Рамён для души

— Доброе утро, столица! Сегодняшний день обещает стать незабываемым. Погода — блеск, ваша ведущая — тоже! Давайте зарядимся позитивом с песней Busker Busker «Beautiful age». «Баскер Баскер» — замечательное трио. Ким Сокджин щёлкает в такт мелодии, разбивая яйца на широкую сплошную плиту. Масло обвивает белые податливые края и пускает по ним беспорядочные пузырьки. Он ловко управляется с увесистым луком-пореем, тот почти добровольно режется на крохотные зеленые колечки. Они, словно множество маленьких мягких зеленых хулахупов, рассыпаются в миску; в нежно-желтый мир ковриков для пилатеса. Ноги резво подтанцовывают в такт. Готовка — тоже своего рода хореография, требующая концентрации и баланса с самим собой. Наступает припев, под который только недавно Сокджин с братом выплясывали на парковке магазина удешевлённых товаров. Хороший, однако, был вечер. Пальцы самоотверженно отбивают ритм, пока музыка из радио играет на всю кухню, заполняя собой каждый квадратный метр кулинарного пристанища. Меню на сегодня подаётся под номером четыре — Четверг. Сокджин вытирает руки о фартук, оставляя влажные пятнышки, и вынимает из холодильника разморозившееся куриное филе. Для идеального карри нужно немного: любовь, точность и, пожалуй, острый нож. Чан Бомчун начинает свою простую, но полную тепла строчку: «Мне нравится быть с тобой, как насчет тебя?», а Ким Сокджин — молодой повар «Ким-чхи» режет на мелкие кусочки мясо. Кухня утопает в солнечном свете, невесомом августовском тепле из приоткрытого окна и запоминающемся голосе солиста. Голова неудержимо двигается из стороны в сторону, не желая сдержанно находиться в одном положении на аккуратной шее. Кусочки мяса летят на сковородку с антипригарным покрытием. Забавно, Хосок его по ошибке зовет антиугарным, как если бы по-близости с новой утварью запрещено было бы смеяться. Это вызывает еще более широкую улыбку на лице шефа. — Надеюсь, вы зарядились достаточно! Вы бы видели: студия так и балдеет этим утром. Дальше в нашем эфире неповторимые… Сокджин промывает рис. Золотое правило — сделать это как минимум раз пять, чтобы затем замочить в прозрачной фильтрованной воде. Трек сменяется на «September» Earth, Wind & Fire. Под нее Ким танцевал на прощальной вечеринке своего колледжа. Колледж, стоит заметить, тоже был хорошим периодом его жизни. Все полученные знания ныне накладывались на ловкие движения, как кулинарные, так и танцевальные. Замоченный рис нужно поджарить и желательно на кунжутном масле — Сокджин знает точно: нет ничего вкуснее риса на кунжутном масле. Он вынимает с верхней полки над фритюром баночку «Sesame oil» с россыпью зернышек на глянцевой этикетке. Когда рис собирается в эластичные своды, его можно заливать водой, совсем немного — на два пальца, и посолить. О, святой Джими Оливер! Рис обожает соль, прямо как обезьяны любят бананы, как Майкл Джексон направление поп, а Ким Сокджин песни, пускающие в пляс. Когда из радио врывается «Just the Two of Us» в исполнении Гровера Вашингтона, он забрасывает к курице заготовленные заранее рубленные сладкие перцы и кабачки. Можно добавить помидоров черри, но их в холодильнике, к сожалению, не оказалось. Незамысловатый, но жизнерадостный бит тянет его, как чревовещатель куклу, и Ким виртуозно пишет вокруг своей оси широкий винт. Покрывая овощи, в сковороду сыпется куркума — как можно больше; молотый имбирь, паприка, черный перец и, конечно, неповторимая соль. У Сокджина она розовая гималайская с рассекающими небо белоснежными пиками на упаковке. А какие витают запахи… М-м, вкуснятина! По кухне ползет аромат пряных специй, если закрыть глаза можно ощутить себя в юго-восточной Азии, но ему и на своей кухне комфортнее некуда. Ноги пускают в лунную походку, а левая рука хватает со стеллажа крышку и накрывает дымящуюся курицу. Сбавив подачу огня, Сокджин оставляет самое вкусное карри томиться на плите. Оно булькает, шкварчит и клокотает. Всё. Он застыл довольный. В радио образовалась зияющая пустота, пылинки, что переливались в лучах солнца, позволили себе замереть. Спустя полминуты затишья заиграла «Sway» Дина Мартина. Ким Сокджин опустил руки вдоль туловища; те сами упали раздосадованными. Эту песню он не любил, даже более того — потянулся к радио и вырубил устройство к чертовой матери, погружая кухню в шипящую тишину. Нос настойчиво щекочет неприятный запах горелого. — Мать твою, яичница! Он бросился к плите, цепляя в отчаянном полете лопатку. Пригоревший завтрак — обычно не к добру.

