Не мое желание

Биться в дождь — крайне сомнительное удовольствие. Но биться в дождь в горах — ещё хуже. Нескончаемая грязь, на которой вот-вот норовишь поскользнуться, была самым настоящим бедствием на склонах, порой случалось так, что кто-то складывал голову по глупости, не вовремя оступившись. Промозглая сырость, пробирающая до самых костей, ненависть к подобным погодным условиям была единственной общей чертой среди давно выдохшихся шиноби. И поэтому Тобирама решительно не понимал этого тупого упрямства Учиха, которые пёрли и пёрли, несмотря на то, что Сенджу неумолимо теснили их всё выше, во всё более непроходимые места. Для самих Сенджу подобный расклад был только на руку, они трудностей особых не испытывали — звание сильнейшего клана обязывало. Хаширама давно готов был прекратить этот цирк, дать противникам уйти по старой дружбе с Мадарой, а потому дрался лениво и неохотно, попросту оберегая своих людей. Но Тобирама был не таким. Его расчётливый ум не давал ему просто вымотать Учиха и уйти восвояси, нет. Он видел в этом отличный шанс поквитаться. Высокая влажность затрудняла использование чакры огня, нескончаемые буераки и громадные камни, остатки породы, позволяли ему, сенсору, устраивать бесконечные засады и подлянки. Двоих он оставил без пальцев — унизительнейшая из травм — одного лишил жизни и теперь загонял последнюю и самую желанную цель. Изуну Учиха. Тобирама не знал, почему был так повёрнут на этом мелком, но как только увидел его подле Таджимы на той реке, не смог выкинуть из головы и по сей день. Казалось, ненависть к этому женственному мальчишке с каждым днём крепла всё сильнее, он думал о нём чуть ли не каждую ночь, а стоило завидеть на поле боя копну смоляных волос — тут же нёсся навстречу, желая схлестнуться. И стоило Изуне — тогда ещё неопытному юнцу — показать Сенжу какой-то новый приём, тот заходился восторгом, распаляясь сильнее, испытывая такое нервное возбуждение, какое не ощущалось им никогда. Спустя несколько лет они всё ещё красовались техниками, постоянно готовили сюрпризы, но всё равно знали друг друга как свои собственные пальцы. И сейчас, слыша сбитое дыхание противника, бегущего впереди, ощущая чуть изменившуюся горечь его чакры, Тобирама совершенно точно знал — того сейчас не хватит и на пару средних катонов, не то что на полноценную атаку. Изуна был на последнем издыхании, держался на одной силе воли и натренированности тела, а Тобирама уже предвкушал свою окончательную победу, рассчитывая забрать его тело как трофей и тщательно изучить. Показавшийся впереди высокий обрыв стал для Изуны настоящим сюрпризом, он едва успел остановиться, в ужасе озираясь по сторонам да сжимая рукоять меча покрепче. Его громкие судорожные вдохи проходились по округе, а взгляд неумолимо приближающегося Тобирамы невольно устремился на тонкую изящную шею, по которой стекла крупная капля пота и закатилась за шиворот кланового балахона. Изуна обернулся и рывком вскинул оружие, горящими Шаринганом глазами смотря прямо в лицо Сенджу Тобирамы. — Не подходи! — прозвучало скорее жалко, чем угрожающе, казалось, Учиха готов был вот-вот свалиться. Волосы его, так-то всегда торчащие в стороны, сейчас выглядели чересчур растрёпанными — он где-то посеял ленту, которой подбирал хвост, и влажные от дождя пряди лежали по его спине неровным каскадом. Пот, перемешанный с оседающей на его горячий лоб влагой, стекал и заливал глаза, но он лишь упорно моргал, боясь хоть на мгновение выйти из боевой стойки. Да и выглядел он весь давно проигравшим. Что-то отозвалось в Тобираме от этой сцены, обычно их битва прерывалась прежде, чем доходило до полного изнеможения, подобное было для него в новинку. Но он не дал развиться этой мысли. Подавил в себе жалость и кинулся на Изуну, напирая на него, словно бурный