Рамён для души

Пятница сурово провозгласила наступление холодов, заморозки устаканились и покрыли тоненькой пленкой жира бульон Сокджиновой жизни. Утро теперь без оправданий начинается с плотного завтрака потому что без этого — как автомобиль без топлива. — С вами снова шоу «Я и мои друзья музыканты», — доносилось из радио. — Сегодня мы слушаем «Holding Out For A Hero» от харизматичной Bonnie Tyler. Лучше мелодии вы сегодня точно не услышите. Позади прощание с персоналом Joilio: маршрутчики и бабушки смотрели на него с грустью и кланялись, словно теряли лучшего мастера. Некоторые далёкие от орков кулинары, скрывая ликование, заботливо хлопали его по плечу. В конце концов, иерархию любят лишь те, кто по ней поднимается. Позади подвластный множеству изменений бизнес-план, встречи, договора разной степени важности. Позади альбом из фотографий, которыми они обменивались. Иногда руки Сокджина откровенно опускались: отношения на расстоянии даже при условии ежедневных созвонов медленно, крошатся — это аксиома. А здесь он и вовсе беспомощен, да ещё и без отношений. На витрине аппетитным казалось всё: от бисквитных рулетов с заварным кремом и эклеров до булочек с копчённой свининой разной степени остроты и прожарки. Он смотрел на них, как смотрят родители на своих окончивших престижный вуз детей, как скульпторы на лучшее своё произведение; как смотрит на него отец, когда забегает перекусить во время обеденного перерыва. Телефон пискнул, принимая сообщение от выученного наизусть номера. Тэхен выслал фото со стаканчиком Старбакс на фоне с написанным на нем «Я скучаю». Скучает он… Сокджин тоже. Однако с таким маршрутом Ким бы точно за ним не успел, и с оттенком грусти на сердце он все равно радуется тому, что Тэхен где-то там ищет и, хочется верить, находит себя. Фотография полной выпечки витрины загружается в чат, отправляется в ответ… И ни слова больше. Сокджин осознал, сколько прошло времени, только при упоминании Хосоком вечеринки в честь дня рождения Джунко: «Ты ведь не забыл, что мы ждём тебя вечером, да, дорогой?»