❁

«Ким-чхи» — лучший способ очистись карму. Он разбрасывает по электронным порталам свои объявления о найме персонала под лозунгом: «Помоги ближнему». Никто, стоит заметить, в здравом уме бы не согласился работать за гроши в сегменте благотворительности для пропахших спиртным и уличной копотью бездомных. Никто… кроме Ким Сокджина, его старшего брата и их су-шефа, которому всего-навсего не оставили выбора. У Сокджина, разумеется, не кухня высокого стандарта, но он старается поддерживать соотвествующий ему уровень. Над разделочной разместился магнитный держатель для ножей, плотная заполненность которого приводит Кима в кулинарно-эстетический восторг. Ножи и умение ими пользоваться — самое главное для шефа. Их всего около тридцати: хлебный, филейный, нож-декоратор, разделочный, для снятия мяса с кости, топорик, столовый, универсал, для мягкого сыра, для томатов, для грибов, для грейпфрута, для чистки овощей, для вскрытия устриц, для снятия цедры, шеф-нож и японский шеф-нож, лососевый и стейковый. Ножи для повара, как кисти для художника — чем больше и разнообразнее, тем лучше. Но можно обойтись и одной старенькой, но любимой сердцу со времён художественной школы кисточкой, если как следует наловчиться. Таким является его сантоку — идеально сбалансированный японец с не менее идеальным переходом от основания к лезвию. В полдень блаженная тишина прерывается лишь на звуки проезжающих машин за окном и шагами Сокджина по кафельной плитке. Радио переводит дух, а карри томится в мармитах вдоль линии раздачи. В руках стынет чаша с черным чаем без молока и сахара. Сладкая тягучая дрёма нападает на круглые столики, салфетницы, столовые приборы и вешалки. Воздух разлетается, высвобождая место жизнерадостному приветствию Чон Хосока: — Доброе утро трудящимся! Бросая беглый взгляд на настенные часы, Сокджин бы поспорил на предмет утра, но он лишь убирает кружку в мойку и сдержанно отвечает: — Доброе. Даже если не утро и для опоздавших не совсем уж и добренькое. Только у Хосока лицо всегда довольное, на таких людей невозможно злиться, так же как на ведущих из радио или куриное филе — бес-по-лез-но. — А чего горелым пахнет, шеф? Испепелил кого-то своим безжалостным взглядом? У Хосока кожа блестит, как россыпь алмазов под лампой ювелира, а в руках помощник шефа сжимает пакеты с продуктами из супермаркета. Запыхался уже, август оказался к нему безжалостен. Сокджин с сочувствием глянул на плиту, залитую чистящим средством, и потер переносицу: — Если бы это было возможно, ты бы давно ходил в ожогах. Произошла сцена насилия между яичницей и конфоркой. Хосок удивлённо посматривал на обугленное нечто в мусорном ведре: — Это на тебя не похоже. Су-шеф прошел к столу, тот легонько шатнулся под весом трех пакетов. Свободное место сокращалось в невероятной прогрессии, а количество продуктов неуловимо увеличивалось. Овощи рассыпались по столу, Хосок только успевал их собирать в приличную кучку. — Тут у нас рыбка… свежак! — Судак действительно вывалился из пакета. — Овощей накупил, которые Сокджун просил. Сельдерея не было только, но и хрен с ним. А вот и хрен, — он повертел в руках корень хрена, — между прочим… — Ты не узнавал насчет сантехники. Будут смотреть, нет? — спросил Сокджин, напоминая другу о недавней протечке посудомоечной машины. — На следующей неделе только… Слушай, — он замер и задумчиво порылся в карманах. — Я тут брал билеты на художественную выставку для себя и Джунко, но она едет в Осаку на эти выходные. А ты знаешь: меня от искусства вообще не прет. В руки Сокджина упали два аккуратных пропуска в картинную галлерею за Каннамом. С билетов на него смотрели картины Юстины Копаня. — Мне не с кем идти, — резонно замечает Ким. — Да найди кого-нибудь на выходные, — не менее резонно решает за него задачу Хосок. Пока Хосок возится с размещением трофеев из супермаркета в холодильник, как если бы играл в тетрис, Сокджин садится