Рамён для души

Завтрак — самый важный приём пищи за день, так скажет любой гуру питания, фитнес тренер и лайф-стайл блогер. Черт возьми, Сокджин не успевает за появлением подобных профессий, но он, определенно, с ними согласен. «Ты — то что ты ешь» распространяется именно на утреннюю атаку калорий. Однако соглашаться — это, пожалуй, лишь полдела и потому Сокджин обычно обходится тостами; двумя сердитыми хрустящими ломтиками простенького хлеба и черным чаем малоизвестной марки. Он бросает в кипяток одинокий чайный пакетик и, посматривая бессмысленные утренние программы, наслаждается дзеном аскетического образа жизни. Пока он миролюбиво жует хлеб с маслом во всем мире идут ожесточенные споры касательно важности завтрака. Пока одни готовы вгрызться в чужую глотку за свою правду, а ученые и вовсе проводят провальные эксперименты, заставляя людей голодать и есть пищевой мусор, он топит пакетик чая в чашке. Он — словно игла циркуля, что находится в самом центре круга, но вместе с тем никакого отношения не имеет к происходящему. Как режиссеры и кинокритики. Одни делают, а вторые лишь чешут языками. Черт, критики, оценщики, ревизоры… Сокджин их искренне не переносит. Когда на завтрак оставался Чимин, Сокджин старался его удивить: вереницу вафель сменяли непоколебимые горы оладий, а те — воздушные подушечки сырников в сладко-сливочном соусе. В один из таких завтраков они разошлись. — Сокджин. — Ау? — Сокджин… ну, же. Послушай меня. Я ухожу. — Поешь и пойдёшь. — Нет… да отложи венчик. Вообще ухожу. Я просто устал, наверное. Это однообразие мне надоело. Завтракали они тогда в полной, почти гробовой тишине. И яичница в то утро, надо заметить, тоже крайне пророчески обуглилась. Сейчас же Сокджин борется с желанием вскипятить воду, закинуть две дольки заранее нарезанного хлеба из супермаркета в безжалостный тостер и бездумно откинуться на спинку стула. В конце концов, тостерный хлеб, готовая смесь для кексов и лапша быстрого приготовления — целая культура потребления развитого общества. Но Тэхен… Тэхен ведь — его высочество принц, принцу полагается королевский завтрак. А Сокджин — его превосходство шеф; всемогущий кулинар, тоже время от времени нуждающийся в признании; который, более того, должен завтракать как полагается, а не грызть подгорелую корку, запивая канцерогены ароматизированным кипятком. Бредовее этого разве что критики. Ким подходит к небольшому холодильнику вида Сайд-ба-сайд и, делая глубокий вдох, принимается за свое творчество. Фаворитка одного из Людовиков (какого именно Сокджин, справедливо отметить, не помнит; их было слишком много для его серо-розового желе, но может предположить, что пятнадцатого) придумала множество блюд, которые перекочевали к нам, простым невеждам, и были названы в её честь — Помпадур. Сокджин обожает этот эгоцентризм. Может, когда-нибудь он сможет составить умопомрачительное блюдо и назвать то своим именем. Впрочем, стоило согласиться, что поедание «Сокджина» звучит слегка, совсем немножечко так незаконно. Короли завтракали как не в себя, могли себе позволить. На завтрак, довольно потянувшись, король съедал баранью котлету, жареного каплуна, окорок из Вестфалии, яйца с флердоранжевой водой и шампанское. Но ни Сокджин, ни Тэхен такой стол не осилят. Даже Хосок бы не смог, а у того ведь зверский аппетит и крепкий желудок. Остаются гренки. За полгода на этой небольшой кухне он может ощущать себя уверенным настолько, что, казалось, завяжи ему глаза, он бы ловко разобрал где и что находится. Свежий, почти душистый батон белого хлеба делится на равные дольки, крошась на деревянную доску. Самый лучший выбор для гренок — бриошь; мягкий сладкий хлеб, тающий