речной поток, теснил и теснил, к самой кромке, легко отбивая отчаянные попытки противника отбиться, и вот — Учиха оступился на сырой траве, оказался поваленным наземь и прижатым чужим телом. Меч он выронил. Его запасы чакры истощились настолько, что перестало хватать на поддержание Шарингана, и перед Тобирамой предстали не глаза, нет. Два драгоценных обсидиана взирали на него, горя изнутри ненавистью, невиданной доселе. Смотря в них неотрывно, Сенджу занёс над Учиха меч, направил в чужую шею и хотел было нанести последний удар, но замер отчего-то. Что-то не давало ему сделать последний рывок и прекратить нескончаемую битву, не было того удовлетворения, что он испытывал обычно, лишь грядущее горькое разочарование, съежившееся прямо в грудине. От осознания всего этого сердце Тобирамы забилось чаще, он растерялся, потерял весь запал и резко воткнул меч в землю рядом с чужой щекой да сглотнул тяжело, продолжая ошарашенно вглядываться в чужие глаза. Даже сквозь одежду он ощущал жар чужого тела, его напряжение, мышцы Изуны показались ему плотными жгутами, так натренированы они были, и от этого ощущения по его телу прошлась волна трепетной дрожи, обескураживающая окончательно. Изуна не вздрогнул, когда лезвие легко вспороло его щёку, но, смотря недоверчиво и сердито, задёргался и зарычал, пытаясь вырваться и явно подозревая подвох — мало ли взбредёт в голову этим грёбаным Сенджу. Ему никогда не было так страшно, впервые его жизнь была в чьих-то руках, и он решительно не понимал, почему тот медлил, почему смотрел на него так. Ну не укладывалось всё это в его голове, а когда Сенджу рывком поднялся на ноги и отошёл на пару шагов, по глупости оставив меч в земле, страх стал таким, что сердце забилось где-то в горле, подобно пойманной птице. Изуна был в ужасе от такого Тобирамы. А Тобирама смотрел, смотрел, смотрел и всё никак не мог решить, что делать, сердце его разрывалось от противоречий. Смотрел на измотанного Изуну и головой понимал, надо взять себя в руки и завершить начатое, но попросту не находил в себе решимости. Где-то вдалеке он ощутил, как чакра брата, взвинченная ранее до предела, улеглась и успокоилась, а вместе с ней и Мадара, похоже, сложил оружие, отступая. Битва закончилась, в очередной раз никто не вышел победителем, и теперь он мог без зазрений совести произнести невероятно приятные в своей простоте слова: — Уходи, — редко он ощущал такое облегчение, решаясь пощадить врага, от него не укрылось то, как Изуна расширил глаза в удивлении и сильнее вжался в землю. — Оставь свой меч и уматывай, — прозвучало грубее, чем хотелось, на самом-то деле. — Битва окончена, а мне твоя смерть как кость в горле встанет. Они говорили так редко, что и не верилось, сыпали колкостями, проклинали друг друга на чём свет стоит, но сейчас впервые Изуна услышал спокойного Тобираму. Эти чёртовы красные глаза, ожидание непонятно чего, пробуждали в нём что-то странное. В их глубине плескалась дикая для такой ситуации нежность, отчего недоверие с каждой секундой скапливалось внутри, заставляя руки предательски дрожать. Сенджу доверять нельзя. Что бы они ни говорили, их слова нужно делить на два, а желательно вообще пропускать мимо ушей, потому что этот чёртов клан всегда казался ему кучкой лицемеров. Изуна знал — Тобирама что-то задумал, но ещё не понял, что именно. И пока тот не начал действовать, следовало предпринять хоть что-нибудь. Звук ломающейся под чьей-то ногой ветки послужил для него отмашкой, Изуна рванул, ловко выхватил меч Сенджу и напал на ничего не подозревающего противника. Он точно знал, куда бить. Острие меча скользнуло меж пластин доспеха и легко вошло в бок Сенджу, вспороло плоть с характерным звуком и застряло, а Изуна сорвался прочь с места, в душе надеясь, что рана достаточно серьёзна, чтобы тот наконец издох. Подобный шаг был подлостью, но, когда имеешь дело с Сенджу Тобирамой, Изуна позволял себе подобное. Прямолинейность давно перестала на него действовать. Тобирама задохнулся от боли, схватился за рану и грохнулся на колени, слыша удаляющиеся влажные шаги Учиха словно сквозь плотное одеяло, так сильно шумело в ушах. Сознание его неумолимо ускользало сквозь пальцы, но в последнее мгновение, окончательно падая на сырую землю, он уловил приближающуюся чакру товарищей. Изуна бежал сквозь негустые заросли, постоянно неловко поскальзывался на грязи и пытался сделать одну вещь: не задохнуться. Усталость брала своё, горло саднило при каждом вдохе, тело слушалось его крайне погано, и призывной орёл брата оказался спасением. Тот всегда отправлял несколько птиц, если в пылу сражения кто-то отбивался от отряда, в надежде указать им дорогу обратно или узнать, требуется ли помощь, и сейчас эта осмотрительность пришлась очень кстати. Изуна знал — стоит ему остановиться, он упадет и больше не поднимется, поэтому, подобно барану, следовал за птицей, которая терпеливо провожала его. В конечном итоге он смог выйти к отряду. В глаза бросились несколько раненых, пара трупов, завернутых в ткань, лежала на земле чуть поодаль, но Изуна, несмотря на свою сентиментальность, просто не смог ничего вымолвить. Поджал губы, проходясь по товарищам взглядом, одним своим видом выражая соболезнования, а тем больше и не требовалось. Следующие два шага оказались завершающими, ноги его окончательно подкосились, но Мадара быстро подхватил Изуну и прижал к себе, на мгновение позволяя проявить слабость — прижался губами к его макушке, вздохнул родной запах и прикрыл глаза. — Я рад, что ты жив. Изуна тяжело кивнул, отдаваясь в надёжные руки и закрывая глаза. Теперь всё будет в порядке.

***

Воодушевление совершённым поступком быстро сменилось глухой тревогой, густо замешанной с непонятными даже самому Изуне сожалениями. Стоило ему нормально отоспаться, дурные мысли тут же наполнили его голову, не давая сосредоточиться. Он слишком много думал о произошедшем, слишком много думал о таком незнакомом ему Тобираме и о том, смог ли тот выжить. Объятый страхом, Изуна не удостоверился в состоянии врага и теперь метался из стороны в сторону. Почему-то он не до конца понимал слова, сказанные Сенджу, они как будто прошли мимо него. До одного дня. Он шёл по улице, кажется, в сторону своего дома, в тот момент, когда осознал, что в Тобираме попросту не было решимости убивать его. Изначально ли, или он понял это, когда прикоснулся к заветной цели, но мысль эта вспыхнула в голове Изуны подобно искре, высеченной огнивом, и тут же разгорелась страшным лесным пожаром, заставляя встать на месте и глазами, полными ужаса, уставиться в землю. Ему едва удалось подавить желание обхватить себя дрожащим руками, не хотелось, чтобы немногие прохожие видели его таким. В мгновение ока всё стало ещё хуже, потому что Изуна принялся винить себя в чрезмерной жестокости. Ему всегда претила даже сама мысль применения силы без надобности, он, сколько себя помнил, мечтал о мирных временах и, будь его воля, остановил бы все войны в мире, но жестокая реальность быстро убедила его в том, что подобные мысли чересчур наивны. И, несмотря на это, он однажды договорился с самим собой — быть гуманным по отношению к другим, если есть такая возможность. Это правило позволяло ему долгие годы держаться, благодаря этому его руки не дрожали, отнимая чужие жизни, благодаря этому он продолжал делать всё, что требовалось для своего клана. И сейчас, прокручивая тот-самый-взгляд Тобирамы, он понимал, что совершил самое настоящее предательство. Он предал и свои идеалы, и человека, который поступился ради него своими. И Изуна бежал, пытаясь не задохнуться в отвращении к самому себе. Два дня он не выходил из дома, опасаясь ли осуждения окружающих или просто не имея на это сил, но от Мадары невозможно было укрыть свое беспокойство. Оно ясно читалось в его глазах, когда они вместе ужинали, но Изуна упорно отмалчивался на все вопросы, а Учиха старший не давил. Знал, что в конечном итоге брат сам к нему придёт, но сердце его каждый раз обливалось кровью, когда он смотрел на самого дорогого ему человека. Изуна ходил словно в воду опущенный, постоянно стремился чем-то занять свои руки и думал, думал, думал, возможно, начиная сходить с ума, но, когда Мадара позвал его выпить вместе с товарищами, не смог отказать. Тот впервые со дня битвы настоял на чём-то, аргументируя это тем, что Изуне необходимо хоть немного развеяться, и он не нашелся, что возразить. Кое-как собрав себя в кучу, он дошёл до питейного заведения, где уже во всю шло празднование какого-то важного для клана события, внезапно прошедшего мимо Изуны. Остановившись перед дверями, из-за которых доносились обрывки разговоров, он пару раз глубоко вдохнул и выдохнул, принимая выражение доброжелательной безучастности, которое обычно использовал на важных приёмах. Чуть приподнятые в вежливой улыбке уголки губ, ровный, ничем не затуманенный взгляд, осанка, и вот он может с готовностью толкнуть дверь и войти, тут же принимаясь здороваться со своими товарищами по оружию да и просто с людьми клана, так или иначе связанными с празднованием. Изуна еле держался, чтобы не припустить со всех ног, так тошно ему сделалось. Навязчивые мысли о битве, закончившейся буквально на прошлой неделе, пожирали его неустанно. О чём бы его друзья ни говорили, о чём бы ни шутили, даже если это были очередные похабные, но такие смешные шутки Рюичи, эти мысли всё равно были прямо здесь, свербели над самым ухом. Соврав что-то и тут же забыв, что именно, Изуна пробрался за стол к Мадаре, который мероприятия не покидал, но и в беседы особо не вклинивался, по большей части просто отдыхая. Он с интересом проследил за тем, как его младший брат молча наполнил отёко саке и выпил залпом. Сделал короткую паузу, словно взвешивая все «за» и «против», а потом сделал так ещё раз, и ещё. Стоило Изуне наполнить четвертую, поверх легла ладонь Мадары, не давая поднять сосуд со стола. — Сделай перерыв. Он никогда не был против того, чтобы Изуна выпил, но он всегда выказывал своё неодобрение, когда тот стремился напиться. Такое уже бывало однажды: после первого его убийства, после смерти младших братьев, матери, отца; словом, он успел выучить повадки Изуны, когда тот был надломлен, и сейчас ясно видел — ситуация повторялась. Неужто кто-то важный погиб, а он это проглядел? Изуна молча убрал руку от отёко и бездумно уставился на веселящихся друзей, не стремясь ни завести беседу, ни уйти. Он вновь погрузился внутрь себя, раз за разом переживая то сражение. Его беспокойные руки взялись за край салфетки и принялись то сминать его, то расправлять. Напряжённые плечи, искусанные в кровь губы, всё это выдавало то, в каком раздрае он сейчас находился, и Мадаре было почти больно смотреть на такого Изуну. — Что тебя гложет? — спросил он в очередной раз, явно не собираясь молчать. А тот лишь отрицательно помотал головой да перехватил кусок сашими. Говорить не хотелось, особенно когда сказать-то нечего. Стоило признать — одна лишь мысль о том, что от его руки пал сам Тобирама Сенджу, заставляла его разваливаться на части. — Ты расскажешь позже? Я не позволю тебе молчать вечность, ты же понимаешь это? — Да, — коротко и глухо отозвался он. — А сейчас отдай отёко, я не переживу эту ночь, если не напьюсь. Больше вопросов Мадара не задавал. Было у них такое негласное правило между собой: не лезть, если это ничему не поможет. Оба понимали и принимали стремление друг друга сначала пережить что-либо внутри себя, а потом уже делиться с остальными, а потому и в этот раз Учиха старший решил дать брату ещё немного времени. — Я не хочу, чтобы ты напивался, — нахмурился он; если тот глушил свою боль в алкоголе, значит, произошло что-то ужасное, но Мадара знал — поступать так каждый раз есть переход на кривую дорожку. Зло ударив кулаком по столу, да так, что половина заведения на них обернулась, Изуна зыркнул на Мараду и прошипел: — Выбирай, либо я пойду и убью кого-нибудь, либо напьюсь, потому что прямо сейчас я за себя вот вообще не ручаюсь! — в этот момент он как будто полностью состоял из злости, и Мадара не смог ничего этому противопоставить. Всё вернулись к тому, на чём остановились: перепалка главы клана Учиха с младшим братом — дело привычное и встревать в неё — себе дороже. Недовольно скривившись, Мадара придвинул к нему керамическую чашечку и отодвинул свою, переключаясь на закуски — ночь обещала быть длинной. Этой ночью Мадара впервые со дня смерти отца видел, как Изуна плакал. Напившись, тот практически перестал фильтровать выплёскиваемое и, стоило ему оказаться дома, тут же прижался к брату да застыл так, роняя солёные слезы. Он все причитал о чём-то, но из-за заплетающегося языка слова его до слуха Мадары доходили практически не переводимыми, единственное, что тот понял, — брат его винил себя в чём-то страшно. Утешив его по возможности, он уложил Изуну в постель, поставил рядом посуду на случай тошноты и принёс воды на утро. В постель он лег с рассветом, раздумывая, что же так ранило его любимого брата.

***

Минуло ещё несколько дней, Изуна чуть оправился. Нет, он по-прежнему просыпался и засыпал с мыслями о Сенджу, но теперь изловчился прятать их на время клановых дел, создавая впечатление человека, способного и дальше работать. Одним аномально жарким днём они вновь спарринговались с братом, жгли полигон почем зря, посылали друг другу нескончаемые атаки, в общем, сдерживались слабо и неохотно, пробуя всевозможные трюки. Это вошло у них чуть ли не в привычку, потому что мало кто из клана смог бы сдержать их мощь, с другими тренироваться не получалось. После очередного такого сражения Мадара тяжело плюхнулся рядом с братом на землю, жадно глотая заранее заготовленную воду, а после с силой потёр горящие огнём глаза. В последнее время подобное происходило всё чаще и чаще, и они оба знали, в чём причина, но ничего не предпринимали. От его по пояс оголенного тела почти что валил пар, настолько он был разгорячен, и Изуна невольно задержал взгляд на этом великолепии. Нельзя было не признать, брат его был сложен как Бог. — Я вижу, ты пришёл в себя. Мы можем поговорить? — внезапно начал тот, сделал последний глоток и отставил сосуд на землю, после чего вытер влажные губы тыльной стороной ладони; Изуна кивнул, подтверждая, что слушает, перетягивая растрепавшиеся в пылу драки волосы по новой. — Расскажи, что случилось. Учиха младший тут же поник, сжал губы в тонкую полоску и сам весь напрягся. Опустил руки и сжал край одежды, на брата взгляда не поднимая. Говорить с Мадарой о Тобираме не хотелось. Да, они делились тайнами, считали друг друга самыми близкими людьми на свете, но сейчас, когда Изуна и сам всё ещё не до конца понимал, что с ним творится, вываливать всё это не было ни малейшего желания. К тому же ёкай его знает, что тот подумает по этому поводу, ему не хотелось видеть в чужих глазах осуждение, даже если у этого будут причины. Молчание между ними затянулось, и Мадара, не выдержав, надавил, чуть повышая голос: — Я дал тебе достаточно времени. Говори давай, — Изуна ничуть не страшился такого его тона, просто знал, что тот не умел беспокоиться по-другому. — К тому же нужно проработать причины, по которым ты вернулся с последнего сражения ни жив ни мертв. — Не хочу это обсуждать, — Изуна чуть свёл брови и тоже взял воду, лишь бы занять себя хоть чем-то. — Ещё не хочу. — Тут больше не стоит вопрос — хочешь ты или нет — тут вопрос в твоём выживании. Не вынуждай меня быть грубым, — спокойно, но властно проговорил Мадара, пристально глядя на брата. Учиха младший отпил и медленно поставил воду на землю, становясь крайне задумчивым, обвёл взглядом тренировочный полигон, шумно вдохнул и молвил: — Кажется, я убил Сенджу Тобираму. Он до сих пор не знал, хорошая ли это идея — рассказать всё как есть, но он знал, что в конечном итоге информацию с него вытрясут. Днём раньше — днём позже, тут это не имело значения. — Так это же праздновать надо! — улыбнулся тот так, как мог улыбаться только рядом с братом, и готов уже был обнять Изуну в воодушевлении, но замер, услышав дальнейшие слова: — Но я не рад этому, — он нервно схватился за свободно свисающий конец пояса и начал пропускать меж пальцев, не поднимая на собеседника взгляда. — Всё было так сумбурно, он измотал меня. Выучил какую-то ядреную технику, позволяющую потягаться в скорости с моим Шаринганом, — Мадара, сложив руки, напряженно вслушивался в сбивчивую речь брата, Изуна же принялся то наматывать пояс на пальцы, то разматывать и так по кругу. Он часто так делал, когда волновался. — Мы отделились, ну, ты и сам это заметил, загнал меня к обрыву, а у меня к тому моменту чакры уже не осталось. Я упал, его клинок был у моего горла, — он указал ребром ладони. — А потом… он воткнул его в землю, — он провёл рукой по щеке, на которой красовался почти заживший порез, — и просто отпустил. Понимаешь? Он проявил милосердие, не знаю, расхотел заканчивать битву, — речь его стала торопливой, и он завязал пояс в узел, туго-туго его затягивая. — Смотрел на меня, а потом просто встал и сказал уходить. Мне стало так страшно, я его таким никогда не видел, я перестал понимать, о чём он думает, вообще-то никогда особо не понимал, но тогда было совсем глухо, и я поступил как сволочь. Обратил против него его же меч и сбежал, не убедившись, что с ним стало, — Изуна потянул за концы узла, пытаясь унять нервную дрожь. Мадара, видя это, молча накрыл его руки своими, заставляя немного расслабиться. — Подожди. Он просто встал и ушел? — в его голосе проскользнуло неподдельное удивление. Изуна нервно покивал. — И я не понимаю, почему так реагирую. Почему так много думаю. Тут нечего отрабатывать, все вот здесь, — он указал пальцем на свой висок, а после понизил голос. — Мне кажется, я никогда серьезно не хотел убивать его, а он — меня. Но теперь… теперь мне просто тошно. — Ты пацифист до мозга костей, это я понял уже давно, но чтобы настолько? Изу, ты меня пугаешь, — Мадара усмехнулся и хлопнул его по плечу, показывая, что на деле осуждения не испытывает. Даже если хотел бы, не смог, мало ли, что его любимый брат чувствовал, если дело уже сделано. — Я сам себя пугаю, — невесело хмыкнул он, принимаясь за развязывание узла. — Ничего не понимаю уже, я, похоже, жалею, что сделал это. Признаться честно, я новые приемы по большей части ради него одного разрабатывал. Ради него задницу рвал на тренировках, продумывал какие-то особые стратегии. Как-то он меня атаковал грёбаным Водяным драконом, и я тогда не испугался ни капли, а завёлся! Будто с тобой тренировался, а не пытался грохнуть Сенджу, меня в тот момент перестало волновать его происхождение, я его мастерством восхищался, — он умолк ненадолго, но Мадара ничего не говорил, видя, что тот еще не закончил; и Изуна продолжал. — Я опустошен, брат. — раздался вздох, полный горечи. — Если он и правда умер… я не знаю, что делать. Нет, конечно, я продолжу трудиться во благо клана, это неизменно, но мне… — его плечи опустились, и весь он поник, давая наконец волю тому, что копилось в последние