроссовке планируют сдриснуть. – Ты ничего не пропустил. Я просто не смогу. Прости. – Жан, дружище, я туповат. Мне сегодня в голову прилетело, если ты помнишь, – Джереми стучит указательным пальцем по внушительной шишке на лбу, – так что не жди от меня слишком много. Давай как для тупых, ага? Жан шмыгает носом. Не как расстроенный ребенок, нет. По-простому, мрачно так. Мотает головой. – Не нужно. Джереми медленно выдыхает. Хочется придвинуться ближе, закинуть этому изваянию руку на плечи, поговорить нормально, но он уже выучил почти все, от чего шарахается Жан, и так нельзя. Почти ничего нельзя. Ну, не шарахается, ладно, это не так называется, это такие мелкие приметы, как из статейки «десять симптомов того, что ваша подружка живет с абьюзером». Альварес недавно ткнула этой статьей Джереми в нос. После того, как он случайно заехал локтем ей по носу. Нависла – сощуренные глаза, пластырь поперек носа, «я уже начинаю тщательно следить за каждым твоим действием, Джерри, это очень тревожный признак!». Их там много было. Признаков. Если ваша подруга тревожно оглядывается, стоит некому субъекту появиться рядом, если остерегается говорить рядом с ним, если… – Да что не нужно? – Джереми остается на месте, и знал бы этот засранец, как у него каждый раз руки зудят, требуя нормальных человеческих обнимашек. – Придумывать, что мне сказать. – Жан наконец соизволяет поднять взгляд «я-не-спал-десять-ночей», проводит ладонью по лицу, но стереть следы тяжких размышлений и десяти лет в сраном Эверморе у него, конечно, не получается. – Я благодарен, что ты хочешь попытаться. Это, правда, очень ценно, но тебе это не окупится. Я не смогу с вами играть. Да и ни с кем, наверное. Всё. Ветер швыряет ему под ноги обрывок цветастой обертки. Жан поднимает, бездумно комкая в пальцах. – Объяснишь? – тихо предлагает Джереми. Это «всё» звучит отмашкой перед выстрелом. Жан нехотя поводит плечами. – Попытаюсь, но ты сам все понимаешь. Я не могу перестроиться. – Ну, не суди себя строго. Ты, по крайней мере, больше не пристаешь ко мне с этими нездоровыми идеями о коллективной порке после каждой тренировки, это уже, знаешь ли, немалый прогресс, а то я как вспомню… – Альварес оценила, – топорно шутит Жан, но кажется, краска все-таки трогает его щеки, потому что он неловко отворачивается. Это удар ниже пояса, вообще-то; Джереми сам запретил команде припоминать тот случай, а теперь сам же полез за козырем, чтобы пошутить дурацкую шутку. – С Альварес давно все ясно, – Джереми машет рукой и все-таки слегка пихает Жана в плечо. – Я серьезно. Перестань задирать планку. Ты хорош. Не до того, чтобы фанатки целовали порог под твоей спальней, но еще немного – и нам придется от них запираться, помяни мое слово. Жан пытается вежливо улыбнуться, но в конце концов только опускает голову еще ниже и с тихим сиплым выдохом запускает пальцы в встрепанные волосы. Черт. – Эй. Настолько паршиво? – Я не знаю, – шепот почти неразличим, но в детстве Джереми пророчили карьеру скрипача, пока он не выбрал клюшку и беготню. Слух у него отменный. Жан произносит что-то еще – на этом своем языке любви, который Джереми ни черта не понимает. Ладно, раз уж разницы нет, то можно и руку на плечи закинуть. Плечи у Жана каменные. Джереми упрямо похлопывает его по спине. – Ничего, дружище. Это все ничего. Десять лет в аду – достойная причина, чтобы иногда давать слабину. Не против, если я еще немного почитаю тебе лекцию в стиле Капитана Америка о командном духе, чувстве плеча и прочей лабуде? Так вот… – Семь лет. – Прости? – Я провел в Гнезде семь лет. Как-то ночью он даже набирает Дэю, не особо надеясь на ответ. Ну, на вменяемый ответ, учитывая, что в третьем часу ночи Дэй или спит (и будет ненавидеть того, кто позвонил), или бухает (и будет ненавидеть того, кто позвонил), или гоняет по полю (и – да, то же самое, все верно). Но пару гудков спустя раздается хриплое «да?». Вполне бодрое и трезвое. – Хэй. Это Джереми. Есть минутка? Короткая пауза, приглушенный стук, такое же приглушенное «погоди, я сейчас», эхо шаркающих шагов. – Ну? – Дэй давит зевок, такой соблазнительный, что у Джереми у самого чуть не сводит челюсти. Он сидит на пожарной лестнице, свесив ноги за решетку, и разглядывает выцарапанное на металлическом пруте «сосите все лол». – Нужен дружеский совет. Вы с Жаном вроде были приятелями. В общем, мы не особенно справляемся, а я не хочу все испортить. Дэй молчит. Молчит. И снова молчит, но в тишине чиркает зажигалка, и только потом возвращается деловитый, чуть скомканный – наверняка зажал сигарету в зубах – голос. – У него была херовая жизнь. Хочешь, чтобы я описал, насколько? – Я сказал «дружеский совет», а не страшилка на ночь. – Подучи французский. – Серьезно? – Да, – в трубке шелестит, будто Дэй выпустил в динамик порцию дыма. – Жан говорит на английском, когда надо говорить, и на французском, когда хочет. Мы подружились, когда он научил меня французскому. «Подружились» из уст мрачного ночного Дэя звучит максимально неуместно. – Бонжур, – вздыхает Джереми, – и мерси. Вот и весь мой словарный запас. Будет непросто. Но если ты считаешь, что это поможет… Спасибо. Ты там как? От чего я тебя отвлек? – Смотрели матч с отцом. – О. Передавай привет тренеру. – Нужны еще советы – звони Рене, – просьбу Дэй игнорирует. В трубку снова с тихим шелестом течет дым. Солнце сегодня невыносимое, и через два с половиной часа Джереми, бесстыдно стянув футболку и утерев ею же взмокший лоб, кричит: – Всё, хорош! Душ, минералка со льдом и кондиционер, аминь! Все свободны. Тренер Джеймс щурится из-под кепки и скрещивает руки. – Нокс, опять меня подсиживаешь? Я напомню, на минутку, что командую тут еще я. Альварес, уронив клюшку, плюхается на колени и припадает к земле, смешно раскинув руки, и ее экзальтированный голос хоть немного глушится об поверхность корта: – О великий милосердный господин, а также неимоверный сексуальный красавчик с очаровательными усами! Сжальтесь и отпустите ваших верных слуг презренно плескаться в душевых под ледяным, как смерть, душем, и да будет ваша воля во веки веков! – Слушал бы вечно, – не впечатляется тренер, поглядывая на часы, – но Джереми у нас – ходячий часовой механизм, мы и впрямь закончили. Лайла, уведи подругу с глаз моих. – Поднимайся, балаболка, – Лайла беззлобно пинает Альварес носком кроссовка, – мне тоже не терпится презренно поплескаться. И ты пугаешь Жана, между прочим. – В смысле? – Альварес подскакивает и находит глазами побледневшего Жана, который стискивает клюшку и пялится куда-то за спину тренеру, привычно «подвиснув», как это называет в своей голове Джереми. – Ой, блин, я забыла, что у нас вето на ролевые игры и всякие такие штучки. Жан, дружище, сорри! Ты в норме? – После тебя никто не в норме, – отрезает Лайла, – ты кого угодно доведешь до припадка паралича. Удержать Альварес она и не пытается, и та, в три шага допрыгав до Жана, от души хлопает его по плечам с двух сторон, своими мощными раскрытыми ладонями. Орать она прекращает, вместо этого что-то горячо шепчет в лицо Жану, и тот даже отвечает быстрой улыбкой. С полминуты они шепчутся. Джереми ловит на себе внимательный взгляд тренера. – Что? – Я собираюсь похвалить Жана. Но каждый раз, когда я это делаю, у него случается микроинфаркт и приступ паранойи. Так что присмотри за ним. Раз уж ты, мой дорогой, уже ведешь за меня тренировки. – Уязвили. Буду тише воды, ниже травы. – Ну нет уж, – машет рукой тренер и зовет, потеряв к Джереми интерес: – Жан. Подойди. Альварес, проходя мимо, щиплет Джереми за бок. Джереми подмигивает напрягшемуся Жану и невпопад интересуется: – Научишь меня французскому? – Зачем? – Хочу спеть серенаду Альварес. Я люблю ее уже три года и больше не могу молчать. – Кретин, – кричит от выхода Альварес, – я люблю только Лайлу, пой кому другому! Джереми страдальчески закатывает глаза. Жан улыбается краешком рта.