Сквозь множество зим

— Олеж, Олежа, — верещит девочка своим звонким голоском, от чего Олежа лишь щурит глаза, уже в седьмой раз за последние десять минут отвлекаясь от книги — Олежа, ну иди сюда, помоги мне!       Олежа вздыхает и отвлекается, скользя по комнате уставшим взглядом. Ничего необычного для обычной советской пятиэтажки: деревянная кровать, несколько шкафов и полок с книгами и учебниками, обычный деревянный стол-раскладушка, шкаф для одежды. Единственное — ковер на стене не висит, потому что Олеже и без него хорошо. Рассматривает выученный наизусть белый потолок и бежевые обои и снова опускает веки.       Хочется плюнуть на все, закрыться в ванной и наконец дочитать хотя бы одну главу романа, но у его сестры были явно другие планы. А грубить и обижать ее парень не может, в ближайшие десять лет себе подобную выходку не простит, поэтому послушно откладывает книгу, снимает очки и выходит из комнаты, ориентируясь по приглушенному бормотанию. Девочка обнаруживается стоящей на стуле на кухне, ее губы плотно сжаты от недовольства и возмущения, и Олежа даже как-то тушуется, когда она довольно властным для двенадцатилетнего ребенка жестом отбрасывает назад косу. — Все-таки оторвался от своих книжек, зануда, — упрекнула девочка брата, спрыгнув со стула и подойдя ближе к нему — Мама опять убрала аптечку наверх, достань, а то я не дотягиваюсь. — Зачем тебе аптечка? — Олежа смерил сестру придирчивым взглядом, но все-таки полез на стул, взглядом выискивая на шкафу нужную коробку — Оль, ты что, поранилась? — Пора бы тебе носить очки на постоянной основе, совсем ослеп, — огрызается девочка и принимает коробку из рук брата — Ты бы хоть комнату осмотрел, когда зашел. Война начнется, ты и не заметишь, наверное.       Олежа поджимает губы, прикрывая глаза лишь на секундочку, чтобы в голове успел всплыть образ родного Ленинграда. Набережная Невы, столь любимый парнем Мариинский театр, собственный двор, наполненный серыми пятиэтажками и кустами сирени, которые уже давно отцвели, к сожалению. В воображении это все всплывает поразительно ярко, будто Олежа смотрит на все эти поразительные произведения архитектуры прямо сейчас через яркий солнечный свет.       Олежа лишь фыркает в ответ на столь ужасный пример, подтверждающий его невнимательность, но все-таки разворачивается на шатающемся деревянном стуле, с которого в следующую секунду сваливается, не справившись с реакцией собственного тела на неожиданное появление постороннего. Полет пусть и не был долгим, но приземление оказалось отнюдь не приятным — копчик прострелило острой болью и Олежа, кажется, разбил локоть. — Олежа! — донесся до парня голос сестры, когда уровень адреналина в крови чуть снизился, и Олежа осторожно открыл глаза. Да, он определенно разбил локоть — Ты что? Голова закружилась? — Просто не устоял. Стул шатается… — Олежа усмехается сквозь ноющую боль в теле.       А потом переводит взгляд левее, и тут же замирает. Прямо сейчас на него обеспокоенно и одновременно с этим заинтересованно и изучающе смотрят зеленые глаза, плавно перемещаясь по всему лицу; на них тонкими редкими прядями спадает челка, крыло вздернутого носа забавно подрагивает, а тонкие губы вдруг растягиваются в улыбке. А Олежа просто смотрит в глаза незнакомому мальчику, на вид его ровеснику, и почему-то его голова впервые за долгое время становится абсолютно пустой. — Олежа, значит? Привет, Зорюшка, — вдруг весело говорит парень и, выпрямившись, протягивает ему ладонь — Меня Димой зовут. Меня Оля притащила, я всего лишь коленку разбил. — Зорюшка? — повторяет Олежа себе под нос, словно впервые слышит это слово, и вдруг выскакивает на ноги самостоятельно, забыв про ушибленный копчик — Д-да какая зорюшка, ты что? Называй меня по имени! — Ты краснеешь, Олежа, — ехидно улыбнулась Оля и, подняв стул, усадила на него брата — Тебе понравилось. Так, где-то тут были пластыри и зеленка… нашла! — А может как-нибудь без зеленки обойдемся, нет? — подает голос Дима, явно не надеясь на сотрудничество, и с обреченным вздохом садится на стул рядом с Олежей — Ненавижу зеленку. Слушай, Зорюшка, а тебе лет-то сколько? Четырнадцать?       