во рту, как тает нежная сахарная вата. Ингредиенты: сливки, яйца, сахар, соль, ванилин и корица собраны в жидкую совокупность. Секрет его гренок заключается именно в тридцатипроцентных сливках и сухом стручке ванилина. Когда он цепляет пропитавшиеся ломтики хлеба из миски и переносит их на сковороду, то за дольками тянутся тоненькие желтые струйки; одна за другой, как паутинки. Позади послышался лёгкий треск древесины; то ли в полу, то ли в дверном проеме, и повар, сжимая в руке сковороду, обернулся. Тэхен, изящно сложив руки перед собой, рассматривал яичную скорлупу в картонном лотке, хлебные крошки на поверхности столешницы и немного — Сокджина. Взгляд бежит вверх и цепляется за длинные волосы старшего, за его ещё совсем немного сонный взгляд, за аккуратный лоснящийся нос, и спускается к пухлым от природы губам. — Я могу рассчитывать на завтрак? — спрашивает он у этих губ, но быстро спохватывается. Сокджин отворачивается, пробует первую гренку, слегка не пропекшуюся в сердцевине: — Зависит от твоего поведения. Тэхен фыркнул. Есть что-то приятное в легких невесомых «хмыках», они добродушные и понимающие, как бы говорят: «Это было неплохо». Новый сосед, ведомый мягкими шагами домашних тапочек, оказался совсем рядом: — Тебе помочь? Где посуда? Какое-то время они безмолвно накрывали на стол, от сковороды поднимался пар, а в коридоре — звуки проснувшегося наконец Хосока. Тэхен держал себя в руках, но Сокджин все равно подметил кивающую в предвкушении голову. Он выглядел совсем как игрушка болванчик, которую устанавливают у лобового стекла в салон автомобиля. Тарелочки, чашечки и прочие предметы уменьшительно-ласкательного характера разбежались по краям стола, освобождая место для полной тарелки горячих, сочных гренок. Длинные пальцы Тэхена, не желая более томиться в ожидании, подцепили одну из них за подостывший край. Как оказалось, когда он, Тэхен, ел, то щеки его надувались, словно у напихавшего в пасть запасы хомяка. Думалось, за ними прятались два мячика для пинг-понга, а губы выпячивались уточкой. Как это зрелище умудрялось казаться и сексуальным, и милым одновременно, Сокджин понять не мог, хоть тресни. Он уже совсем немного подтаял, как парень вернул его в суровую реальность: — Сахара маловато. Кружка в его руках дрогнула. У Сокджина все в пропорциях «Превосходно» к «Непревзойдённо». Отсутствие сахара — не самая катастрофическая вещь, с которой ему приходилось сталкиваться, но слышать это от Тэхена — тоже самое, что слышать «Ты прогорел!»… во всех смыслах. — Его там достаточно. — Не хватает, — пожал плечами тот. — Вот так, — вскочил Сокджин, беря курс к плите, — спасай его от безжалостных улиц, готовь завтрак королевских содержанок, а ему сахара мало, подумать только… Сокджин вынимает сахарницу, откручивает от нее колпачок и вываливает в смесь под тихое Тэхеново «Оу» ее содержимое. Он, готов поклясться, никогда не жарил гренки столь агрессивно. Тэхен подпирал голову кулачком и смотрел на сковороду, как смотрят на пытающихся драться пушистых котят. Сокджин зовет это просто — лыба! Эта же лыба безотрывно следила, за появлением на столе новой порции гренок. — Нет, подожди, — попросил Сокджин, вспомнив о своих запасах. Он настырно полез в лабиринты бренчащих баночек с джемом, вареньем и конфитюром, и вынул инжирное варенье, ждавшее, надо полагать, именно этого случая. Гора безбожно, почти непосильно сладких гренок стыла в тарелке и утопала под слоем приторного сиропа. От одного вида на Тэхенову тарелку сводило зубы и тот это, разумеется, понимал. Как понимал и то, что сейчас смотрит на настоящий ужас диабетика, если не на билет на тот свет. Его губы искривились в подобии