Сквозь множество зим

Внимание, говорит Москва! Передаем важное правительственное сообщение! Граждане и гражданки Советского Союза, сегодня, в четыре часа утра, без всякого объявления войны Германские вооруженные силы атаковали границы Советского Союза. Началась Великая Отечественная Война советского народа против немецко-фашистских захватчиков! Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!

      Олеже казалось, будто нервные клетки из него вытаскивают раскаленным пинцетом, медленно и безжалостно, заставляя замереть, не в силах даже сделать вдоха. Оля дрожала, жалась к его боку и белыми пальцами дергала за рукав рубашки, бормоча что-то о том, что они просто неправильно поняли объявление. Она, человек сильный и упертый, находила в себе силы надеяться на лучшее. Говорила что-то о том, что это не первая война и она их, возможно, не коснется. Олежа же был реалистом и знал, что этот Ад абсолютно никого не оставит позади. — Олежа, не молчи! — выкрикнула девочка и рывком развернула брата к себе, из-за чего тот ударился бедром о подоконник. — Прекрати смотреть так, будто уже всех похоронил!       Олежа не ответил ничего, лишь взглянул на свои дрожащие пальцы и сжал их в кулаки. Сквозь белую кожу проступала красная сетка капилляров, вены на запястьях стали выделяться сильнее обычного, и Олежа наконец возвращает себе способность функционировать. Он делает судорожный вдох, хватает ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба, и смотрит Оле прямо в глаза. Та глядит в ответ напугано, напоминая кролика, которого впервые в жизни посадили тесную клетку. На рыжих ресницах застыли слезы, которые делали серые глаза на несколько тонов ярче, сейчас они казались блестящим на солнце металлом, от которого режет глаза. И Олежа не находит ничего лучше, как прижать сестру к себе в попытке защитить от чертового мира, в который она попала явно по ошибке.       Эта жизнь, это время слишком жестоко для такого человека, как Оля. Вообще для всех. Повинуясь какому-то шестому чувству, Олежа поворачивается спиной к окну и старается двумя руками закрыть, спрятать Олю всю, чтобы мир забыл про нее, чтобы ее не коснулась эта чертова жестокость, эта чертова война. Чтобы она опять била его подушкой по утрам, бубнила о его занудстве и била по рукам, когда он таскал ее сушки; чтобы она засыпала у него под боком и таскала каждый вечер одуванчики домой. Чтобы широко улыбалась и звонко смеялась, когда отец будет снова шутить, а мама гладить по голове и целовать в лоб в качестве благодарности за очередной неаккуратный, не самый складный, но собранный с ужасного размера любовью букет из всех цветов подряд. — Ты права, — шепчет Олежа то, что Оля хочет услышать, только бы она перестала дрожать и цепляться пальцами за его рубашку так, будто вот-вот упадет. — Все будет хорошо. — Ты ведь не уйдешь на войну? — шепчет в ответ Оля с детской, почти наивной надеждой в голосе, и Олежа невольно усмехается. — Это не смешно! Пообещай, что не уйдешь! — Не ушел бы, даже если бы хотел, — отвечает Олежа вместо ожидаемого обещания. — Меня не возьмут даже учитывая то, что началась война. Я же проблемный, забыла? Слишком много у меня пунктиков, по которым я не годен. Но тебя я защищу. Обещаю. — И я тебя защищу.       Олежа кивает, потому что спорить просто бесполезно, да он и особо не желает, и нехотя разрывает объятия, задерживая на лице статичную, неискреннюю улыбку. С этого момента дом погрузился в абсолютную тишину на часа полтора точно. Оля от Олежи почти не отходила, всегда держала его в поле зрения, будто тот мог исчезнуть, стоит отвлечься хотя бы на пару минут. И Олеже, на самом деле, было до тошноты неприятно, когда Оля порой уходила в свои мысли и, прикусывая губу, смотрела куда-то сквозь стены и пространство, будто заглядывала в будущее и упорно молчала.       