Олежа кивает, глядя на нового знакомого с сомнением и интересом, а тот лишь улыбается во все тридцать два, да так счастливо и почти наивно, что Олежа и сам улыбки не сдерживает. Бормочет что-то о том, что ему приятно от нового знакомства и отвлекается на Олю, которая уже стоит с ватной палочкой в пальцах и, кажется, выбирает первую жертву, судя по хищному взгляду. И в кого она такая бойкая? Но Олежа смотрит на нее с братской любовью, преисполненной нежностью, сквозь дымку собственных мыслей и улыбается непонятно чему.       Холодно.       Олежа зажимает замерзшие пальцы между своих бедер и сжимается, плотнее закутываясь в легкую хлопковую рубаху. Кухню заливает свет солнца, близкого к своему закату, падает лучами на белую скатерть, отражается от вазочки с сухарями и сушками, которые так обожает грызть Оля, путается в прозрачных занавесках и застревает на спинках деревянных стульев. В прихожей хлопает входная дверь, — родители вернулись с работы — а Оля, вздрогнув, хватает Диму за руку и тянет за собой, едва не роняя стул. Олежа прикрывает уставшие глаза, рвано выдыхая. Ему хочется спать. И чего-нибудь перекусить. — Олежа! — словно сквозь вату доносится до ушей строгий голос матери, и Олежа поднимает глаза — Почему ты не поухаживал за гостем? Даже не переоделся. Опять целый день читал?       Олежа смотрит вперед, слышит далекий голос мамы, но ее лицо выглядит размыто, как слегка размывается и интерьер кухни. Настенные шкафчики, раковина, пенал и газовая плита — все превращается в мутное пятно и раздражает чувствительные глаза. Мамин взгляд, волосы, даже интонации — Олежа не разбирает всего этого, он не видит всего этого. Но чувствует тепло ее кожи, когда она взволнованно касается его лба, наверняка поджимая губы. Оля всегда так делает, когда переживает. — Прости, мам, наверное снова давление, — улыбается Олежа — Я пойду прилягу. Все хорошо. — Эй, Зорюшка, — Олежа оборачивается на голос, и почему-то среди размытой, крутящейся кухни лицо Димы, его улыбка, усталая и словно болезненная, видны настолько четко, что аж больно — Потерпи, ладно? Все будет хорошо. Ты только держись.       Олежа кивает, и ему кажется, что он не просто соглашается с просьбой выздороветь в ближайшем будущем, а дает клятву на всю чертову жизнь. А клятвы Олежа давать не любит, потому что лучше уж сам лишит себя жизни, чем нарушит свое обещание.       Олежа просыпается на следующий день, потому что Оля очень настойчиво трясет его за плечо, вереща на ухо какую-то бессвязную ересь. Легкий плед комом валяется у головы, хоть немного прикрывая от яркого летнего солнца, и Олежа лишь сильнее зарывается в него носом, отмахиваясь от гиперактивной сестры, как от назойливой мухи. Но, к сожалению, с каждым толчком сон все уходит и уходит, глаза открываются сами по себе, как бы Олежа не старался держать их закрытыми в попытке удержать это чувство легкости и спокойствия. Подниматься нет желания, но парень поворачивает голову, стреляя в сестру таким суровым взглядом, на который только способен. — Ну что тебе? — бубнит себе под нос Душнов, тыча пальцем в лоб Оли, которая моментально отходит на шаг, самодовольно улыбаясь — Который час? — Десять почти. Ты опять читал полночи? — девочка складывает руки на груди, наклоняя голову к плечу. Отцовский жест — Ладно, дело твое. Родители на работе, Дима принес карты, вставай и пошли играть. Быстрее! Я поставила чайник.       Оля выбегает из комнаты, даже не закрыв за собой дверь, и на ходу оповещает Диму о своей победе, оставляя Олежу глупым, мутным после сна взглядом пялиться в потолок, не понимая, что происходит. Дима, карты — слишком много всего для все еще спящего мозга. Олежа никогда не умел просыпаться быстро, вот и сейчас его интеллекта хватило только на то, чтобы додуматься надеть шорты и дойти до кухни, ни во что при этом не врезавшись. Оля не соврала, чайник действительно уже закипал, а Дима действительно сидел за столом, перемешивая колоду карт и следя за Олежей веселым взглядом. — Что смешного? — нахмурился Олежа, выправляя футболку из шорт — Привет. — Доброе утро, Зорюшка, — тихо смеется Дима и начинает раскладывать карты — Будешь с нами в «дурака»?       Олежа отрицательно мотнул головой, наливая в подготовленную Олей кружку заварку, сразу половину. Чай он любил, крепкий и сладкий, поэтому уверенно положил три ложки. В голове не было не единой мысли, действия совершались на автомате, будто у какого-то механизма. Потому даже тихий смех позади казался обычным фоновым шумом. — Да ладно, давай сыграем, — не унимается Дима, но карт раскладывает все-таки на двоих — Я научу, если не умеешь. — Дай хотя бы поесть, — бросил Олежа, заливая кружку кипятком — Вы голодные? — Нет, мы успели перекусить, пока ты дрыхнул, — улыбается Оля и берет карты в руки — У меня шесть, я хожу!       