наслаждения и принялись уплетать один за другим кусочки специфичного завтрака. — Что, как? — спросил Сокджин, приподняв одну бровь; что-то ему подсказывало, что Тэхен не из тех, кто признаёт свои слабости. — Самое то, — в подтверждение тому ответил он. — Самое то? Тэхен почти давился, но уступать не собирался: — Самое то! Кажется, они оба с характером. Он принялся высасывать свой чай из кружки, как если бы страдал от жажды последние несколько часов. Надо полагать, колкая приторность в горле застряла и не желала теперь сдвигаться с места. Не зря ведь сахар зовут белой смертью. — Ладно, не ешь больше, — Сокджин отодвинул от Тэхена тарелку. — Продукты перевели только. — Чего у вас тут? — Хосок материализовался у входа в кухню и, стирая с лица остатки строптивого сна, постепенно осознавал, что ничего не осознаёт. — Я думал, ты с Сокджуном, — он смотрел на Тэхена с некой опаской, притягивая опустившиеся руки ближе к туловищу. — Ким Тэхен, — Тэхен, как ни странно, протянул руку. Несколько секунд Хосок внимательно осматривал нового соседа, старого соседа и хаос на столе, который Сокджин обычно не приемлет (да и он открыл баночку своего любимого варенья, а это о чем-то все-таки говорит), и протянул руку к новому сожителю. — Очередной Ким на мою голову, — произнёс он уже мягко, заметно расслабившись. — Чон Хосок. Хосок ел гренки, спросонья наверное даже не замечая насколько они сладкие. Дело привычки, такое же, как поедание острой пищи: — И какими судьбами ты к нам присоединился, Ким Тэхен? Сокджин решил обойтись известными фактами: — Тэхен теперь работает у нас. На что Хосок радостно хлопнул себя по лбу, словно с него сняли непосильную ответственность. Он сделал довольный глоток чая — тоже черного, и тоже без молока и сахара, и широко улыбнулся Ким Тэхену: — Я так рад, что теперь эта должность переходит тебе. Эти туалеты кто-то должен был отдраить! Тэхен натянул подобие довольной улыбки, как натягивают неподходящую по размеру одежду, и, поднимая большой палец вверх, выдавил из-за зубов: — Жду не дождусь.

❁

Тэхен с шваброй выглядит, мягко говоря, своеобразно. Есть в его образе что-то нелогичное, не поддающееся объяснению. Словно к сгенерированному главному персонажу в игре приделали руки-щупальца, а на голову водрузили ведро с грязной водой. Но Тэхен управлялся с этим плебейским набором чистящих средств достаточно умело и без сжимающегося на лице отвращения; так, будто делал это каждые два дня с гибким графиком работы. — Ты где всему этому научился? — спрашивает Сокджин, не скрывая намеренной иронии. — Для этого есть специализированные заведения? — разносилось по кухне низким голосом парня, смешиваясь с двигающимся по кафелю ведром с водой. — У тебя привычка такая: вопросами на вопрос отвечать? — Тебя это смущает? — Теряется, как бы сказать помягче… — Сокджин демонстративно почесал подбородок, делая вид, что ищет в кусочках мяса подходящие слова, — смысл общения, — он протер столешницу и боковым зрением заметил: Тэхен не работает; правильнее было бы даже сказать: Тэхен намеренно не работает, чтобы нагло рассматривать шефа. — Что такое? — Ничего, — парень разместил ладони на верхушке швабры, а поверх — свою кудрявую голову. На нем были домашние штаны Сокджуна. — Мне нравится наблюдать за людьми, которым приносит удовольствие их работа. Это как смотреть на любящих родителей или… не знаю, на детей только-только дорвавшихся до развлечения: немного печально и даже завидно, но приятно. — Печально? — Сокджин снова протер белоснежную столешницу. — Что, нет в этом мире ничего, приносящего тебе удовольствие? — Не знаю, — снова пожал он плечами. Было ясно, что на этом поток искренностей с его