Через полтора часа хлопнула входная дверь, но никто не выбежал в коридор, сбивчиво рассказывая о том, как прошел день. Родители не сказали «привет», когда вошли на кухню, не обняли и не поцеловали в макушку, как обычно делали, а лишь обвели детей взволнованными, осторожными, даже какими-то напуганными взглядами и молча сели за стол. Единственным, что нарушало тишину, было тихое шипение чайника, вода в котором только-только начинала закипать. Олежа сидел, сжимая собственные колени, потому что кончики пальцев будто прокалывались маленькими иглами, засовывая под ногти и пуская по ним разряд тока.       Атмосфера была не волнующей, а пугающей своей пустотой, тишиной и неизвестностью. Олежа даже угадать не мог, что им с Олей сейчас ожидать. Тишина давила на плечи, сдавливала горло и изнутри давила на виски. Олеже вдруг до ужаса захотелось лечь, закрыть глаза и уснуть часов на двенадцать. А потом проснуться и понять, что все это — его глупый сон. Завтра должен приехать Дима из столицы, придет к ним с колодой карт и Оля опять будет жаловаться на занудство своего брата. А Олежа расскажет о том, какие ужасы ему снятся, и Дима с Олей сначала сочувствующе покачают головой, а потом переведут все в глупую шутку. Но мир вокруг, к сожалению, был слишком реален. Олежу слишком по-настоящему знобило, его мышцы ломало по-настоящему сильно. Наверное, от стресса.       Олеже было по-настоящему холодно. — Я ухожу на фронт, — на выдохе сказал Михаил и протянул руку, выключая газ на плите. — Послезавтра поезд, я уже обо всем договорился. — Пап, — шепнула Оля, вклинившись в родителя взглядом, будто тот ее только что предал. — Пап, не надо. — Оля, солнышко, так нужно, — постаралась вступиться за мужа мать, устало улыбнувшись. — Я же останусь с вами, в любом случае. Мы проводим папу, он будет присылать нам письма.       Проводы. Для Олежи это уже звучит как проводы на тот свет, словно они вместо «мы будем ждать» и «возвращайся скорей» будут кричать в догонку поезду «земля тебе пухом» и «мы тебя никогда не забудем». От этих мыслей по спине пробежали мурашки, заставив резко расправить плечи. Но его кратковременная судорога не была замечена в общем, пусть и тихом, хаосе, чему Олежа был несказанно рад. Единственная радость за день. — Я не буду провожать, — твердо заявил Олежа, вставая из-за стола. Нужно было срочно занять руки, и начать наводить чай казалось наилучшей идеей. — Я попрощаюсь завтра вечером. Или послезавтра утром и пойду с вами на вокзал. Но на этих ваших праздниках присутствовать не буду. — Но, Олежа! — возразила Оля, развернувшись настолько резко, что Олежа, кажется, услышал хруст ее позвоночника. — Как же… — Пусть, — перебил Михаил и улыбнулся, глядя на сына. — Его можно понять. Я не обижусь, даже буду немного рад, если его не будет с нами за столом. Ты всегда был крайне эмоционален, Олежа, не хочу, чтобы вместо соли в салатах были твои слезы.       Олежа через силу усмехнулся, просто чтобы дать понять, что шутка была оценена, и схватился за горячую ручку чайника. Она до дрожи холодила белые, ослабевшие от переживаний пальцы, и Олежа с трудом удержал в руках тяжелый чайник. Это отвлекало тело, но не мысли. В них мантрой звучал монотонный, почти механический из-за городских громкоговорителей голос Левитана, утверждающий, что враг будет разбит и победу обязательно одержит Советский Союз. Осталось только догадываться, какой ценой эта победа будет вырвана из зубов фашистов и лап беспощадной Смерти. Для Нее ведь нет разбора на святых и грешников, мужчин и женщин, стариков и детей, виноватых и невинных. Эта костлявая стерва забирает всех без разбора, не сожалея об оборванных кем-то раньше времени жизнях, не слушая молитв и не обращая внимания на слезы и мольбы. Олежа вновь усмехается и ставит чайник обратно на плиту. У Нее будет явно много работы, самой разнообразной. Это всего лишь вопрос времени.       