Рамён для души

             Каждая кухня — это отдельное государство со своими законами. На каждой отдельной кухне имеется своя ужасающе пахнущая тряпка для особо ужасающих поверхностей, свои столовые приборы и кухонные принадлежности: одни не могут представить утро без компактной кофемашины, другие без поджаривающего до хрустящей корочки дольки хлеба тостера. У кого-то полотенце висит на ручке дверцы духового шкафа, у других — на спинке стула, у третьих вовсе нет полотенца, и они вытирают руки то о фартуки, то о края одежды. Если хозяин кухни — трясущийся над каждой мелочью педант, то он будет стремиться избавиться от «визуального шума» и ни у одного провода не будет шанса вылезти из неположенного места; если хозяин — мать-энтузиастка с детьми разных возрастных категорий (кому-то в сад, кому-то в школу, балет, хоккей, кружок бисероплетения (впрочем, кто в наше время ходит на кружки бисероплетения?)), то кухня, словно место оказания услуги общественного характера, будет подвергаться то моментальному хаосу, то моментальной зачистке.       На каждой кухне по-своему моют и сушат посуду, по-своему режут овощи и по-своему накладывают порции на ужин. На каждой отдельной кухне своя иерархия — негласное распределение кружек, мест за столом и время приема пищи. Одни собирают одноразовые контейнеры для еды (и даже пользуются ими не единожды), другие избавляются от пластика, превознося любые атрибуты с приставкой «эко».       Сокджин всегда шумит, когда готовит… это некий профессиональный шум, за которым четко прослеживается, чем сейчас занят шеф. Вот яичная скорлупа трескается о край железной чашки, затем в ход идет венчик, что-то падает в плотную жидкость и ударяется о дно емкости. Это ещё все в два раза тише обычного, ведь когда Тэхен спит, Сокджин старается не мешать.       Но, несомненно,       Все равно…       Будит.       — Сокджи-ин, — жалобно зовёт он, Тэхен с охрипшим голосом и ворохом долгого сна на голове, будто это ему в самом деле поможет.       Он зарывается в горы подушек в попытке ещё немного поспать, но так и не договорившись на воссоединение с убежавшим сном, обиженно перекатывается с бока на бок, чтобы избавиться от тихонькой боли в спине, а затем, вытянувшись до хруста, глубоко-глубоко вздыхает. Утро нежилось в складках взбитого одеяла. Наступала весна, несмело напрашиваясь в квартиру, в голову, в мысли: раскладывала их в разные стороны и лишала смысла.       Ничегошеньки не хотелось делать. На какой бок не переворачивайся, к какой стене не лежи лицом, как сильно не растягивайся-вытягивайся-скручивайся, а мотивации не было никакой.       В последнее время банальность его предпочтений сузилась до желания безостановочно поддаваться сну. Тэхён подобное считает отдушиной зрелого человека. Сокджин — творческим кризисом, и даже будучи человеком, далеким от искусства (несмотря на креативный подход к своей работе), он был прав. Горе-художник в Тэхене уже полгода работал над картиной, начатой по воле внезапного вдохновения. Однако стоило ему приступить к цвету, как это гнусное, хитрое вдохновение, язвительно размахивая средним пальцем, убежало в самый настоящий творческий закат. Прошедшие дни могли считаться успешными, если за все те часы в себе хранящие оказывались одарены хоть одним масленным мазком.       Однако сложнее всего не просто бороться с прокрастинацией, но ещё и смотреть на плод этой прокрастинации и думать о том, какой же всё-таки ты жалкий прокрастинатор.       На кухне снова зашумел вечно занятый венчик, зашипело вылитое на сковороду нечто, и тихо подпевал себе под нос дирижер этого своеобразного ансамбля. Тэхён поднял вверх руку — рассмотреть крапинку шрамов, оставленных ему когда-то процессом готовки. Он бы и никогда не подумал, что боль будет так приятно вспоминать, но и вспоминать-то было приятно лишь оттого, какую заботу в последствии получил. Согревая в ладони давнее воспоминание, Тэхен наконец встал.       