***

— С днём рождения, — произнёс Сокджин так, как произносят «Доброе утро», но при этом казался расслабленным и нисколько не враждебным. — Спаси-ибо! — Джунко, выряженная в коктейльное платье цвета индиго чуть выше колена, с массивным пончиком из волос на голове приняла из рук Кима огромный праздничный пакет. Не удержавшись, ее глаз нырнул внутрь и тут же остановился. — Что? Стоявший позади Хосок не менее обомлевши смотрел на выуженную упаковку знаменитого фена для волос. Сокджин искренне не понимал реакции. Складывалось впечатление, что он подарил им как минимум ручного аллигатора, а не технику. — Разве они не популярные сейчас? — спросил он с надеждой в голосе. — Сокджин! — тут же взорвалась визгом Джунко и затопала на месте высокими каблучками, по полу побежали резкие: цок-цок-ок. — Ты просто чудо! — Рад, что тебе понравилось. — И он был действительно очень рад. — А меня ты чудом не называешь, — надул губы Хосок, так он был похож на набившего рот орехами грызуна. — Единственный раз, когда ты меня похвалила — это когда я криво припарковался возле общежития. — Сайко но, — бросила она ему что-то на японском; что-то, надо полагать, до ужасного романтичное. Друг заулыбался, как умалишённый… нет, даже, скорее, как влюблённый, и перевёл взгляд на Кима: — И что мне теперь делать? Не будь ты геем, так бы и подумал, что девчонку мою увести хочешь. — Я просто не по японочкам, — произнёс Сокджин ради шутки, но явно не забавлялся. — Кстати, — Хосок хитро блеснул глазами, — твой о тебе спрашивал: как ты, что ты, нормально ли питаешься. Очень мило, хочу тебе сказать. — И что ты сказал? — тут же спросил Сокджин, не контролируя интонацию. Тэхен о нем спрашивал. — Сказал как есть: пашет, печёт, варит, лепит, снимает проституток… ладно-ладно. Без лепки, — тут же добавил Чон, но его проигнорировали: — У него как дела? — Неплохо, занят своим искусством, — друг почесал затылок, как карикатурный мультипликационный персонаж. — Я что-то не особо интересовался. Почему сам не спросишь? — Не время. Хосок отреагировал на комментарий друга, словно и так все знал. Зачем тогда спрашивал, осталось неясным. Он указал на дальний столик за баром: — Твой брат здесь. Ким посмотрел в ту сторону, куда указывала рука Хосока: — А у меня только поднялось настроение. Сокджун сидел, присуще ему скрестив руки ниже груди, и смотрел на приземлившегося рядом брата: — Ну, здравствуй. — Привет, — Сокджин нашёл удобное положение в кресле и замер. — Как дела в ресторане? Ладно, — тут же, переменившись, он вздохнул, перед глазами в полумраке всплыло воспоминание о Даён. Этот опыт его многому научил. — Лучше скажи, как у тебя дела. — Я снова сошёлся с Хаын. — Брат закатал рукава, словно собирался влететь в драку, но, на самом деле, был настроен лишь весело провести время в компании алкоголя. Говорить о работе он, стоит полагать, тоже не хотел. — Мне хочется сказать сочувствую, но ты, наверное, счастлив. — Ты бы сошёлся с Тэхеном? — тут же задали ему вопрос. К черту подобные вопросы. — Это другой случай. — Не бывает других случаев, — брат сделал многозначительной глоток спиртного, напоминая, что всегда любил заумные высказывания. — Это все — жизнь. Вот он, Ким Сокджин — взрослый самодостаточный (хотелось верить) мужчина с собственным бизнесом. Все, на удивление, хорошо, но отчего-то по-прежнему хочется напиться. — Слушай, ты не замечал, — нетрезво завёл Сокджин, закинув на брата руку. Музыка тарабанила по ушам, отчего приходилось кричать, — что все люди стремятся к тому, чтобы им завидовали? Все общество покупает новые смартфоны, машины и поднимается по карьерной лестнице не только потому что ему многим комфортнее с очередной моделью телефона, а оттого, что у других его нет, и это будет придавать ему то чувство гордости и значимости, словно он, действительно, совершил нечто героическое. — Ты с каких пор забыл о том, что мы живем во время индивидуализма? — столь же нетрезво отвечал брат. Сейчас, казалось, было самое время для философских рассуждений. — Все хотят выделиться, а ещё… да — чтобы у них было что-то, чего нет у других, ибо это делает их особенными. Даже не сколько в своих глазах, сколько в чужих. — Ты хочешь, чтобы тебе завидовали? — Иногда. Когда дело касается того, что мне дорого. Когда люди хороши в других направлениях я могу по-настоящему восхититься, но не в моем. — Я спокойно отношусь к другим поварам, — Сокджин вдумчиво окинул взглядом танцпол и заметил Чимина, что-то орущего в ухо Чонгуку. Теперь он был ему совсем-совсем посторонним человеком. — Ты — это вообще отдельный разговор, — брат налил себе ещё бренди. — Я зайду к тебе как-нибудь, если ты не против. Может домой, может в кафе. Хаын ужасно готовит. О, — он резко поднял голову. — Моя любимая песня, давай танцевать!