за стойку расчитывать бухгалтерию за брата. Вереница расходов делится на составные: питание, кухонная утварь и предметы гигиены, оставляя мизерное количество доходов, которые в последующем поделятся между самопровозглашенными шефом и су-шефом. Ближе к двум Ким-чхи наполняется народом, как консервы шпротами. Помимо действительно обездоленных без гроша в кармане сюда приходят и студенты, и родители-одиночки. Все, кто без ума от бесплатной стряпни и может позволить себе есть ту без зазрения совести. Таких превалирует, разумеется, большинство. Особенно в четверг — в день изумительного карри. — Сокджин-а, это шедеврально! — Так ему говорят. — Я готов свои пальцы съесть, ей богу. Посетители обильно чавкают и смешивают одни блюда с другими, источая ауру полного удовлетворения. Она ощутима, бархатными волнами омывала стены Ким-чхи. Стучат друг о друга и о посуду приборы. Небольшой вентилятор работает на убой, за пятерых: пишет полукруги туда-сюда; туда-сюда. Пытается сдвинуть с места неподъемную духоту. К шести столики редеют, дышать становится легче. Сокджин плавно передвигается по помещению, протирая столы от разводов соуса и собирая в пакет использованные салфетки. Посетителей к вечеру оставалось меньше. Все те, кому было куда идти, неизменно уходили. Немногие, кому действительно идти было некуда, оставались и тихо допивали очередную чашку чая. Завязывая черный мусорный пакет, Сокджин ощутил на предплечье легкое прикосновение Хосока, в котором читалось: «Посмотри, но только незаметно». Ким аккуратными мазками побежал по Ким-чхи в поисках заинтересовавшего Чона предмета. Этот… предмет с неоспоримым изяществом облаченный в легкую медовую жакетку скромно разглядывал содержимое линии раздачи, как если бы рассматривал диковинные морепродукты на черном рынке. В массивных солнцезащитных очках с дужками в леопардовом узоре отражались блюда сегодняшнего меню. — Извините за нескромный вопрос, — начал он, ни к кому конкретно не обращаясь. Длинный указательный палец приспустил солнцезащитные очки, — но мне катастрофически надо знать острое ли карри. Я не переношу острую пищу. Сокджину такая интонация не нравится, есть в ней что-то инфантильно надменное. — Мне кажется, — он встает перед гостем, — вы оказались здесь по ошибке. — А мне кажется, что вы отвечаете на вопрос, который я не задавал. — Вот хамло… — бубнит Хосок, перекладывая остатки картофельного пюре в миску поменьше. Левый глаз Сокджина, кажется, дернулся. Он резким, но ловким движением подцепил из неустойчивой стопки белую в беспорядочных темных полосочках тарелку и зачерпнул полную ложку риса. Половником он залил рассыпчатую горочку тягучим охровым соусом с кусочками нежного филе. С вершины к подножью посыпались разноцветные сладкие перцы. — Нет, не острое. — Рука висела на уровне головы посетителя, тот, сжав губы, принял ее. — Более того, оно идеальное. Гость безмолвно поклонился и устранился к дальнему столику, явно не желая есть под любопытными взглядами Хосока и Сокджина. На нем обнаружились расклешенные джинсы с рюшечками у нижнего шва. На соседнем от него стуле расположилась пухлая коричневая сумка в узнаваемый золотистый узор: круглешочки, ромбики и цветочки явно указывали на то, что одна только эта сумка стоит больше, чем меню за последние несколько недель. Ким, впрочем, небрежно отвернулся и устранился на кухню, в движениях читалось — его беспощадно задели. Появилась необъяснимая тяга поточить свои ножи. Когда же он вышел в зал (спустя час усердной, требующей концентрации и прочего — отвлекающего, работы), то обнаружил пустую тарелку из-под недавней индийской горы на столе у ленты раздачи и аккуратные двести вон под ней. Он убрал тарелку в раковину, а деньги в карман светлых джинсов. Тот еще долго горел под пристальным, возмущенным взглядом Хосока. Чон тяжело вздохнул, как если бы действительно упахался на работе, и предложил выпить. Ай-да Хосок!