дни, — …больно от осознания, что я повинен в его смерти. Похоже, между нами зародилось что-то навроде духа соперничества, мы знатно прикипели друг к другу. Знаю, всё это блажь, я не должен испытывать мук совести, да и привязанности к врагу, но ты же меня знаешь, — он усмехнулся, не поднимая глаз. — У меня всегда всё не как у людей. Мадара молчал, смотря на своего брата, и просто думал. Он не знал, как следовало поступить при таком раскладе, как главе клана, ему следовало предпринять какие-то действия, осадить Изуну за излишнюю мягкость, но как от брата, от него требовалась хотя бы капля поддержки. И даже будь у него сотня лет на раздумья, он не смог бы ответить, что правильнее. Изуна в это время опустил голову и принялся молча распутывать то, что навязал. Он был готов смиренно принять любое решение собеседника, а потому не собирался оправдываться. — Я Тобираму терпеть не могу, — послушав интуицию, начал он; Изуна на эти слова чуть вздрогнул, словно испугавшись их резкости. — Но я почти понимаю твои чувства, — он положил свою необъятную ладонь на чужую спину и принялся чуть поглаживать в успокаивающем жесте. — Ты знаешь, в глубине души я всё ещё дорожу Хаширамой, будь он неладен. Убил бы, если бы потребовалось, но он мне в каком-то роде дорог. Слишком привычно его мельтешение перед глазами. Поэтому не думай, что твоя совесть тревожит тебя на пустом месте, ты у меня слишком добр к другим. Он умолк, собираясь с дальнейшими мыслями, и то, что он сказан заставило Изуну неподдельно удивиться: — Я давно обдумываю кое-что. Годы, на самом-то деле, но сейчас я готов с тобой поделиться. Нам следует заключить мир, — Учиха младший вскинул на него глаза и разинул рот, силясь возразить, но тот мотнул головой, не давая этого сделать. — По крайней мере, нам следует провести переговоры. Пойми, наши люди устали от войны, она длится так долго, что уже никто и не помнит причины её начала. И мне кажется, я и Хаширама — единственные люди в этой стране, которые имеют достаточно власти, чтобы положить всему этому конец. Мне понятно твое недоверие, я и сам Сенджу не доверяю до конца, но сегодня мне пришло письмо от Хаширамы, — он достал из скинутой на землю одежды чуть смятую бумагу и протянул брату. — По твоим же словам, ты, как минимум, нанёс увечья его дорогому младшему брату, и, если, несмотря на это, он всё ещё присылает мне предложения о мире, я решил, может, его помыслы и правда чисты? — он пожал плечами и стал терпеливо дожидаться, пока Изуна внимательно изучит письмо. Изуна не верил своим глазам. Он жадно вчитывался снова и снова, ожидая какого-то подвоха, но его не было. Это было простое, полное искренности предложение, и тут уже нечего было противопоставить. В этот раз он не стал отговаривать брата. — Я пойду на переговоры с тобой, — принялся он перечислять условия. — Он просит не приводить с собой группу сопровождения, тогда мы будем при оружии. И встреча на нейтральной территории, одинаково далеко от обоих наших кланов. Надо будет составить список требований… — Изуна уже начал продумывать план, переходя к разговору скорее с самом собой, а Мадара на это лишь усмехнулся. — Ну вот и добро, — в очередной раз похлопав брата по плечу, прерывая его рассуждения и поднявшись на ноги, отозвался Мадара. — Не торопись, я созову совет и мы все вместе продумаем соглашение от и до. Забудь на время о Тобираме, сейчас речь идёт о нашем клане. Мне нужно до конца дня разобрать некоторые бумаги, а тебя я попрошу хорошенько отдохнуть. Нам с тобой предстоит много работы. — Увидимся вечером, — поднимаясь и согласно кивая, сказал Изуна. — Сегодня моя очередь готовить ужин, не опаздывай, ладно? Мадара добродушно потрепал его по волосам, собрался и покинул тренировочный полигон. А у Изуны на душе как будто стало чуточку легче.