***

Такси с намерением дислоцировать Сокджина из точки «Бар» в точку «Дом» медленно передвигалось по Намдэмуну в вечернем потоке машин. Сокджин ехал, храня в голове уже ставшее воспоминанием примирение с братом и его забавное пьяное лицо. Хотелось вернуться в свою квартиру, пройти к постели и заснуть крепким сном, не думая в очередной раз, что делает Тэхен на другом континенте. Глаз зацепился за галерею, ту самую, и в полупьяную голову врезалась, словно случайно, несмелая надежда: — Остановите здесь, пожалуйста. Автомобиль затормозил, разачорованно лишившись цели, и, выплеснув Сокджина, уплыл дальше — искать себе новую. В этой галереи ничего не изменилось с момента их последнего посещения: все такое же белое нечто покрывало пол, стены и потолок, а люди с тем же многозначительным видом ходили кругом. Но была совсем иная атмосфера, которую создавали картины уже других художников, и только сейчас Сокджин наконец осознал в чем прелесть этого снежного всепоглощающего полотна. Мимо уверенно и со знанием дела к одной из картин направлялась молоденькая девушка с брошюрой в руках, но держала она ее вовсе не как посетитель — с неким пренебрежением и иногда помахивая ею на себя, а бережно, как важный документ. Это дало повод Сокджину к ней обратиться: — Извините, здесь случайно нет работ Ким Тэхена… — мысли не могли собраться в кучу для точного определения персоны Ким Тэхена. — Или, может, сам Ким Тэхен. — Ким Тэхен? — она заметно задумалась. — Так… вот, прошу. Пока Сокджин подсчитывал, сколько раз был упомянут Ким Тэхен, она провела его из одного зала в другой и остановилась напротив холста один на один метр. Это была академически и анатомически верная работа с амбициями экспрессиониста в следах плотного акрила. На ней был… Ким поначалу и не поверил, был изображен Сокджин, стоявший за плитой во время приготовления пибимпаба в тот самый вечер. Серая футболка уверенными мазками стекала с плеч, так же, казалось, разбросались волосы. Под багетом: аккуратно выведенное имя автора и название. «Бейсболка с эмблемой любимого клуба» Судя по всему, Тэхен не сомневался, что Сокджин ее когда-нибудь увидит. Никто из присутствующих, разумеется, и не знал, что сам натурщик пришёл посмотреть на себя со стороны наблюдателя. Никто из присутствующих, одобрительно кивающих стоя напротив, не знал, что название адресовано лишь ему одному. — Всего одна картина? — спросил Ким у своей спины, обращаясь к девушке. — Остальные в других музеях. Почему-то нам выслали именно эту, — она перевела взгляд с Сокджина на холст, а затем наоборот, но не стала пытать его вопросами. — Я пойду ещё узнаю, а вы тут ждите. Позади послышались шаги, отчётливые настолько, что подходящий не мог не остановиться совсем рядом — Сокджин обернулся, наивно храня надежду увидеть его, вероятно, даже со словами: «Нравится?». Или с чем угодно столь же банальным, но неизменно чарующим. И он, действительно, его, это ироничное «Нравится?» получает, но совсем чужим голосом; от того, кого не ожидал здесь увидеть. Мин Сондык выглядел так, словно давно позабыл, что такое здоровый сон. Все такой же дорогой костюм уже не привлекал к нему особого внимания, как несколько лет назад — потому что все видели несмываемую печаль на его лице. — Думаю, плечи слишком широкие, — отвечая на вопрос, произнёс Сокджин. — Да, они у тебя значительно подкачали. Он вынул из нагрудного кармана сотовый и, выключив вспышку, сделал снимок — запечатывая в цифровую форму себя же, но чужими глазами. Сондык проследил за его движениями, но не стал спрашивать, к чему столь сентиментальный манёвр. Для него даже разговор о неодобрении сентиментов — один большой сентимент. — Ты считаешь это искусством? — Сокджин убрал мобильник в карман и скрестил руки чуть ниже груди, прямо как брат. — Вполне. — Сондык резко отвёл от него взгляд. Надо полагать, он хотел бы видеть на картине себя. — Значит, так оно и есть. Так они стояли втроем, три спины: Сондык, Сокджин и другой — тот, что с картины.

***

Существует множество вариантов яичницы: балтунья, мазунья, паровая, многослойная и, разумеется, известная каждому глазунья, которую в Англии зовут «Солнышком кверху», ведь желток — это яркое солнце на фоне воздушного белого облака. Имеет оно и разные степени прожарки: «Egg over easy» — чтобы макать краешек хрустящего хлеба в жидкий желток. «Egg over medium», «Egg over hard»… для тех, кто боится заразиться сальмонеллезом. Однако, отбросив категоричность, когда яйцо нужно переворачивать, подсказывает только сердце. Шакшука же — яичница томящаяся в соке овощей (в частности помидоров) и подающаяся на них же — самый сытный завтрак, которым Сокджин себя нередко балует. Приступая к работе, он каждый день с замиранием сердца открывает двери в пекарню. