Мгновения

– Знаешь, я думаю, на самом деле ты не можешь запретить мне говорить на французском. У твоего запрета нет никакой причины, кроме твоего личного пунктика, завязанного на нездоровое желание контролировать все вокруг, начиная от людей и заканчивая погодой и миграцией птиц. Он не приносит команде никаких бонусов, а значит, является абсолютно не необходимым. Хочешь, я повторю это на японском? Последнее он и произносит на японском. К концу предложения интонация – как учил Рико – подпрыгивает, обрываясь звонкой издевательской гласной. Японский отлично подходит для того, чтобы катать на нем тихие истерики. Кидать претензии, вздергивать бровь. Удивительные возможности интонирования. Просто невозможно удержаться от искушения и превратить вежливое «хочешь» практически в плевок. Натаниэль в ярости, а ярость и тормоза друг друга не переносят. Поэтому рука на горле ничего не значит. И побледневшее, сулящее смерть всему живому лицо Рико ничего не значит тоже. Натаниэль в ярости, и ему кристально понятен, пронзительно очевиден простой факт. Рико Морияма, надежда экси, пленник своей собственной амбициозной семейки, не может убить Натаниэля Веснински, игрушку хозяев Гнезда, ебанутого сына своего ебанутого отца, потому что видят небеса, беда с тормозами – это от папочки. Натан в гневе буквально измельчал в соломку виновников этого гнева, выдавливая все свое недовольство на лезвие ножа, и даже апокалипсис, нашествие инопланетян, упавшая на Штаты бомба не остановили бы его. Что ты смотришь, Рико? Хочешь задушить, но не можешь? Не знаешь, как справиться с тем, кто тебя не боится? Ты хоть раз-то сталкивался с тем, кто тебя не боится, бедняжка? Спросить вслух невозможно – после окончания на японском Рико стиснул руку на его горле так, что остались только рефлекторные реакции. Закашляться, понять, что даже кашлять невозможно, приоткрыть рот, пытаясь раздобыть воздух. Когда уже мозг, кажется, начинает давить на глаза, Рико разжимает пальцы и перемещает ниже, сгребая ворот футболки. Дергает на себя, встряхивая, отталкивает назад к стене, льнет следом, игнорируя, что Натаниэль надсадно кашляет ему в лицо. – Ты слабоумный, – шипит, – ебаный кретин! Чего ты, мать твою, добиваешься? Ярость никуда не уходит. Нехватка воздуха делает ее гуще и концентрированнее. Если бы Натаниэль был ебанутой змеей и укусил Рико за ебало, яда хватило бы, чтобы он сдох через секунду. Сколько там пройдет, пока отравленная кровь вдарит по мозгам и расплавит их? – Я же слабоумный, Рико. Откуда мне знать, чего я добиваюсь. По-твоему выходит, я вообще не отвечаю за свои действия. Сейчас закончим с тобой, и пойду жрать краску со стен и бегать по кампусу голышом. – Нахрена ты влез? – Между тобой и стенкой? – Очень смешно. Между мной и Моро. Не прикидывайся еще более ущербным, чем ты есть. – У тебя мания величия. Я обращался к Жану, а не к тебе. В общем помещении, Рико, которое предназначено для общего пользования. Там даже имя прозвучало. «Jean, comment ça va?», если ты забыл. Или «Жан» – тайное имя твоего обиженного альтер-эго? Так давай мы с ним, наконец, познакомимся, а то ты к рулю только самовлюбленного говнюка пускаешь. – Кретин, – повторяет Рико, но уже спокойнее. Видимо, воспринимать предложения длиннее трех слов для него утомительно. Болтовня его удивительным образом успокаивает. Если он, конечно, не психует сразу и не начинает лупить говорящего. Отступает на полшага, резко отводит с лица челку. – Выебывайся сколько угодно, но не забудь напрячь мозги и понять, что за твою любовь попиздеть расплачиваться будет тот же, кого ты по щедрости своей душонки защищаешь. – Да пожалуйста, Рико. Устрой ему еще один аттракцион, а мы с Кевином заранее пойдем выроем могилу на поле. Принесем, так сказать, человеческую жертву, а то без этого тут секта какая-то не секта. Только журналистам ничего не скажем, лады? Они не поймут. – Что ты, блять, несешь? – Ну хочешь, можем и не на поле. Закопаем под кампусом? Или что вы делаете с теми, кто не пережил ваше потрясающее гостеприимство? Рико качает