Олежа почему-то вспомнил всех своих соседей: овдовевшую пару лет назад бабушку из соседнего тамбура, семью с пятилетней дочерью и новорожденным сыном этажом выше, живущего с ведущей разгульный образ жизни племянницей добродушного алкаша с обостренным чувством справедливости, любящего чистоту и порядок в квартире и тамбуре. Олежа знал почти весь подъезд, и уже мысленно готовил список тех, кто мог отправиться на фронт и кого убьют первым в случае, если фашисты доберутся до Ленинграда. — И что ты планируешь делать завтра, если не будешь с нами? — обиженно нахмурилась Оля и схватилась за кружку, стоило только Олеже поставить ее на стол. — Хоть приготовить что-нибудь поможешь? — Помогу, разумеется, — наверное излишне спокойно кивнул Олежа, пожав плечами. — Дима, кажется, приезжает где-то к часу дня. Встречу его. — Если что, можешь приводить его к нам, — Михаил кивнул, когда перед ним приземлилась кружка с крепким чаем, но не притронулся к ней, не сводя с сына внимательного взгляда. — Ты хоть и болезненный, Олежа, но мужчина. Пообещай, что будешь защищать мать с сестрой. Если мать пойдет на фронт, то ты останешься единственной надеждой Оли. Обещай не бросать ее до последнего.       Олеже не потребовалось ничего говорить, достаточно было одного взгляда из-под челки, чтобы отец удовлетворенно кивнул и, чуть расслабившись, взялся за чай. Вся семья старалась вести себя как обычно, будто ничего не произошло и глава семейства не собирается послезавтра прыгать в чертову пучину неизвестности. Срабатывали защитные реакции мозга, который пытается подавить и игнорировать раздражители. У Олежи же защитная реакция была иной — абстрагирование от проблемы и, соответственно, от ситуации и реальности в целом, посвящение всего себя своим мыслям и ощущениям. В голове толпились строчки из стихотворений классиков, и Олежа тихо бубнил их себе под нос, раскладывая по полочкам и разбирая бардак в собственном сознании. Этой ночью ему казалось, что он не уснул, а потерял сознание.       Олежа даже не удивился, когда его никто не стал будить, как не удивился и полудню на часах. Он всегда много спал после любых, даже малейших переживаний, но все равно чувствовал себя подавленным и уставшим. Разве можно чувствовать себя как-то иначе, зная, что в один день есть риск потерять все: всех друзей, которых у него было не так уж и много, семью, собственную жизнь? Конечно можно, но Олежа никогда не был склонен к пустой злости, от которой потом чувствуешь себя высохшей на солнце рыбой, от которой остались лишь чешуя и скелет.       На кухне его встретили мама и Оля, улыбнувшись и пододвинув тарелку с пока еще целиковой теплой картошкой. Аппетита не было никакого, казалось, что организм будет отталкивать от себя любую еду, поэтому Олежа лишь молча покачал головой, пальцем чуть отодвинув тарелку обратно. Хотелось выйти на улицу, пусть лето уже и было в самом разгаре, наполнить легкие теплым, почти горячим воздухом и позволить солнечным лучам опалять тонкую кожу. И чтобы не было всех этих волнений, переживаний и суеты. Этого в жизни вечно нервного Олежи, в узких кругах удостоенного звания паникера, было чуть более, чем достаточно. — Пойдешь встречать Диму? — заговорила Оля все еще немного обиженно, но смотрела так понимающе, что Олежа не сдержал улыбки. — Времени уже много, выходи, если не хочешь опоздать. — Я попрошу его, чтобы он зашел за нами вечером если что, — кивнул в ответ Олежа и, быстро чмокнув мать в щеку, вышел из квартиры, обуваясь на ходу.       