стороны окончен; внезапно всколыхнув и незаметно превратившись в ничто. Тряпка на конце швабры еще долго возилась по полу, жалобно поскуливая. Рубленная говядина тушилась в казанке. Некоторые посетители заглядывали и так же незаметно уходили. Часы робко намекали работникам Ким-чхи, что пора и им отобедать. После завтрака и недолгого времени на променад подавался обед, который назывался «ле гранд кувер» — парадный обед. Все собирались посмотреть, как король ест за все королевство, пока его подданые голодают. На первое подавались: суп из лягушачьих лапок, огуречный суп, суп с мидиями, дынный суп, куропатки под соусом бешамель, жареный цыпленок, речные раки и целая гора яиц. Как только одно блюдо исчезало со стола, тут же появлялось следующее. Затем шло второе: жареная баранина, ростбиф с чесночным соусом, салат из цикория, салат из артишока, салат из апельсинов и гранатов. — Что готовишь? — спросил Тэхен, закончив с уборкой. — Жаркое с кабачками. Мясо уже готово, осталось добавить овощи, и поедим. — Можно я тоже попробую? Сокджин посмотрел на Тэхена: зеленый совсем, вряд ли когда-нибудь макароны отваривал, но готовый и заряженный; оставалось только встать по команде «Смирно!». — Мыть руки, — приказал шеф, — как в операционной. Вот, надень, — он снял свой фартук, передавая алое сердце новому помощнику, и на секунду увидел в нем ребенка, только-только дорвавшегося до развлечения. Кабачок лежал на доске без особого интереса в происходящем, его сейчас будут резать, а ему хоть бы хны. Тэхен вооружился одним из ножей с магнитного держателя и, крепко схватившись за плод, как если бы душил его, принялся криво кромсать. Сокджин смотрел на косые дольки с почти физической болью. — Его надо резать наискось, отрезав края, — посоветовал шеф, поднеся руку к разогревающемуся подсолнечному маслу на сковороде. — Так кольца получаются одинаковыми… в твоем случае, наверное, почти одинаковыми. Из зала послышался голос Хосока: — Шеф, я отлучусь на полчасика? Мама на обед зовет, там какие-то родственники из Куанджу приехали. Справитесь без меня? — он заглянул на кухню и, протягивая ключи от входной двери Сокджину, указал на безлюдье зала. — Кухня не сгорит? — Иди уже, — Сокджин закинул ключи в карман фартука и спиной ощутил вероятность опасности у плиты. Он резко развернулся к Тэхену. — Не в сковороду! — предвидел он достаточно громко, замечая оставленный без внимания казанок. Только Сокджин не успел. Все произошло в один хлопок входной двери, через которую ушел Хосок. Капли воды с ладоней Тэхена летели вниз, словно при замедленной съемке. Выдержка, так это называется. Но парню выдержки однозначно не хватило: — Бэ-эля! — заорал он, отлетая на несколько шагов назад. Яростные капли запрыгали над плитой, разлетаясь далеко за ее пределы. Тэхен всё орал, выкрикивая все знакомые ему ругательства. В ход шло все, что попадалось под руку: полотенца, черпаки, дуршлаги. Неизвестно, что еще могло полететь в сторону очага, если бы не Сокджин, вернувшийся с варежкой и отодвинувший фонтан из раскаленного масла. — Масло для пирожков нагревалось, — выдохнул шеф, указывая на полотенце, под которым ждали своей очереди пирожки с капустой. Тэхен не на шутку обжегся. Только вот, скорее, в переносном смысле — о свое желание стать великим мастером кулинарии. Руки в кистях местами покрылись недовольными случившимся крапинками. После промывания Сокджин завел Тэхена за стойку в зале, приказывая ожидать на стуле, и принялся рыться в беспорядке местной аптечки. Помощник шефа смирно сидел, удерживая руки в невесомости, и позволял проводить с ним любые манипуляции. Столь послушный и раздосадованный вид младшего Сокджина отчего-то