В спальне, где он работает, пахнет льняным маслом для росписи картин, а на кухне, в обители Сокджина — сливочным, и где-то на стыке миров, в коридоре, эти вселенные смешиваются. Они смешиваются и в постели, и за рабочим столом, и даже на кресле в гостиной (когда Сокджин всего-навсего хочет расслабиться и почитать), но коридор напоминал собой туннель, в конце которого уже другая реальность с её венчиками, комбайнами и прочим, в чем Тэхён так и не разобрался.       В этом портале пикнули ключи от автомобиля — садилась батарейка. В отделе продаж SunLine, компании, устанавливающей охранную сигнализацию, ему выдали запасные (похожие на крохотные металлические оладьи). Только вся проблема утыкалась в «убрал туда-не-знаю-куда», и теперь ключи пикали постоянно, жалобно моля их покормить.       Босыми пятками сначала по мягкому, щекочущему ковру, затем по твердому и однозначному паркету, а уже потом, быстренько перебирая ногами, по прохладному кафелю и… Обнять сзади Сокджина. Вот его точка назначения.       За пролетевшие несколько месяцев Тэхён нередко замечал, как одни и те же группы студенток возвращаются в пекарню и тихо шушукаются, стоит Сокджину бросить на них взгляд — ни на кого конкретно он не смотрит (Тэхён точно знает!), просто проверяет стол на наличие загрязнений, но им, этим студенткам, разумеется, хватает и этого.       Для подобного вывода причин было несколько. Первая: у Ким Сокджина попросту нет времени на измены (Тэхен точно-точно знает), вторая: он возвращается домой ни к одной из девушек, а к нему, к Тэхену, и выслушивает его, Тэхена, бредовые идеи и сны. Иногда он даже забывает о том, что тоже человек, имеющий свойство уставать и пытается разгадать, что означала всплывшая во сне сарделька в мексиканской шляпе; а когда Тэхену снится сестра, они подолгу остаются на кухне за чаем с травяным настоем.       Причина третья: они друг другу доверяют.       Если не заниматься слепым самообманом, он и сам частенько становится поводом других опробовать свои навыки пикапа. Чем чаще скупались Тэхеновы картины, тем подобных взглядов становилось больше. Только и Тэхена трудно назвать изменщиком, ибо А: у него тоже нет времени ходить налево, Б: потому что вечерами ему хочется возвращаться не к кому-нибудь, а к своему мужчине.       У Тэхёна никогда не было чего-то своего, это похоже на обретение обрубленных до рождения крыльев, но даже с ними покидать дом больше не хочется.       На каждой отдельной кухне чай пьют по-разному: пакетированный, листовой, гранулированный, черный, зелёный, детокс, с молоком и без. Даже чайники одной и той же модели закипают на разных кухнях по-разному. Кто-то в самом деле считает, что чай — дело буржуазное, и пьет самую обычную кипяченую воду.       Кто угодно, приходя на чужую кухню, абсолютно выбился бы из колеи. Кто угодно, но не Ким Сокджин.       Наверное, исключительно ради подтверждения известного выражения «дело мастера боится» он с легкостью ориентируется на кухнях заведений любого масштаба и направленности, словно опытный проводник на экскурсии в тропиках. Не единожды его приглашали в качестве шефа на мастер-класс и гостя-энтузиаста. Да… Ким Сокджин ориентируется на любой кухне, но может абсолютно растеряться, как робкий студент в компании профессионалов, на собственной, когда к нему выходит заспанный, мягкий и помятый ещё после сна Тэхен в одних боксерах. Он на полсекунды замирает, привыкая к тому, что кто-то трется щекой о его спину.       Тэхен догадливый (наблюдательный) — прижимается ещё плотнее. Теплая сухая ткань футболки приятно ощущается на щеке, он прислоняется к ней носом и чувствует этот еле уловимый «домашний запах». Их миры смешиваются прямо сейчас. Вне зависимости от времени и места.       — Доброе утро, сладуська, — произносит Сокджин, переворачивая «нечто» (оно оказалось блином) и заставляя Тэхена поморщиться       Сладуська… это так противно и по-старчески, но вместе с тем очень приятно. Наверное, стоит простить Сокджину его возраст.       — Мне снилась страна, в которой все были детьми и, чтобы никогда не стареть, им приходилось срывать цветки кадупул. Знаешь, кадупул ещё зовут Королевой ночи… поэтому ночью за этими детьми являлась злая королева и забирала их в рабство, вот они их и рвали. М-м, — тут же переключился он, заметив чашку с рисовой кашей. Думать о рабстве хотелось в последнюю очередь. — Это рисовая каша и сырные палочки? Ты — мой идеал. — Тэхён нехотя оторвался от Сокджина, как замерзший бродячий кот от разогретого радиатора в подъезде. — Я берусь за тосты.       — Да… — начал Сокджин, как-то подозрительно колеблясь, — говоря о тостах…       Тэхен помедлил, касаться упаковки с хлебом показалось опасным:       — Что? Звучит очень страшно.       — Бананов нет.       Такое заявление было сравнимо с отсутствием воды или электричества. Тост с шоколадной пастой и бананами — верх Тэхёновых кулинарных навыков. Он открыл прелесть совсем недавно: мягкий хлеб, впитывающий в себя слой сбалансированной шоколадной пасты с фундуком, идеально сочетался с нарезанным на тонкие дольки замороженным бананом.       Тэхен заявил, что не хотел бы начинать утро с похода в магазин, но у жизни, очевидно, другие планы, и даже собирался было уйти в спальню за одеждой, как Сокджин его остановил:       — Я уже ходил, придётся ехать в гипермаркет. Ты готов ради бананов рвануть в Сондон?       Если Сокджин верил в сгоревшую яичницу, Тэхен тоже мог позволить себе веру в личную гастрономическую закономерность. Он нехотя опустился за стол, словно то была школьная парта и начинался самый ненавидимый им предмет:       — Ты хочешь чем-то меня огорчить.       — С чего бы?       — Просто признайся, что у тебя есть печальные новости.       — Новости есть, но не печальные. Я бы не назвал это новостью. Чисто предложение. — Сокджин обернулся взглянуть на Тэхёна, но, наткнувшись на его ледяное настороженное «Ага…», тут же отвернулся к плите. — Давай встретим твоих родителей? — Тут он, судя по всему, решил вообще впредь не оборачиваться и жить к Тэхёну спиной. — Да, это тяжело, я понимаю, но и им сейчас тоже нелегко.       — Вот, — грустно произнёс Тэхён, не понимая, откуда у Сокджина такая информация. — Предчувствия никогда не врут.       — Посмотри на ситуацию с другой стороны.       — Ты просто избалован тем, что у тебя понимающие родители.       — Я всего лишь предлагаю. Вы не виделись с того момента, как Даён не… — Сокджин помедлил. — Да, я всего лишь предлагаю.       На подоконник приземлилась и заглядывала теперь к ним в кухню ворона, как бы спрашивая: «Ну что, человекообразные, как у вас там дела в вашем человеческом мире?». Тэхен гневно посмотрел на нее в ответ, и птица улетела.       — Если они узнают, что я гей, а ты мой парень, у отца ко всему прочему случится инсульт, а у матери — обморок. Как ты считаешь, это положительно повлияет на процесс воссоединения?       — Не узнаешь, пока не проверишь, — издевательски фыркнул Сокджин и опустился за стол. — Мы будем деликатно. Если почувствуем, что не стоит признаваться, не будем.       — Давай просто лежать, целоваться, обниматься и больше ничего не делать.       — Ты устал ничего не делать. — Ни дать ни взять, преподавательница того самого предмета.       — Ты ведь знаешь, что я тебя люблю. — Тэхен подтолкнул пяткой Сокджина в бедро, чашка с чаем в руках того опасно дернулась. — Зачем ты этим нагло пользуешься?       — Я думаю, это должно тебе помочь. — Либо Сокджин хотел познакомиться с родителями своего парня, либо взаправду верил в этот абсурд, но завтрак Тэхена так или иначе прошел без тостов с шоколадной пастой и банановыми дольками.