Как он и ожидал, улица встретила его слишком жизнерадостно, учитывая то, что вчера на весь город, на всю страну звучало объявление о начале серьезной войны. Солнце светило как-то особенно энергично, ослепляющим блеском пробиваясь лучами сквозь тополя во дворе, который, раскинув свои ветви, посылал большой столп пушинок, из-за чего на траве под ним оседала некая «пыль»; птицы раздирали себе глотки пением, будто соревнуясь, кто из них поет громче и красивее; две кошки разлеглись под кустом, прячась от палящей жары и кучка маленьких детей, наверняка даже не знающих значение слова «война» смеялись и что-то громко обсуждали, закапываясь в песок чуть ли не с головой. Этот небольшой мир, тихий, спокойный и умиротворенный, был практически Раем на Земле: едва колышущиеся от ветерка ветки берез, что шептали какую-то древнюю и печальную мелодию; переливающиеся лучи солнца на окнах домов, создающие впечатление танцующих языков пламени; плывущие по небу облака-гиганты, которые словно являлись неким щитом для этого Рая, куполом, под которым будет безопасно. В этом мирке хотелось раствориться, забыть о предупреждении о войне и побежать с ребятами играть в листве, слушая шепот природы.       Олежа предпочел не задерживаться на разглядывании пейзажей, поэтому уверенно двинулся к вокзалу, куда скоро должен был прибыть Дима.       Тот факт, что Олежа жил в двадцати минутах ходьбы от вокзала сейчас как никогда удачно играл на руку. Это позволило прогуляться, собраться с мыслями и взять себя в руки. Олежа сокращал путь дворами, одинаковыми, будто пчелиные соты, разглядывал похожие картины в каждом и постоянно отмечал что-то новое, какую-то отличительную черту. Этим талантом парень был наделен с детства — всегда замечал мельчайшие изменения, будь то пейзаж или настроение человека. Родители всегда говорили, что Олежа у них перенял только часть внешности, а характером почти полностью пошел в покойную бабушку по маминой линии, чем парень, на самом деле, гордился.       Олежа подошел к главному входу на вокзал ровно к часу дня, если верить наручным часам, поэтому остановился и стал ждать, скользя по макушкам всех выходящих людей внимательным взглядом. Сердце забилось быстрее в предвкушении и Олежа неосознанно прижал зубами нижнюю губу, высматривая нужного ему человека. Нужного во всех смыслах.       Олежа какое-то время назад понял, что с Димой бывает тяжело, но без него со временем становится почти невыносимо. Сознание и организм наперебой требуют его присутствия, сердце требует любых, даже абсолютно бессмысленных и глупых разговоров. Главное — голос. Олежа круглыми сутками мерзнет, но почему-то только рядом с Димой ему тепло, кончики пальцев не немеют и внутри ничего не дрожит. Наоборот, становится настолько легко, что, кажется, подпрыгни совсем немножко, и уже полетишь. И так чертовски приятно, когда Дима после вынужденной разлуки в несколько дней заглядывает через глаза в самую душу, улыбается как-то по-детски невинно и тихо говорит, почти шепчет «А я уже соскучиться успел». Олежа когда-то уже говорил об этом с Олей, восхищаясь тем, как же приятно ощущается настоящая дружба, но девочка лишь усмехалась в ответ и, щелкнув брата по носу с выражением лица, говорящим «как можно быть идиотом в семнадцать лет?», меняла тему. — Олежа! — звучит откуда-то сбоку, и Олежа резко поворачивается всему телом, задевая локтем какую-то женщину. — Еле нашел тебя. Думал, что ты не придешь!       Олежа смотрел на то, как приподнимаются уголки Диминых губ, и сам не мог сдержать улыбки. Дима сейчас казался решением всех проблем, ключом в другой мир, где все хорошо, где люди живут и даже не задумываются об этом; не гадают, во что может превратиться их завтра и чем может обернуться следующий месяц, или год, а может и неделя.       И Олежа окунается в этот мир с головой, позволяет ему управлять собой и забрать всего, в тот момент, когда обвивает руками чужую шею, тычась носом куда-то под ухо. Ему плевать, смотрят на них или нет, или что и кто там думает. Его волнуют только широкие ладони на лопатках и теплое, горячее из-за высокой температуры воздуха дыхание на макушке. — А я уже соскучиться успел, Зорюшка, — шепчет Дима, проникая своим шепотом под кожу, чем и вызывает стаю мелких мурашек на затылке, вынуждающих Олежу лишь укрепить объятия. Следующая Димина фраза звучит уже куда более серьезным тоном, не терпящим возражений: — Я понял. Идем на набережную.       