❁

Когда кухня Ким-чхи стынет с наступлением ночи, кухня эксклюзивного клуба «Zanza» нагревается до немыслимых показателей. Около часа Хосок, Сокджин и его старший брат говорили о возможности самим заменить водопроводные трубы в кафе, но, как и следовало ожидать, ни к чему не пришли и устало потупили взгляды в свои крепкие напитки. Под бешеным кондиционером было прохладно, а от бурбона с крошкой льда в сферическом бокале для бренди закладывало уши. — Может, со своими богатеями-родителями он повздорил? — Хосок пьяно заговорил с поверхностью стола, даже не пытаясь сконструировать предложение понятнее для окружающих, ему это не надо. Только вот Сокджин его, к сожалению, понял. Этот их сегодняшний гость. Красивый, конечно, чертовски и держится, как герцогиня Кембриджская. Определенно в его, Сокджина, вкусе. Даже более — слишком велик для рамок его предпочтений, выходя за границы и заливая собой весь горизонт представлений о красоте. Черт, он уже накидался; какие только мысли не посещают подшофе. — Ты о ком вообще? — спросил Сокджун. Сокджун выглядит почти как Сокджин, только чуть крупнее и глаза у него друг от друга дальше находятся, а еще губы тоненькие, как два листа бумаги. Брату на вид около двадцати пяти, но в действительности он многим старше. В морщинках меж бровей и вокруг рта предательски читается давненько стукнувший тридцатник. Даже при разнице в шесть лет в детстве их было не различить, разве что время решило внести свои коррективы. Время, время, время, вот всегда оно такое: самовольное, дерзкое, безжалостное. В баре, в котором они проводят почти каждую пятницу, сегодня чувствуется некая незавершенность. Все-таки, как бы ни спорить, но четверг и пятница друг от друга отличаются кардинально. Некий барьер разделяет чопорность и суровость четверга от развязности и вседозволенности пятницы. Если пятница — развратница, то четверг — ее строгий папочка. Просто так вышло. Просто выпить в четверг оказалось жизненно необходимым. Какой-то парень в широкой рубашке вяло дрыгался в центре зала, представляя себя где угодно, но лишь бы не здесь. Вдоль стен подуставшие за рабочую неделю девушки водили трубочками в своих слабо-алкогольных напитках. Предметы мебели и стаканы ловили синие, фиолетовые и зеленые цвета прожекторов, те тоже крутились с каким-то нежеланием. Синие, фиолетовые и зелёные цвета ловило и лицо Сокджина. — К нам заходит сегодня один, значит, такой, знаешь, — Хосок гладит себя по голове, как бы показывая изящность сегодняшнего гостя. — Расфуфыренный, вот как будто из Ритз-Карлтона вышел и случайно на нас набрел. Заблудился, наверное. Такие часто теряются в больших городах. А знаете почему? — Братья Ким молчали, не поддерживая односторонний диалог Хосока. — Потому что им это нахер не сдалось ведь! Всю жизнь смотрят на нас, бедных, не таких как вы, — он вытянул прыгающий палец и указал сначала на Сокджина, а затем на его брата, те немного затушевались. — Таких как я, — он ткнул в себя; прямо меж рёбер, — через стекла личного автомобиля с персональным водителем. Потерялся, а терять лицо то нельзя! Посмотрел на нас, как на говно, и умял карри. Нахлебник… — Или ему просто нравится стряпня Джина? — предположил брат, надеясь закрыть тему; но та раскрепощенно оголялась все сильнее. — Да-да, богатые люди ведь оттого и богатые, что не тратят своих денег, — выдавил из себя друг, — секрет раскрыт. Чон Хосок откровенно не умеет пить, он в этом поистине безнадёжен, но хуже, разумеется, лишь тем, кто напивается с ним в одной компании. Брат терроризирует оливку в своём бокале Мартини, представляя себя, как пить дать, вторым Джеймсом Бондом. Седьмым, точнее. Взболтать, но не смешивать. — Может… — начал Сокджин, но осекся, так и не подобрав подходящих слов. В уши бился бас какой-то стандартной клубной песни. Сокджин ничего не имеет против такой музыки, но она, признаться, не пускает его тело в пляс и не заставляет забыться на короткие две-три минуты. Один