головой. – Натаниэль. Ты – проблема Жана. Ты вмешался в разговор, вынудил его ответить тебе по-французски, и ладно, за это он обошелся бы легким внушением, но ты устроил вот это представление, – он небрежно окидывает взглядом комнату. Две кровати, его и Кевина, идеально ровное покрывало слева, примятое справа, и справа же – вся стена в дебильных спортивных постерах. – Ты же знаешь, что это кончится плохо не для тебя, Нат. Ты мне никогда выбора не оставляешь, гребаное ты бешеное животное. Тебя же ничто другое не пронимает. В недавно взбешенном голосе уже проступает усталая, ленивая ласковая снисходительность. Сейчас войдет в роль окончательно и заведет лекцию о том, что это он, Натаниэль, не умеет останавливаться и подводит этим других, бла-бла, бла-бла. Рико даже не понимает, что происходит, думает Натаниэль. Для него это действительно выглядит как непонятная последовательность хренотени. Для него они с Жаном просто беседовали (ведь Жан, конечно же, сам дал повод, когда поперся на поле, скрывая, что прихрамывает, и это, конечно же, надо обсуждать, заботливо облапив его лицо и игнорируя, что Жан уже превратился в каменную статуэтку), а Натаниэль прервал их уютное уединение своим тупым французским, чтобы позлить Рико. Зачем – да видно, просто так, ебанцы ради. И Жан в его картине произошедшего ляпнул в ответ незначительную ерунду, что-то вроде «все путем» или «неплохо, чувак». «Quitte. Je ne veux pas que tu le voies»*. – Признайся, о король экси, – Натаниэль отлепляется от стены и без разрешения усаживается на кровать – гладкую, не угнетаемую дебильными постерами. Кровать Рико. – Втайне ты мечтаешь, чтобы тебя все обожали, да? Кевин, Жан, я. Твоего дядюшку Тэцудзи трогать не будем. – Для тебя он «Хозяин», Нат. Ты только что добавил Жану еще проблем. – Я же уже сказал – действуй, как считаешь нужным, за мной похоронные услуги. Захочешь фирменную упаковку трупа от бренда Веснински – скажешь, но это стоит дорого, учти. Так да или нет? Жан, конечно, не просил помощи. Он и говорить об этом не хотел, но когда стоишь полчаса под почти кипятком, готовься к тому, что выводы будут сделаны и так. Натаниэль их и сделал – по тому, как Жан исчезал куда-то вместе с Рико, по нежным, явно заботливо оставленным следам под ключицами (как бы быстро ты ни старался переодеть футболку, некоторые вещи не скрыть, Жан), и по этим акциям «свари себя заживо». Ты ведь такой не один, Жан. Вопрос только в том, кто что пытается растворить в кипятке. Следы чужих прикосновений или невидимые глазу частички чужой крови. Мать, поймав восьмилетнего Натаниэля за попыткой смыть с рук кожу, влепила ему пощечину. Пятнадцатилетний Натаниэль, поймав Жана на очередной попытке стать супом, все-таки заставил его разговаривать и выучил в процессе несколько новых французских ругательств. – Нет, – говорит Рико. – Я хочу, чтобы вы были лучшими на поле и не доставляли себе же проблем. – Себе, Рико? – Себе, Натаниэль. Сможешь жить дальше, осознав, что я в гробу видел постоянно вас пасти и выписывать пиздюлей, как по расписанию, каждый час? – Ну да, это очень утомительно. Тебя не беспокоит, что Жан тебя боится? Рико медленно пожимает плечами, но взгляд тяжелеет. Конечно, Рико. Сейчас ты опять начнешь беситься. Как только кто-то трогает занавеску, которой ты прикрыл заботливо настоящее положение дел, сразу становится не себе, да? – Это ожидаемое последствие. Пройдет. – А чтобы быстрее прошло, ты решил почаще… – Натаниэль. – Рад, что тебе так нравится мое имя. – Хочешь сам оказаться на его месте? – Рико вздергивает бровь. Он уже налился опасностью, стал обманчиво-расслабленным. В таком состоянии он точно не станет хватать за горло. Придумает что-то поинтереснее. Натаниэль выжидает несколько секунд, прежде чем уточнить в лоб: – Мне ты тоже не дашь шанса на отказ? – Я всегда даю шанс на отказ. Вы и так достаточно мне принадлежите, чтобы использовать силу еще и здесь. – Странно. Кажется, Жана ты спросить забыл. Пауза разрастается стремительно грозовым облаком, накрывает комнату и висит, не спеша лопаться. Кажется, еще немного – и зазвенит в ушах. Рико медленно облизывает губы. Дергает головой. – Смотрю, ты очень интересуешься подробностями, Натаниэль. Нет, не забыл. Но если хочешь убедиться – мы, может быть, позовем тебя посмотреть. – Спасибо, но порно с изнасилованием – не мое. На этот раз Рико обрывает резче: – Хватит. Это тебя не касается – раз, ты несешь бред – два. Натаниэль почти открывает рот, чтобы начать – «давай проверим, Рико», – но меняет реплику прямо на ходу, поднимаясь на ноги: – Эксперимент, Рико. Вот так выглядит «да». Может, тебе никто никогда не давал его так однозначно, и ты, бедняжка, не знаешь… Рико мог бы встретить его ударом в живот, заломить руки, ударить по лицу, но Рико напряжен и зол, поэтому подпускает Натаниэля совсем близко; чистая ярость Натаниэля выглядит как «пока, тормоза», ярость Рико… Почти так же? Он подпускает вплотную, умудрившись успеть окинуть Натаниэля взглядом «кто пустил сюда этого червяка», и не дергается, когда Натаниэль, бездумно ухватив его за подбородок, начинает поцелуй с сильного укуса за верхнюю губу. Он не успел построить никаких предположений, и не успевает, тем более, строить их в процессе, но то, насколько Рико относится к происходящему невозмутимо, вызывает… Интерес? Раздражение? Почти не отвечает, по-хозяйски – опять это слово – позволяя Натаниэлю делать все, что захочется, и перехватывает инициативу только после второго укуса. Сгребает в кулак волосы на затылке, отстраняя. – Ай-ай. Кто-то не умеет себя вести. Мгновение ощущается поворотной точкой, размышлять некогда, но если он сейчас промедлит, Рико продолжит так, как захочет сам, и все это не будет иметь никакого… Натаниэль ловит его свободную руку и выворачивает – не до хруста, нет – запястье, используя секундную боль, чтобы навалиться на Рико всем телом, придавливая к стене. – Запрети мне. Секунда. Взгляд. Треск ткани. Теперь его, Натаниэля, лопатки ноют от резкого удара о стену, а Рико, сжимая в кулаке ворот его футболки и мешая рыпнуться, облизывает кончиком языка прикушенную губу. Зрачки как у наркомана. – Запретить тебе что-то, Веснински, значит практически начать умолять это сделать. – Дошло наконец-то, – открыв рот, Натаниэль обнаруживает сбитое дыхание и хрипотцу. Рико почти ласково касается его шеи, оглаживает большим пальцем еще наверняка незаметные, но уже ощутимые синяки. Восстанавливая дыхание, Натаниэль следит за его движениями, слегка морщится, когда Рико – не случайно, конечно – давит на синяки чуть сильнее. Ладно, это нужно заканчивать. – Всё, – прохладно объявляет Натаниэль, встряхиваясь. – Эксперимент закончен. В следующий раз, когда захочешь выяснить, горит ли кто-то желанием с тобой потрахаться, вспомни, как выглядит «да». Подсказка – если пытать человека несколько суток, не давая воду, он никогда не скажет тебе «да». Дай пройти. Волна ненависти, прокатившаяся по телу Рико, ощущается физически. Будто рядом кинули оголенные провода. Натаниэль не пытается уйти немедленно, отпихнуть Рико, отодвинуть, что угодно еще; он молча ждет, не опуская взгляд. Давай, Рико. Ты сам пел про право на отказ. Взбесишься и передумаешь? (О том, что будет тогда, Натаниэль не думает. Поддаваться панике стоит, когда тебя зажали в угол, а когда ты забрался туда сам и пока еще не то чтобы выхода не было, лучше сохранять здравый рассудок. Кроме того, часть него уверена в Рико так, будто Рико – его единокровный брат, с которым они росли вместе с пеленок и успели выучить друг друга наизусть. Рико не станет мешать. Он может перешагнуть черту, если его довести, но Натаниэль не дошел до этого.) – Убирайся, – наконец говорит Рико. Натаниэль молча открывает дверь, но все-таки оборачивается. – Кстати, еще кое-что. Если вдруг захочешь проверить, прав я или нет, сыграй в игру «как будто Жан». Организуй себе такую же сухую диету и проверь, кем окажется для тебя тот, кто подаст тебе в конце концов стакан воды и снимет веревки. И кстати-номер-два: Жан мне не рассказывал. Не вешай на него еще и это. *«Уйди. Не хочу, чтобы ты видел». (фр)