Олеже ничего не остается, кроме как с кивком отстраниться и направиться к набережной. После их первого совместного Нового года они нашли местечко на набережной, заросшее и явно забытое властями, потому что кроме птичьего гнезда они там признаков жизни не увидели. Старый Новый год они провожали именно там и, как оказалось, салюты из той точки видны даже лучше, чем с центра набережной. И с того момента это место стало чем-то вроде их личного храма, энергия и атмосфера которого не доступна больше никому.       Там на каждый камешек приходилось по воспоминанию: первая сигарета, первая дошедшая до драки ссора, первые сто грамм водки и первые эмоции. Океаны слов, смеха, злости, улыбок, слез и нежного, кричащего о значимости друг друга молчания.       Их там всегда было трое, редко когда там было только двое из компании, но сегодня был именно тот момент необходимого уединения. Необходимый момент той особенной атмосферы, когда хочется вывалить все, что держит в себе слабое сердце. Просто выговориться и, сбросив слова в темные воды Невы, привязать к ним переживания. А потом уйти другим человеком, легким и спокойным. Только вот гарантий, что на этот раз бесполезный разговор поможет просто не было.       Олежа, стараясь сформулировать мысли, не замечает, как они доходят до нужного места. Он приходит в себя лишь тогда, когда Дима нарочито шумно выдыхает, привлекая к себе внимание. Они вдвоем останавливаются у ограждения набережной и, пока Дима мечтательно рассматривает чистое небо, иногда косясь на друга, Олежа рассматривает спокойную водную гладь.       Олежа иногда думал, что же скрывает внутри эта враждебная, но по-своему родная река. В детстве он свято верил, что на дне темной водной глади хранятся пиратские сокровища и поэтому он вдохновил маленькую Олечку на эту авантюру. Он хорошо помнит, как тогда намочил штаны, пока пытался освоить дно реки и как ругали его родители, едва сдерживая улыбки, а Олежа испытывал смешанные чувства: от разочарования до счастья и интереса. Но Олеже давно уже не семь лет, и в сокровища на дне Невы он верит. Наверно, на дне покоятся чьи-то мысли, нереализованные мечты, потерянные вещи и что-то еще. Олеже хотелось утопить в реке свою тревогу, войну и жить спокойной жизнью. Как раньше. Однако, реальность была куда суровее и потому Душнов мог только смотреть на собственное отражение, погружаясь в пучину своих мыслей. — Представляешь какой салют будет, когда война закончится? — улыбается Дима, не отводя от Олежи испытующего взгляда. — Думаю, ты будешь в восторге. — Помолчи лучше, — бесцветно отвечает Олежа, подпирая щеку кулаком. — Ты так уверен в победе… Все уверены, но никто не хочет думать о том, что может произойти до этой победы. — Боишься? — спрашивает Дима добродушно, словно говорит с ребенком, утверждающем о монстре под кроватью. — А кто не боится? — усмехается Олежа и переводит на друга саркастический взгляд. — Я хотел бы посмотреть на человека, который не боится войны. Отец уходит на фронт, Оля из-за этого сама не своя. Я дал обещание, что буду ее защищать, но не уверен, что в случае чего не умру раньше от остановки сердца.       Олежа продолжительно выдыхает и свешивает руки вниз, к реке, грудью ложась на ограждение. Сейчас ему не хотелось думать, переживать из-за чего-то. Все, что ему было нужно — спокойствие вокруг и пустота в мыслях, чтобы в черепной коробке ничего не жужжало, заставляя хмурить брови, от чего голова начинала тянуще болеть. Дима рядом молчал, пусть Олежа и чувствовал на себе его взгляд, робкий и нерешительный; слышал резкие вдохи, будто Побрацкий все порывался что-то сказать, но слова так и застревали на губах. И это, вообще-то, раздражало, но Олежа лишь прикрыл глаза, терпеливо ожидая, пока друг наконец соберется с мыслями и скажет то, что собирался. Душнов