шот уходит за вторым, а напиться как следует, чтобы вдрызг, до беспечности, никак не получалось. Брат хоть выпил не меньше друга, но держался молодцом, лишь иногда пьяно похлопывал глазами. Сокджину алкоголь не лез, как круг в разъём для квадрата. — Ой, мать честная! Опять он весь серый. — Так Хосок охарактеризовал вид шефа. И причину тому знают все, даже, кажется, светомузыка под потолком. — Слушай, тебе пора, как они готовят, ой, тьфу, голова, — он постучал себя по голове, — говорят… Тебе пора двигаться дальше — вот! Просто, знаешь, фантом твоих прошлых отношений он, так сказать, держит тебя в тисках. Стягивает, стягивает… змеюга. Высасывать яд, кстати, безвредно. А то говорят: вредно, вредно. — Думаю, Хосок хочет сказать, что ты все ещё привязан к нему, — избегает имён Сокджун. Выбор любовных интересов младшего брата он особо не разделял, а последнего парня того и вовсе недолюбливал. — Хотя, по сути, ваши отношения больше смахивали на взаимосвязь: хозяин — питомец. — Ненавижу, бля, змей! — все ещё заходился Хосок. Сокджин смотрел на сине-зелёные кляксы в своём бокале и, изумительно натренированно игнорируя Чона, обратился к брату: — Это в каком смысле? — Ты его кормил, убирал за ним, а он ждал тебя дома и давал чесать пузико. — А ещё надевал ошейник! — снова вклинился друг. — Это не ошейник, — сам не понимая зачем, отбивался Сокджин, — а чокер, и он с настоящим жемчугом и серебряной розочкой. — Так я о настоящем ошейнике говорю, — вдруг уверенно, словно и не пьян вовсе, заметил Чон. Сокджун и Хосок нетрезво захихикали, представляя какие-то пошлые картинки. — Давайте сейчас без обсуждения моей половой жизни. — Да больно надо, делать нам с Сокджуном нечего, как тебя голого представлять… не богоугодная ересь какая-то. Пожалуй, все уходит вглубь… — Впрочем, в какую именно «глубь» все уходит друг не уточнил. — Я тут… — Хосок почесал затылок, неясно — потому что тот, действительно, зачесался или потому что надо было взять некую паузу. Кимы переглянулись: Хосоково «Я тут…» не может значить что-то воодушевляющее. — Что? — спросил брат, отодвигая от Чона огромную кружку пива, идущую после коньяка лишь тому во вред. — Я позвал Джунко вчера, не сказал, что вы будете здесь… Я же и не думал! Боюсь, она придет с Миён. Эту цепочку все в их компании понимали интуитивно: где Хосок, там и Джунко, его новоиспечённая возлюбленная. Они познакомились на курсах японского языка. Нихонго — так он говорит. Вот прёт человека от культуры восточных соседей: аниме, онигири, странные игры и Бейбиметалл. Где Джунко, там и Миён — ее соседка в общежитии. Скромная лишь на первый взгляд скрипачка из Ильсана. Где Миён, там и Чонгук — ее, как они любят говорить, «братуха». — Приветствую, — громко произнес Чонгук из-за спины Сокджина, подправляя воротник своей вельветовой рубашки. Хосок и начал этот разговор только как их увидел, иначе, надо полагать, и не вспомнил бы. Чонгук — парень веселый и дружелюбный, но иногда откровенно действует на нервы, к таким людям нужно уметь привыкнуть или очень того хотеть. С Сокджином такие манипуляции, справедливо отметить, происходят с трудом. За парнем следовали трое таких же только-только вырвавшись из подросткового возраста студентов, немного сдувшихся при виде Кимов. Там где Чонгук, там всегда и Пак Чимин — лучший друг того и… — Я не знал, что ты будешь здесь, — признался Пак, когда вереница приветствий окончилась и друзья задорно обсуждали последние новости чуть поодаль. Чимин любит роскошь и стиль, даже если от них остаётся лишь полупрозрачная иллюзия. Это видно по тому, как он одевается и самое главное — расставляет приоритеты. Его растили в бессчетных долгах и неугасаемых выплатах; вырвавшись ныне в большой город, он дал себе обещание: жить так, как не могли позволить этого себе его родители. — Хосок, тебе так идет этот оттенок, — где-то в нескольких метрах от Сокджина обратилась к Хосоку Джунко, ее пальцы играли в волосах су-шефа. Цветные ногти носились по его макушке и тот, кажется, получал с этого самый настоящих кайф. — Как он называется на корейском… мускатный орех? — Без понятия, — на уровне нирваны ответил он, — честно. Их голоса вместе с музыкой, выкриками с танцпола и звонкими ударами бокалов, смешивались в какофонию неопределенного характера. Такое обычно зовут шумом, ни больше, ни меньше. — Не пришел бы? — спросил Сокджин так, чтобы было слышно лишь одному Чимину. Тот по-прежнему не смотрел в сторону собеседника, легонько дергая себя за серьгу в ухе, но, разумеется, слышал, и спустя какое-то время тихо ответил. Тоже так, чтобы было слышно одному лишь Сокджину: — Нет. Чимину, казалось, даже приятнее осматривать несоображающего Хосока и его все время закатывающиеся в блаженстве глаза, чем Кима. За воротником чёрной рубашки скрывался ряд крошечных барочных жемчужин и серебряная розочка. Сокджин вспомнил о двух билетах на выставку у себя в кармане. Пак потянулся застегнуть воротник, но тот слишком свободолюбивый — настырно демонстрировал подарок на шее. Нет, Чимина он позвать не может. Не может. «Sway» — любимая песня Чимина, он мог слушать ее по тринадцать раз на дню, совсем не испытывая утомлённости. Ему она напоминала школьные годы, которые Пак так тешил. Сокджину она напоминает лишь чужие прикрытые глаза и плавные движения; чужую улыбку и передние зубы, слегка заломленные у края. Сокджун же заметно скучает в компании людей многим младше его. Он ведь не в ТВ-шоу участвует, за общение с ними ему никто не платит. Он поглядывает на часы, а затем и на младшего брата. Осматривает на предмет пустоты в грудной клетке. Сокджин этот взгляд ловит ловко, как если бы братья играли в мяч на заднем дворе, и пустоту ощущает знатно. Он ее чувствовал, на самом деле, почти постоянно, но сидя с бокалом спиртного в руках, под леденящим взглядом розы с чокера, та расползалась с большим энтузиазмом. Как если бы он, Сокджин, был большой порцией желе, а Чимин ложкой выковорил самую серединку. Тут либо отрывай по краям и заполняй, либо ищи такое же желе и отковыривай от него. Вот он, двадцатипятилетний сидит и сравнивает себя с желе. Обычно он любит такие вот посиделки. Любил особенно сильно, когда завязывался их с Чимином недолгий, но страстный роман. Сегодня же он ни пить, ни веселиться, справедливо заметить, не желает. Не зря сгорела яичница. Не зря. Что-то начиналось, Сокджин это чувствовал под кожей фибрами своего неустойчивого желе. Не зря.

❁

Утро в Ким-чхи — тоже своего рода картина Юстины Копаня; тоже маслом и в светлых тонах. Солнечный свет падает на кафельный пол массивным прямоугольником. Столь плотным, что его можно нашинковать универсальным ножом. Ранним утром стулья все еще посапывают на столиках, а бойлер с водой нехотя закипает. Сокджин у себя — и верховный владыка, и правитель, тоже своего рода — его величество. Как говорится, и жнец, и гнец, и на дуде игрец. Не считая мельтешащего время от времени Хосока и Сокджуна, который заглядывает сюда, чтобы напомнить себе о простой безденежной жизни. Он разглаживает края своего фартука с деформированным алым сердцем на груди. — Сердце ведь не так выглядит, там клапаны и артерии. — Не душни, — Чимин закатывал глаза, — нравится хоть? — Нравится-нравится. Хосок с братом считают, что Сокджинова любовь к этому переднику — показатель зависимости от прошлых отношений. Сокджин считает, что у сердца должны быть клапаны. И ещё… Совсем немного то, что именно этот фартук сидит на нем идеально: не натирает шею, свободно застегивается спереди, даже если обмотать пояс вокруг талии целых два раза. От мыслей его отвлек звоночек над входной дверью. Легкое «динь-дон» ударилось о стены и упало под ноги. Вчерашний гость с ощутимым превосходством посмотрел на алое сердце, словно на радужного единорога. Сокджин зашёл за стойку, демонстративно скрывая свою заинтересованность. Но таковая, разумеется, была. Парень, уже приналовчившись, взял тарелку и