разнежил, он присел перед тем, принявшись дуть на крохотную россыпь ожогов, как дуют маленьким детям на поцарапанные коленки. Совсем не помогало, но очень захотелось. — А с кожей что? — Тэхен с ужасом смотрел на сползающую, как у ящериц, с ладоней кожу. — Сокджин… — Так ты ведь после кабачков руки не помыл. В них что-то вроде натурального пилинга. — Я теперь как модифицированный урод-антагонист из дурацких супрегеройских фильмов. — Если бы они так выглядели… Он уже собирался произнести: «Все бы, вероятно, перешли на сторону зла», так и погасшее под гнетом дверного колокольчика, как послышались шуршание пакета и уверенные удары каблучков о кафельный пол, явно не подходящие этому месту. Сокджин приподнялся, чтобы заметить приближающегося к стойке Пак Чимина. — Чимин? Пак прижимал к груди шуршащий, требующий к себе не меньшего внимания пакет. — Не забыл, это хорошо, — он глянул на Тэхена, как глядят на нелюбимые продукты. — Мне надо отдать детали для хлебопечи Хосоку. — Его нет, — грубо ответил Тэхен… Тот самый Тэхен буквально пару суток назад стоявший в том самом месте, которое теперь скрипело под давлением Чиминовых каблуков; смотревший на Сокджина сквозь свою пелену надменности. — Я всего лишь исполняю просьбу. Все заняты, — Чимин убрал со лба челку, явно не зная чем занять и ныне опустевшие ладони. — Штат растет, я смотрю, — говорил он с фартуком на груди Тэхена, но обращался к Сокджину. — Прогресс — дело такое, — заметил тот, убирая упаковки от пластырей и использованную медицинскую вату. Чимин кивнул напоследок, оглядев Ким-чхи, в который не имел привычки заходить — не нравилось, а затем снова на фартук, и вышел. Дверь за ним тихо прозвенела и умолкла, а в окне еще какое-то время был виден его удаляющийся силуэт. Отчего-то эта сцена принесла Сокджину удовольствие, хоть столь низкосортные развлечения и не для него. Ему вдруг стало многим легче, как если бы с одного из плеч скинули огромный угловатый булыжник. Он тоже движется, тоже куда-то направляется. Сам ведь сказал: «Прогресс». Даже если самому себе он может это доказать только посредством тех, кто в него не верил. — Бывший? — Тэхен смотрел на пакет. Сокджин раздумывал стоит ли раскрывать вектор своих сексуальных предпочтений, но выбора у него все равно не было. Так или иначе все тайное становится явным. — Столь очевидно? Впрочем, спрашивать, как он догадался, было бессмысленно. Иногда мы, люди, бываем до ужаса очевидны в своей неосознанности. Зазвонил сотовый. С другого конца, которым, как показалось Сокджину, являлся фитнес клуб, послышался слегка запыхавшийся голос брата. — Отец позвал сегодня на ужин, ты как, в деле? — еле произносил брат, борясь с одышкой — Хотя, нет, не отвечай. У тебя нет выбора. Дело важное, говорит, гостей будет до жопы. Приходи с Хосоком. — А Хосок там зачем? — Ты против Хосока? Главное, чтобы он не притащил Джунко, та Миён, она Чонгука, а тот… — Да-да, не продолжай, — Сокджин потер переносицу и сухо попрощался. Только, положив трубку и посмотрев на Тэхена, любопытно разглядывающего принесённый Чимином пакет, он понял, что вопрос заданный тем после ухода Пака означал для них нечто иное, куда большее, чем банальный обмен фактами. — Тэхен… — позвал он. — Мхм? — Не хочешь завтра сходить на выставку? Приехали картины Юстины… одной польской художницы. — Юстины Копаня? — Тэхен оторвался от пакета (на самом деле не особо интригующего) и смотрел теперь только на Сокджина. — Именно. Так что… — шеф оробел, как школьник перед осенним балом, — у меня два билета оказалось. Тэхен вдруг хитро улыбнулся, в глазах блеснула хитринка: — Посмотрим на твоё поведение. Пришла очередь Сокджина улыбчиво «хмыкать».

❁

Они закрылись раньше обычного, не забыв сложить у раковины тряпку. Ближе к шести Хосок вернулся и убедил коллег, что Тэхен должен идти с ними. — Куда? — спросил тот, с сомнением поглядывая на закинутую ему на плечи Хосокову руку. Бедный Тэхен он, кажется, стал жертвой чужой экстраверсии. — Увидишь. Разоденься, как ты это умеешь, и пойдём. Отнесись к этому как к первому корпоративу. Чону явно приносило удовольствие, что нашёлся в их сомнительном коллективе кто-то младше возрастом. Ближе к семи Сокджин вынул из шкафа зачехленный в кофру парадный костюм с изящным вельветовым галстуком-бабочкой. Он, признаться, долго не решался этот черный английский костюм надеть. Ближе к семи тридцати Тэхен зашел к нему с просьбой выбрать между легкой рубашкой и нежно-бежевым свитером. Сокджин откровенно не разбирается в гардеробе, не в силах подобрать сочетающиеся единицы одежды в комплекты. Есть в этом что-то разумеется очень близкое к осознанному приготовлению блюда, но одежда не имеет характерных запахов и на вкус откровенно… не очень. — Мне кажется, — вдруг произнес Тэхен, наткнувшись на неожиданно похорошевшего Сокджина, — а ты очень даже неплохо выглядишь. Никогда бы не подумал, что ты повар. — Комплименты — это не твое, я смотрю, — заметил повар, подправляя манжеты. — Твое, значит? — В руках парня на легком сквозняке развевались вещи. — Рубашка будет смотреться исключительно красиво, — Сокджин головой указал на свой выбор. — Изысканно подчеркивает твой цепляющий взгляд. Чужие руки медленно опустились, края одежды почти коснулись пола. — Я растаял, — прокомментировал Тэхен подчеркнуто бесцветно, разворачиваясь к выходу. Ближе к восьми, заказав такси, они отправились на ужин. Очень даже неплохо выглядящий Сокджин-никогда-бы-не-подумал-что-повар, исключительно красивый Тэхен и… просто жизнерадостный Чон Хосок.

❁

Такси плыло по гладкому асфальту, словно скользящая по льду шайба, ловя в отражении окон дорогостоящий Апкучжон Родео. Когда они плавно остановились у ресторана, Сокджун уже стоял чуть поодаль от статуи-репродукции Пьеты Микеланджело, украшавшей вход в здание. Не скрывая раздражённости, он показывал брату на свои винтажные часы Картье, надо полагать, намекая на то, что уже прилично заждался. По крайней мере, для хвастовства время было неподходящее. Исполинские двери из красного дерева бесшумно отворились, словно вовсе не имели такого свойства, как звуковое сопровождение. Основной зал был размером с, по меньшей мере, поле для игры в теннис; тут и там поблескивали ювелирные изделия и фарфоровая посуда. Стоило Тэхену с Сокджином присоединится к мероприятию, как присутствующие фраки и костюмы с особой экспрессией принялись здороваться с братьями Ким; обгоняя друг друга, они рьяно протягивали руки для рукопожатия: — Сокджун-щи, Сокджин-щи, как же непростительно давно мы с вами виделись! — Не говорите, — ответил брат. Тэхен, не ожидавший оказаться в эпицентре повышенного внимания, смотрел так, словно обнаружил, что все последние дни общался с местным божеством, а ему совсем никто не рассказал. Было очевидно: никто не будет их, Кимов, представлять гостям, ведь они в таковом не и нуждались вовсе. — Пройдемте, — предложил кто-то из толпы. Рестораны в стиле фьюжн — это всегда диковинные декорации, где японские тории, возвышаясь над посетителями, плавно перетекают в итальянские рипиано с винным уксусом и паштетом на трюфельном масле; это сашими под тонким слоем соуса унаги и медальоны в собственном соку. Без учета того, что кухня, как философия блюд, в Кимовом ресторане до ужаса милипизд… молекулярная. Это Сокджина расстраивало в отдельной, неподвластной полноценному объяснению, степени. Все эти супы в виде спагетти и ягодный лимонад в виде икринок пришли в их обитель относительно недавно, но успели засесть Киму глубоко в печенки. Отец Сокджина — человек