уже начал перебирать варианты: от неуклюжих слов поддержки до «я нашел в столице девушку и переезжаю туда, пока, до свидания, я тебе буду открытки на новый год отправлять». Но уже в следующее мгновение Олежа пожалел, что этот мир, этот век вообще существуют. И что они с Димой существуют именно в этот век. — Я тоже ухожу на фронт, — произнес Дима сдавленно, будто признавался в преступлении, и Олежа распахнул глаза, стараясь выпрямляться как можно плавнее. Не хватало еще скачка давления сегодня. — Завтра в четыре часа поезд. Я был в столице как раз по этому поводу и меня отпустили на день домой. — Господи, вы сговорились… — спокойно, без тени усмешки выдохнул Олежа и развернулся, упираясь в ограждение бедрам. — Отец уезжает в десять утра. Ты в четыре. У Оли точно будет нервный срыв. — Да ладно, Зорюшка, брось, — усмехнулся Дима и сделал шаг к Олеже, обняв его за плечи. — У нее ведь есть такой хороший брат! Лучший, я бы сказал.       Олежа против воли улыбнулся, склонив голову в сторону Димы, и ткнулся макушкой ему в плечо. Одиночество сейчас, рядом с одним из самых дорогих сердцу людей, почему-то чувствовалось как-то особенно остро, металлическими лезвиями ложилось на спину, пока что слабо давя на лопатки. И сердце билось как-то рвано, то ускоряясь, то возвращаясь к нормальному темпу, то слишком сильно и резко замедляя свой ход. Олежа бы хотел что-то сказать, пригрозить чем-нибудь в привычной шутливой манере, перевести все в шутку, но было слишком паршиво, чтобы думать о чем-то помимо суровой, жестокой реальности. «Бог всех нас видит, всех любит, всем помочь старается.» — часто говорила мама, поглаживая детей по голове, если вдруг что-то случалось. Олежа давно в это не верил, как и в Бога, собственно. Если Он и есть, то Ему уже давно плевать на свои грешные творения. Иначе бы он не позволил воинам уносить тысячи жизней, не позволил бы голоду и болезням изводить народ и забирать детей на тот свет. Если бы Богу было не плевать, мир был бы хоть немного справедлив. — Эх, Зорюшка, если б ты мог взглянуть на мир моими глазами, — с нотками сожаления произнес Дима, отстраняясь и с улыбкой заглядывая в голубые глаза. — Может и понял бы, почему я тебя Зорюшкой называю. — Я пойму, если ты просто расскажешь, — Олежа приподнял бровь и сложил руки на груди, полностью поддерживая смену темы. — Но ты молчишь, как рыба. Ладно, пошли, мы скоро проводы отцу устраиваем. Можешь прийти, если захочешь. — Посмотрим, — кивнул Дима и чуть подтолкнул Олежу в нужном направлении. — Давай уже, сам сказал, что идти пора.       На обед Дима не явился, но пришел ближе к вечеру, когда в Михаиле уже плескалась пара стаканов «Столичной», а Олежа с Олей в седьмой раз слушали, какой козел работает с их отцом. Оля, услышав, что Дима тоже уходит добровольцем, сорвалась сначала на агрессию, а потом по ее щекам потекли слезы. Олежа с еле заметной полуулыбкой наблюдал за тем, как Дима обнимает его сестру, с нежностью поглаживая по голове, и старался запомнить этот момент желательно навсегда. И запомнил.       Проводы отца следующим утром для Олежи утонули в тумане. Будто сквозь вату он слышал мамины всхлипы и Олины тихие ругательства; словно через толстый слой воды чувствовал его объятия и даже не сразу сообразил, что на них нужно ответить; будто в плохом сне, испещренном помехами, наблюдал за уходящим поездом вплоть до того момента, пока Оля не выдернула его за руку из омута собственных мыслей. Олежа был словно не в себе. Ему казалось, будто собственное тело, собственные мысли и сознание ему не принадлежат, будто кто-то чужой управляет им, как марионеткой. Дергает за ниточки и заставляет хоть как-то функционировать. А стоит этому кому-то опустить руки и снять ниточки с пальцев, как Олежа просто свалится бездушной тряпкой, набитой ватой, и останется лежать на обочине, пока его не найдут или пока не сгниет.       