прошёл к линии раздачи. Сумка осталась у входной двери. Тонкие пальцы побежали по воздуху, словно играя на воображаемом пианино. Солнцезащитных очков сегодня нет… но, на самом деле, лучше бы они были. Честное слово. Пьяные мысли о чужой симпатичности закрепились пронзающим взглядом. Его движения были обрывистыми, как если бы в это время разум гостя был занят вождением по скалистой местности, а не выбором кушанья. Одна из отдельно существующих рук потянулась к утке под соусом сацебели. Она вкусная на жирненькую десяточку, именно это блюдо мама просила Сокджина готовить во время встречи гостей. Прекрасное, но… Острое. Настолько, что у неподготовленных слезы у уголков глаз скатываются. Его, Сокджина, стоящего за мармитами, так и подмывает промолчать. В конце концов, он диетологом не нанимался, но язык самовольно лезет наружу со своей жаждой справедливости. — Оно острое, лучше возьмите это, — он указал на бефстроганов. Подавленность парня, потянувшегося к мясу, потянула его на полу-полноценный разговор. — Обычно сюда приходят люди уже потерявшие всякую надежду. Вы на такого не похожи. У нас есть номера социальной службы, если хотите… — Я не желаю объясняться, по какой причине здесь оказался, — он тряхнул челкой, снова пытаясь скрыть взгляд. Надо полагать, жалел, что не надел очки. — Я считаю это оскорбительным. — С каких пор проявление заботы — очередной способ оскорбления? Избалованные вы, во всем видите на что обидеться. — Неужели правилом этого заведения является оправдываться перед получением своей порции? Никто ещё не звал Ким-чхи заведением; тошниловкой, мусоркой, помойкой, бомжатником… Да чем угодно, но никак не заведением. Может, ещё немного — и можно расчитывать на звезду Мишлен. — Прошу простить меня за навязчивость, — поморщился Сокджин, — ваше величество. Какое-то время гость рассматривал гарниры, но думал, казалось, совсем о другом. В глазах пробежало видимое сожаление, а еще, вероятно, осознание того, что это единственное место, где ему готовы помочь. Он выдохнул и уже многим спокойнее произнёс: — Сложились некоторые обстоятельства. Зовите меня просто Тэхен, пожалуйста. Без всяких пошлостей. Вас как зовут? — Ким Сокджин. Как-то неловко улыбаясь, Тэхен ушел к излюбленному месту у окна. День медленно перетекал из точки «Утро» в точку «Вечер». Тэхен же медленно перетекал из сидячего положения в полусидячие, и наоборот. Сокджином в последнее время манипулировала лишь пустота за алым принтом на фартучке. Она тянула его к другим, чтобы подпитываться энергией, присматривая у кого желе повкуснее. Она же и управляла его руками, подключая к питанию немолодую, но по-прежнему исправную кофемашину, она, не Ким (ни в коем случае), заполняла барабан поджаренными зернами, как затем после нескольких мучительных раундов перемалывания заполнила и кружку ароматным капучино. — Кофе соспесо, — Шеф тихонечко, с легким позвякиванием поставил перед Тэхеном кружку. Кофе соспесо или «подвешенный» кофе — то, с чего начиналась благотворительность. Итальянские бездомные пытали удачу в кафешках Неаполя, чашка за чашкой перекочевывая по всему миру. Прямиком в заботливые руки Ким Сокджина. — И держите свои вещи при себе, — он указал на брошенную у двери сумку. — Люди здесь неплохие, но иногда случаются сюрпризы. Сокджин развернулся и тихими шагами побрел прочь, но краем глаза все же заметил румянец на щеках загадочного гостя. За это местного шеф-повара и любят: за столь добрую, почти сердобольную пустоту в груди. Наступала ночь, сменяя не одну вереницу посетителей. Они разнохарактерными пятнышками смазывались вокруг неподвижной фигуры Тэхена, тот искал что-то в пределах своего сотового, но с места не вставал вовсе, как если бы был к нему прибит. Ближе к девяти окна потемнели, демонстрируя вид на светящийся, но по-прежнему побитый городской рынок. Тэхен все сидел, оставшись среди столиков совсем один. Веянием сообщений от Джунко уже успел смотаться и Хосок. Сокджин, хоть