легкий на подъем и крайне тяжелый на спуск. Он разговаривал с гостями, то и дело подправляя массивные золотые кольца на безымянном, указательном и мизинце. Надо полагать, распухшие пальцы уже в них не вмещались. — Джин-а, — поприветствовал он сына, не используя стандартных «Привет» или «Как дела?», он таковые всегда считал наскучившими и избитыми. Кто их так побил, он так и не уточнял. — Чего ты такой нахмуренный? — меж лопаток Сокджина разместилась отцовская ладонь, — расправься и расслабься. — Расправлен и расслаблен, как скат на массаже. — Остроумно, — похвалил отец, его щеки порозовели еще сильнее, хотя казалось бы куда еще. Тэхен переводил взгляд с отца на сына, замечая безмерную уйму отличий, но продолжал улыбаться; как-то… квадратно. — Ким Тэхен, — не желая говорить об осанке, представил он Тэхена отцу, — с недавних пор работает с нами. — Тоже повар? — Сегодня попробовал, но попытки ограничились беспорядочными ожогами, — дружелюбно лепетал Тэхен так, словно перебрасываться лестными беседами было для него делом привычным. Либо так оно и было, либо от Хосока заразился. — Может, наступит день и ваш сын передаст мне свои знания. — Он слишком жаден на этот счет, — улыбнулся отец Тэхену. — Мы пройдем туда, — указал Сокджин на один из дальних столиков, на самом деле просто, чтобы свести к минимуму обсуждение собственной персоны. За столом с ними сидел излишне сухой для своего возраста и положения мужчина. Он что-то яро говорил женщине справа от него о набожниках и религии, та, казалось, была вовсе не заинтересована, но продолжала соглашаться, как на автопилоте. Они совсем не обращали внимания на Сокджина и Тэхена, что, как ни странно, успокаивало. В руках Тэхена переливалось кольцо, стягивающее молочного оттенка махровую салфетку — ошибори. Оно ловило обилие света и возвращало обратно, прямиком на лицо своего временного хозяина. — В чем тогда смысл Ким-чхи? — задумчиво спросил он. — Решили попробовать себя в роли филантропов? На тарелке Сокджина лежала такая же конструкция из кольца и салфетки, которую, как он знает, нужно собирать от нижнего левого края к верхнему правому. Из широких полей столового украшения на него смотрело его же отражение. — Благотворительность. — Благотворительность… — повторил Тэхен, передразнивая. — А если серьезно? Серьезно говорить не хотелось: мероприятие в самом разгаре, играет приятная музыка; не считая несъедобной кухни, были вкусные брускетты с лососем, а рядышком сидел человек умопомрачительной внешности. Хотелось дурачиться: шутить и смеяться. Только этот самый человек ждал ответа. — Сделка… между нами, — Сокджин неопределенно указал в сторону, где сидел брат и его друзья. Хосок сидел в компании японских сомелье, — и отцом. — Ага, так намного понятнее, спасибо. — Могу предположить, что отец всю жизнь страдал от незакрытых гештальтов, — Сокджин протер руки о свою ошибори. — Ему казалось, что, отдав нам свой ресторан, избалует донельзя. Руководствуясь советом своего психотерапевта, он решил провести что-то вроде, даже не знаю, как это назвать… испытательного срока? Мы могли открыть и простую кофейню, навариться на хипстерах, но Сокджун решил подлизаться плотнее и при поддержке фонда отца открыл «Ким-чхи». — Вот почему «Ким» и «Чхи» через дефис, — продемонстрировал свои дедуктивные навыки Тэхен. — И что… все это станет твоим? — Сокджуна формально. Но… да, я буду заправлять кухней. — Это же здорово. — Наверное, — произнес Сокджин, как произносят «Я так не думаю». — Наверное? — У меня свои планы. — Ты готов отказаться от всего этого? Сокджин не ответил. Хватит серьёзностей. Исчерпал. Отец в центре зала важно размахивал руками, кого-то кому-то представляя. Сокджун был куда более искушенным, чем младший брат, и потому, уподобляясь господину Киму, широко лыбился и кивал головой. Кому и зачем он кивал разглядеть было