***

      Весь оставшийся день прошел за планом приглашения; далее: куда родителей повести; затем: что им сказать, по итогу в очередной раз поднялся вопрос «зачем мы вообще это делаем?», и, наконец, Тэхён решился позвонить. Даже Хосок в качестве поддержки пришел пить пиво на задний план.       — Мам… — Рука покрепче сжала сотовый, когда на том конце ответили на звонок.       — Тэхён?       — Да, Тэхён. — Не хватало ещё добавить «Помнишь меня?». — Привет, как дела? — он ждал, пока она ответит, сам произнёс «Хорошо» и снова замешкался. — Было бы здорово… точнее, может, вы с отцом хотите приехать к нам в Сеул?       — К нам? — Сокджин от неожиданности подавился слюной.       Все же это скорее Тэхен избалован тем, что ему ни с кем не приходится разговаривать, а подаренный Сокджином комфорт не тренирует ему мозги, да так что мысли несутся в одну сторону на бешеной скорости, слова вырываются в противоположном направлении, а жестикуляция Хосока, которая, как ему кажется, должна помочь Тэхену сконцентрироваться, и вовсе живет своей жизнью.       — Странно звать их домой, — остервенело прошептал Чон, — а потом прогонять в отель, вам не кажется?       — А махать руками, как бешеная сурдопереводчица не странно? — бросил в него встречный вопрос Сокджин.       Тэхен, уже окончательно потерявшись во времени и пространстве, продолжал говорить в сотовый:       — Мы бы посидели где-нибудь, потом сходили бы на мою выставку. Она уже через несколько дней начнётся. Я оплачу вам проживание, не переживайте.       — Я не знаю. Надо посоветоваться с отцом, — произнесла мать неуверенно, напоминая, что никогда ничего не делала без отцовского согласия. Раздались шорохи, приглушенный диалог с неразборчивыми фразами на когда-то родном диалекте. — Тэхён… — будто проверяя: здесь он ещё или уже бросил трубку. — Да, мы приедем.       Не совсем понимая, рад ли он такому окончанию диалога, Тэхен попрощался и бросил трубку, а потом ещё какое-то время прогонял противный осадок на сердце, будто то был надоедливый соседский ребенок:       — Ненавижу телефонные разговоры, убери от меня эту штуку. Убери. — Телефон исчез из поля зрения. — Видеть её больше не могу.       — Ты молодец, — Сокджин подполз к нему ближе, протирая трико о ковёр, и заключил в объятия, как медведица своего медвежонка. — Я горжусь тобой.       Снова на подоконник приземлилась любопытная птица, с некоторым сочувствием поглядывая на обнимающихся у журнального столика людей. Хосок прикончил вторую бутылку Эффеса.