и не привлекая к себе особого внимания, но намеренно бросил взгляд на часы: — Мы закрываемся. Тэхен пробежался глазами по столу, как будто выискивая что-то конкретное на узорчатой скатерти. Он спешно застегнул на себе пиджак, не совсем ясно зачем и медленно поднялся со стула: — Да… я, да. — Идти некуда? — прямо спросил Сокджин, никак не стараясь казаться учтивым. Он стоял за пустыми уже емкостями для еды и протирал скрипучие стаканы. — Поверьте, вы не первый здесь, кто подвержен этой проблеме. — И у вас для каждого имеется универсальное решение? — Индивидуальное разве что. — И что мне делать по вашему? — застыл Тэхен. — Впрочем, можете не отвечать. Я знаю, что вы думаете: «Иди и помирись со своими богатыми родителями, мальчик», не так, ли? — Очень близко, но я так понимаю, что это не ваш случай. — Да, к сожалению, не мой. — Мы с братом снимаем квартиру в этом жилом комплексе, — Ким зачем-то приподнял один из стаканов к потолку. — Могу предоставить вам комнату. — Мне нечем платить. — Будете помогать нам здесь. — Я не умею готовить. Сокджин несдержанно фыркнул, как если бы ему рассказали забавную шутку: — А кто сказал, что я пущу вас на свою кухню? Он указал на табличку у входа в уборную. Тэхен проследил за направлением чужой ладони и остановился на указанной надписи. Та, хитро улыбаясь, гласила: «Требуется уборщик». — Вашу? — спросил Тэхен, судя по всему, такому предложению не смущённый. — Я думал, это государственное учреждение. Сокджин сложил в несколько раз кухонную тряпку, убрав ее к краю столешницы, что означало окончание рабочего дня, и грустно улыбнулся: — Иногда во всем случаются исключения.

❁

Квартира выглядела даже проще, чем можно было бы представить себе жильё над благотворительным кафе в районе городского рынка. Длинный, но безжалостно узкий коридор ответвлялся двумя небольшими, размером с кабинет среднестатистического стоматолога спальнями и одной гостиной. Между ними просилась уборная и такая же небольшая кухня напротив. Сокджин вошел в спальню Сокджуна, которого дома, разумеется, не было и осмотрев ту, впустил за собой Тэхена. — В этой квартире, в принципе, есть все удобства, — Ким указал на постель, где время от времени спал брат, — но можешь обращаться ко мне или к Хосоку… он под утро приходит, но лучше ко мне. Его часто нет дома и вообще он человек ленивый. Запасное белье на нижней полке трюмо. — Принято. — Тэхена не удивила фамильярность, он тихонечко разместил на комоде свою сумку и робко осваивался в четырех стенах. Пробежавшись глазами по помещению уже, наверное, в пятый раз, он снова кивнул. Складывалось впечатление, что у человека явные проблемы со словом «Спасибо». — И еще, — произнёс Сокджин уже в дверном проеме. Тэхен оторвался от разгребания вещей из сумки. — Мне нужны твои документы, если такие с собой имеются. — Да, конечно.

❁

Обычно не страдающий от бессонницы Сокджин все не может словить подходящий сон. Он переворачивается с одного бока на другой, как выброшенный перед рыбной ловлей из банки червяк. Конец лета разгуливает за окном с его нескончаемыми радостными возгласами, смехом и ревом мотоциклов. Свет ярких фар поочередно освещает комнату с ее непреодолимой простотой. Сокджин не знает: в какой стадии «пойдёт» он застрял. Может, временное. Может, перманентное. Лежа вот так в постели, скрестив руки на животе и буравя несчастный потолок, казалось, что он приклеился и застрял, будучи еще столь молодым. Он не успел опомниться, как жизнь его вышла в прокат под лозунгом: «Поживем — увидим». На что там смотреть остается неясным. В соседней спальне, прямиком за восточной стеной, надо полагать, давно спит Тэхен. Некий Тэхен. Неизведанная душа и очень вкусное на вид желе. Даже нет, не так. Крем-брюле с толикой карамели. В кухне двумя этажами ниже плиты и сковородки ждут очередного дня, чтобы пылко друг с другом сойтись, а на крючке у двери — фартук с алым сердцем на груди. К чему только сгорела та треклятая яичница?