трудно. Его способность адаптироваться в такой среде Сокджина всегда откровенно поражала. Подошел официант, демонстрируя Сокджину и Тэхену массивный полукруг сыра бофор, как показывал бы фото своего любимого сына. Шеф кивнул, и на принесенные другим официантом не совсем понятные квадратики упали по два тоненьких, как копировальная бумага, ломтика сыра. Казалось, они просто жадничают, но парни лишь благодарно кивнули. Обслуживающий персонал испарился в воздухе так же, как и появился. Тэхен потыкал в строение, сомневаясь в его съедобности и не в силах определить что лежит перед ним в тарелке, все же решился попробовать. — Как тебе? — спросил Сокджин, не без улыбки рассматривая чужой задумчивый вид. — Вообще не понимал сути молекулярной кухни, это же издевательство: ты приходишь в ресторан, а они кладут перед тобой пенку со вкусом селедки, и сиди понимай, что это значит. — По статистике каждый второй после такого молекулярного ужина идет отжираться в Макдоналдс. — Вот их я как раз понимаю. — Вся философия заключается в культуре «Попробовать и почувствовать», а не набить живот, — Сокджин устало откинулся на спинку стула (о чем мечтал с самого утра). — Молекулярная кухня — это кухня структур; она об ощущении на языке. Но, на самом деле, Сокджин ведь тоже не понимает. Его всегда учили: «Шеф-повар молекулярной кухни способен заключить жидкость в сферу, превратить мороженое в пудру, соединить множество ингредиентов в однородное желе». А он даже свое собрать не может. Может, всему виной — уход Чимина или сам Ким Тэхен, который в этом оскомину набившем интерьере, среди восхваления пенки из селёдки — словно глоток прохладительного свежевыжатого сока. В таком случае, Сокджин страдает от жажды. Кима уносит мыслями в мир сплошных ощущений, далеких от молекулярной кухни, гастрономии и даже их стягивающих дорогих костюмов; особенно от них — в первую очередь. — В этом есть некий смысл, — кивнул Тэхен, дёргая один из пластырей. Стоило, пожалуй, их снять. В любом случае, ожоги под ними были лишь пародией на серьёзные увечья. Сокджин даже успел позабыть, о чем они говорили. На сцену вышел лайв бэнд и робко представился. По залу побежали легкие аплодисменты. — Чего сам не ешь? — Тэхен снова полез препарировать еду. — Разве ты не должен с напыщенным лицом смаковать каждое блюдо и деловито подтирать края губ салфеткой со словами: «Чувствую нотки ревеня». — Я их с детства не переношу, эти карликовое порции. У еды должен быть аромат — яркий и устойчивый, чтобы по одному лишь запаху можно было определить какое перед тобой блюдо, — шеф посмотрел на соседей, активно делающих вид, что пришли в восторг от поданных молекул и листочков сыра поверх. — Для меня суть еды в том, чтобы ее можно было разделить. С кем-то или нет остаётся не уточнённым. В конце концов, разделить — уже хорошо. Попробуй подели местные порции — останется два атома. — Вот это вроде ничего, — Тэхен зачерпнул какой-то до ужаса крохотный кусочек рыбы, — попробуешь? — Давай. К губам подлетела чужая вилочка, совсем как диковинный самолетик. Во рту какие-то там структуры смешивались с какими-то там ощущениями, а Сокджин все смотрел на Тэхена, внимательно разглядывая его никак не проступающую реакцию. В ушах снова тихо загудело, но уже далеко не от алкоголя и, тем более, не от рыбы. — Что, пойдем потом в Мак? — спросил он первое, что пришло на ум. — Давай, вообще, сбежим. — Прямо сейчас? — Тэхен опустил вилку на стол. — Прямо сейчас. — Твой отец ведь хотел что-то сказать… Сокджин пожал плечами, прямо высказывая свое на этот счет безразличие. Тэхен, сжимая в руках салфетку, оглядел зал. Казалось, предложение Сокджина для него было сродни вселенскому бунту — чем-то нелегальным и будоражащим выдрессированный разум. Бросив заинтригованный взгляд на разноплановые пенки в своей тарелке, он кивнул с робостью: — Давай.