***

      — У меня лицо жирное, да?       В отдельной кабинке, забронированной Тэхеном накануне было чертовски мало света, чтобы Сокджин определил «жирность» его лица, даже в дисплее телефона распознать формы собственных очертаний было практически невозможно. Он мог лишь помнить, как выглядел перед выходом из дома: в кашемировом свитере и светлых парусиновых брюках с минимальным количеством аксессуаров, Сокджин же был одет в пиджак поверх обыкновенной хлопковой безрукавки.       — Дай посмотрю, — Сокджин наклонился поближе, но исключительно, чтобы Тэхен думал, будто тот что-то видит, но ничего он не видел (Тэхен просто уверен). — Нисколько. Но, может, малость, но ты все равно выглядишь превосходно. Хоть ты мне и не веришь, да?       — Нет.       Отец и мать приехали чуть больше, чем через сутки. Хосок за это время успел напиться, уехать, вернуться, помочь убраться, снова создать беспорядок и повторно прибрать за собой. Наверное, даже выучить язык жестов.       Тэхену даже не пришлось убеждаться, что это именно его родители. Отец был как обычно худощав и с привычной щетиной, только седых волос стало многим большое, а мама, наоборот, заметно набрала веса, но при этом нисколько не потеряла привлекательности.       Сложно было сказать, что лицо отца источало энтузиазм, он был больше похож на зверя, вошедшего на чужую территорию: тщательно ко всему присматривался и чуть что был готов дать дёру. Наверное, когда они ехали сюда, он тоже то и дело спрашивал у жены: «Зачем мы вообще это делаем?»       Непосильно долго они сидели в тишине, вроде и ужиная, а вроде и делая вид, что ужинают. Это было похоже на постановочную сцену — вот какой-нибудь чахлый одиночка режиссер маленького театра за Новоном смотрит на них из зала и чирикает гневные пометки в сценарии. Отец все посматривал на Сокджина, мать его во всём копировала. Тэхён думал: нормальным ли было то, что рядом с родителями он ощущал себя бесполезной деталью ещё куда более бесполезной конструкции.       — Так… — разбавила молчание мать. — Ты говорил о выставке.       — Продаю картины, — тут же воодушевился Тэхен, но быстро потерял запал.       — Свои?       — Вам повторить? — Появившийся, словно из ниоткуда, официант дружелюбно указывал на пустые бокалы. Тэхен посмотрел на него, как на ворону у окна.       — Да, давайте, — согласился Сокджин.       — Свои и не только, — он решил перевести тему. Говорить о себе стало отчего-то неловко. — Вы что расскажете?       — Ты знаешь. — Отец отодвинул от себя блюдце с мариновонным редисом. — Я никогда ничего не понимал в искусстве.       — А Сокджин? — спросила мать, поглядывая на предмет своего интереса, тот был готов ответить, но Тэхен его перебил.       — Сокджин — повар. — Он запаниковал — звучит как в меме. Хосок сейчас бы от души навеселился. — Имею в виду… он работает в кулинарном бизнесе.       — А ещё? — Она, очевидно, хотела знать больше, и, наверное, как и любая мать, имела на это право.       — У него своя пекарня на Йонсане, — выдал Тэхен.       — А ещё?       — Я стараюсь помогать Тэхёну в работе над студией, в основном с бюрократией, — взял на себя оборону Сокджин.       — И… — не сдавалась мать.       В кармане истерически пикнули ключи от автомобиля, а официант снова явился с ярым желанием что-то там повторить.       — Что ты хочешь услышать, я не пойму? — не выдержал Тэхен.       — Ты взрослый человек, — неожиданно для всех заговорил отец. — И в праве поступать так, как считаешь нужным. Правильно это или нет… Не то, чтобы нам судить. Хотя… мы, в конце концов, твои родители, судить мы можем.       — Но не будем, если ты счастлив, — добавила мать.       Конечно, он счастлив.       Однако, дайте подумать…       Тэхён посмотрел на Сокджина, тот смотрел в бокал красного полусладкого и о чем-то заметно размышлял, столь усердно, что даже не давал сконцентрироваться на конкретной мысли.       — Впервые в жизни я чувствую себя человеком, с которым считаются и которого ценят. Конечно, мне бы не хотелось вас ни в чем обвинять, некоторые вещи просто случаются и задумываться над природой их появления бывает даже опасно, но только сейчас я по-настоящему цельный и здоровый, даже с некоторыми оговорками. Может, это просто лень. Может, Сокджин привносит так много достатка, что я не вижу смысла выкладываться на все сто, как раньше. Но я и не хочу, — Тэхен ни на кого не смотрит, он говорит с собой. — Я действительно устал от этого.       Он привычно тихий, всю жизнь проживший в тени собственной неполноценности, теперь готов был говорить и говорить, заливая непомещавшейся в нём правдой их вип-кабинку.       Отца часто не было дома, а когда он появлялся, то появлялся не в настроении, и дабы это настроение не культивировать, старался Тэхеном лишний раз не заниматься; мать была ответственная, но заносчивая, с родственниками они связь не поддерживали, а единомышленников в школе у него не было и подавно. Единственным человеком, который был на его стороне вне рамок общественной морали и принципов, был…       — Даён была единственной, кто меня поддерживал.       В основном зале ресторана вдруг повисло ещё большее безмолвие, но так Тэхену лишь казалось. Просто вести беседу стало ещё тяжелее, чем ранее.       — Нам тоже её не хватает, — спустя несколько минут произнесла женщина. — Не было и дня, чтобы я не думала о вас с Даён. Нам нужно так или иначе держаться вместе. — Она вытянула из-за ворота салфетку и посмотрела на Тэхена, как в последний раз смотрела, вероятно, лишь в раннем детстве. Руки поднялись и раскинулись в стороны.       Она ждала, что он, её единственный сын и далее — лишь единственный ребёнок, её обнимет. Тэхен прислонился к материнской груди и отключил в себе нервировавший поток мыслей. Сейчас он имел ценности, которые люди так боятся потерять и найти: любовь и свободу. Мать тоже впервые с ним столь откровенна.       Лишь отстранившись от нее, Тэхён понял, что женская блузка промокла от его слез, а отец невесомо поглаживал его по плечу.

***

      Через час они снова обнялись, отец пожал Сокджину руку (хотя то и далось ему с видимым трудом), Тэхен собирался оплатить счет, но Сокджин его опередил, четверо вышли, попрощались и разбрелись в разных направлениях: родители в соседнее здание отеля, Сокджин и Тэхен — к автомобилю.       — Разрядились всё-таки, — устало произнёс Тэхен, безуспешно зажимая кнопку SunLine.       Ключи бесполезным куском пластмассы вернулись в карман, автомобиль куском металла оставался стоять вдоль дороги. Вот так — не смог нажать на кнопку, и целый агрегат за миллиарды вон превращается в ничто.       «Ну и славно», — подумал Тэхен — все равно желания садиться за руль уже не было. Водить, как оказалось, не всегда так здорово, как он думал. Гештальты закрываются, а жить дальше тоже как-то нужно.       — Пешком? — спросил Сокджин.       — Как в первый раз? — снова ответил вопросом на вопрос Тэхён, а ведь он думал, что избавился от этой привычки.       Ему лишь протянули свою руку:       — Давай сюда.       Тэхен вытянул свою ладонь, Сокджин накрыл её своей, сплел пальцы и убрал получившуюся конструкцию в карман своего пальто. Так они и шли до дома с ладонями в Сокджиновом кармашке; с ладонями в форме шерстяного клубка, в форме солнца на эмблеме SunLine, в форме самого настоящего сердца.       С наступлением весны жители Сеула отказались от общественного транспорта и вышли на улицы. Потоки одних шли в одном направлении с ними, обгоняя со стороны, другие шли прямиком на, и гул, что издавали люди, поднимался высоко над тратуарами, вплоть до окон отельных номеров, из которых за ними тоже кто-то наблюдал.       — Ты ничего не поел, — вдруг сказал Сокджин.       — Ты тоже, — заметил Тэхен.       — Всё прошло не так плохо, — такой тон пытался успокоить то ли Тэхена, то ли своего хозяина.       После встречи с родителями сам Тэхен ощущал себя емкостью, которую вымыли и поставили сушиться. Казалось, задача разрешилась, и теперь одной трудностью меньше.       Что же оставалось делать?       Наверное, просто продолжать жить: делать выводы и залечивать свои детские травмы, понимая, что прошлое не поддается изменениям, меняется лишь твое к нему отношение.       — Всё прошло хорошо, — заверил он и посмотрел на Сокджина, тот выглядел напряженным, словно решал в уме неразрешимую задачу. — Ты чего?       Он тут же повернулся к Тэхену, словно именно этого вопроса он ждал всю свою жизнь:       — Я назвал тебя молодцом после звонка, но, знаешь, кажется, я был слишком настойчив и требовал того, чего не стоило бы. Ты сильный человек, и никому ничего не обязан доказывать.       — Нет, — Тэхен хотел забрать все негативные мысли Сокджина и выбросить их в урну. — Ты был прав, когда сказал, что это может мне помочь. Спасибо тебе.       Тэхёна вдруг оковало чувство… такое, будто всю жизнь не умел плавать и тонул в бескрайнем резервуаре с водой, а тут тебя вдруг нашли, вынули и вручили ком искренней любви, и ты уже не знаешь как, что и почему.       Тэхен посмотрел на Сокджина: тот до сих пор не знал, что его вторая половинка каждый день выбирает жизнь, когда всегда выбирал смерть; что ему хочется плакать иногда от того, что ему не верится, что он заслужил быть счастливым и любимым. Он не может осознать, что любим за свое Я — то самое Я, которое он прятал глубоко и каждый раз менял себя во что-то иное. Для других.       Они остановились в тени магазина «Greenwall», Тэхен потянулся к Сокджину и оставил невесомый поцелуй чуть выше переносицы, потому что это — самое любимое им место, словно созданное под форму его губ. Сокджин для него — мягкое дрожжевое тесто, взбитая молочная пенка и сладкие сливки.       Он, улыбнувшийся впервые за два дня Тэхен, подумал: как же печально должно быть сейчас автобусам и поездам метро, что от них с такой лёгкостью отказались.

***

      Ким Сокджин всегда просыпался рано, даже по выходным, когда от него требовался лишь отдых. Пришла весна, а, значит, работы теперь становилось вдвое больше, и всего одна мысль о предстоящих планах закручивала в нём сложный механизм. Проснувшись сегодня он ощутил непривычное отсутствие Тэхена. Может, это его и разбудило?       Он нашел его в гостиной: пальцы заляпанные в краске, разбросанные по полу кисти и разноцветные салфетки. Тэхен сидел за мольбертом и бережно смешивал краски на палитре, словно те были живыми и могли чувствовать его прикосновения. Сокджин видел его за холстом в последний раз несколько месяцев назад.       Судя по неторопливости художника, им нанесенные мазки были завершающими. В самом центре картины располагалась женская фигура, утопающая в кадупулах. Среди лепестков были различимы золотистые перья, столь же длинные и острые, как у птицы феникс. Композиция расплывалась в белоснежном свечении. Сокджин знал, кем являлась девушка, даже если то было неочевидно; скрыто от глаза непричастного прохожего. Казалось, она спала и могла в любую минуту проснуться.       Вот как рисует сидящий к нему спиной художник; когда Тэхен рисует, обычный ход вещей в жизни, будто завороженно, останавливается.       Душа Тэхена — словно разбитая и множество раз склеенная ваза, и страшно было думать, что, задев её при неаккуратном маневре, упади она ещё раз, то склеить разлетевшиеся осколки будет уже невозможно.       Проем, на который Сокджин всё это время опирался, тихо затрещал, и Тэхен обернулся.       — Это история о перерождении, — произнёс он спустя полминуты, понимая, что Сокджин стоит позади уже давно. — Во всех его смыслах. Немного о природе, о любви, об обиде, о сожалении и прощении. История вне времени, которое всё равно где-то обрывается. Тебе нравится?       — Конечно. — Сокджин остановился над Тэхеном и вытер след от желтой краски с одной из прядей за правым ухом. — Ты не поверишь, если я скажу, что мне нравится всё, что ты делаешь?       — Это потому что ты меня любишь, — отшучивается тот, — и эта любовь тебя слепит.       — Но мне по-прежнему очень нравится. Веришь?       Тэхен — молотый в мягкую крошку кофе, тягучий и плавный ирис. Сокджин заметил, что с ним из Тэхена лезут все его крохотные, но амбициозные хотелки, детское почти нытье и робкие прихоти. Все же, если человек ведёт себя как ребенок со своим партнером, это значит, что он по-настоящему счастлив. Ирис говорит:       — Верю.       А что касается Ким Сокджина?       У Ким Сокджина все наконец хорошо.