Уже через двадцать минут и пять игр Олежу буквально с силой усадили на стул, вручили карты и заставили играть против Оли со словами: «Ты наблюдал и должен был понять, так что сядь и играй». От полного позора спасал Дима, который стоял позади, опираясь предплечьем о спинку стула, и шептал Олеже на ухо о том, чем лучше походить, побить и какие у Оли могут быть карты. Еще через час Олежа уже самодовольно улыбался, глядя на побежденного уже второй раз подряд Диму, который, играя обиду, жевал очередную сушку.       Дальше — больше. Олежа учился играть в «Ведьму», «Сундучок», «Двадцать одно», Оля учила парней раскладывать пасьянс, и кухня в доме Душновых быстро превратилась в их личное место для игр. Дима приходил по утрам, они пару часов играли, порой в лото или что-то еще, помимо карт, а ближе к вечеру, когда жара немного спадала, выходили на улицу. Олежа никогда не был фанатом всяких догонялок, салок и прочего, поэтому предпочитал сидеть под деревом с какой-нибудь книгой и иногда соглашался поиграть в классики или мяч. Но ему не было скучно. Разве может быть скучно, когда рядом постоянно кто-то хохочет, периодически падая рядом, чтобы отдышаться.       Олеже было холодно.

***

      Олежа резко прижимается к ограждению набережной, спасая пробегающего мальчика от столкновения с самим собой, и радостно улыбается ему вслед. Вокруг непривычно много народа, все смеются, выкрикивают что-то, толкаются. Какие-то пары жмутся друг к другу, спасаясь от ночного зимнего ветра, остальные кутаются в шарфы так, что видны остаются только глаза. Слева кто-то задевает его локтем и скомкано извиняется, сразу же забывая о произошедшем, да и Олежа особого внимания не обращает, не отрывая взгляда от пока еще чистого неба, сплошь усыпанного звездами. Варежки от кусачего холода, несомненно, спасают, но недостаточно, поэтому его рука так нагло покоится в кармане Диминой дубленки, сжатая в кулак. Олежа всегда был чувствителен к холоду, в отличие от Оли, поэтому иногда доходило до того, что он надевал две пары варежек или кутался так, что становился тяжелее килограмма на три точно. Оля стоит с родителями в нескольких метрах от них, часто машет рукой и изредка подбегает на пару минут. — Ты вообще моргаешь? — слышится справа Димин голос и Олежа усмехается, показательно моргая — Все, ты все еще живой, отлично. Просто ты так смотришь на небо, не двигаешься вообще. — Я просто жду, — пожимает плечами Олежа и поворачивается к другу, улыбаясь, пусть этой улыбки и не видно из-за шали — Не то чтобы я не видел салюты, просто до этого я их смотрел либо из окна, либо со двора. А оттуда почти ничего не видел. — И что? — хмурится Дима и отворачивается, переводя на небо вопросительный взгляд — Это просто искорки. Красиво, конечно, но все-таки.       Олежа кивает и тоже отворачивается, выдыхая, чем пускает по телу мурашки. Для него салюты всегда были чем-то особенным, ассоциировались с чувствами и эмоциями. Они так же громко и резко взрываются в голове, искорками оседают на душе, а потом потухают, не оставляя от себя ничего, кроме легкой дымки, которая рассеется через несколько минут. Порой Олеже кажется, что от собственных чувств и мыслей ему закладывает уши, как и от этих громких хлопков и взрывов. Но это, наверное, и позволяет людям осознавать, что они все еще люди. Личности, а не единицы системы. Возможно, Олежа действительно слишком много читает. — Просто я очень люблю салюты, — несвоевременно говорит Олежа и боковым зрением замечает, как Дима смотрит на него — Не знаю, как и почему, но мне кажется, что я готов смотреть на них часами, даже днями напролет. Но, к сожалению, они слишком редкие, и длятся не долго. Но я и этим наслаждаюсь. А теперь я наконец увижу их так близко!       Олежа вздрагивает, машинально дергая Димин карман, и тот делает полшага ближе, когда в небе раздается первый взрыв. Красно-белые искорки летят к земле, но затухают слишком быстро, и в нос ударяет ненавязчивый запах серы. Почему-то Олеже он безумно нравится. Люди кричат громче, вскидывают руки вверх, но Олежа просто молча смотрит, провалившись к Диминому плечу.       Ему все еще холодно.