Те несколько часов, которые Олежа призраком шатался по дому, выполняя какие-то бытовые поручения, и вовсе стерлись из памяти. Олежа смог прийти в себя только на вокзале, когда Дима еще прощался с семьей, а они с Олей стояли чуть в стороне, рассматривая поезда. Сердце будто запустилось после другой остановки, сразу забившись в несколько раз быстрее нужного, от чего Олежа споткнулся на вдохе, выпустив из горла тихий хрип. Кончики пальцев задрожали, и Олежа, услышав шаги и Олин голос, резко вскинул ошалевший, напуганный взгляд, вперив его в Диму, будто кинжалом. У него было всего пара минут, пока Оля будет держать Побрацкого в объятиях, на то, чтобы перевести дыхание и взять себя в руки. — Будь осторожен, пиши регулярно, — давала наставления Оля, обхватив ладонями Димино лицо. — И привези пулю в качестве сувенира, обязательно. Главное, чтобы ее не из тебя достали. — Я понял, понял, привезу, — рассмеялся Дима, охватывая пальцами девичьи запястья. — А с ним что? Он в обморок не упадет? — Нет, он весь день такой, — отмахнулась Оля и убрала руки, сложив их на груди. — Молчит, будто воды в рот набрал, и ходит как мертвец. На нервах давление упало, наверное, вот и упадок сил. Поспит и поправится. Ты же знаешь, он паникер.       Дима лишь усмехнулся, пару раз кивнув головой, и подошел к Олеже, молча взяв его за локоть и отведя на пару шагов.       Дима взглянул в глаза Олежи, полные легкой взволнованности и паники, которые можно было ощутить за километр и, потупив голову, слабо улыбнулся, как бы приободряя его. Олежа в ответ на это лишь вздохнул и негромко проговорил: — Я в порядке. — Но я же вижу что нет, Зорюшка, не прикидывайся. Смотри, — ответил парень, достал из кармана конверт желтоватого цвета и вручил Олеже, слабо усмехнувшись. — Соскучишься по мне, прочитай. Скорее всего поднимет тебе настроение, очень не люблю когда ты киснешь.       Олежа усмехнулся и бережно взял тонкими пальцами конверт, настолько осторожно, словно боялся что он вот-вот рассыплется. Настроение немного поднялось, однако Душнов все еще чувствовал себя опустошенным, но ничего, это поправимо, всего-то надо поспать. Однако это не избавит его от страха за жизнь Димы, не спасет от паники надвигающейся войны и не спасет от всего ужасного, что вот-вот наступит. Олежа отложил конверт на столик, подошел чуть ближе к Диме и молча обнял его. Крепко, мягко и очень тепло, сдавив его плечи до тихого хруста. Тот лишь выдохнул, улыбнулся, потормошив парня по волосам и обнял в ответ, прижав к себе. — Береги себя, — на выдохе прошептал Олежа, сжимая пальцами Димину футболку — Просто береги себя. — Конечно, Олеж, — так же тихо ответил Побрацкий, не открывая глаз — Буду беречь.       Дима говорил со спокойной улыбкой, однако в его голосе едва можно было услышать дрожащие нотки, но он не хотел показывать их, чтобы не раздавить едва успокоившегося Олегсея. Иначе активируется внутренний механизм и все. Взрыв, который гораздо смертельнее любого ядерного удара.       Они стояли недолго, но для них эти минуты казались целой вечностью и вскоре Дима покинул дом Душновых, и когда Олеже совсем стало тоскливо, он ушел к себе, сел на кровать, по пути взяв конверт, раскрыл и начал читать письмо: «Привет. Я, на самом деле, понятия не имею, что писать, мы ведь виделись несколько часов назад. Но почему-то очень хочется первое письмо отдать тебе лично. Это гарантия, что писать я буду как можно чаще. Готовься морально, потому что рассказывать я буду абсолютно все, даже самые бесполезные глупости. Помню, ты рассказывал, как Толстой (Толстой же?) у себя в произведении дуб несколько страниц описывал. Слабак. Жди, я буду описывать камень.       А на самом деле, Зорюшка, прости, но я не могу тебе ничего обещать. Ты ведь знаешь, насколько жизнь непредсказуема. Но я готов поклясться, что пойду на все ради победы.       Берегите с Олей друг друга. Ждите письма.       И меня тоже ждите.»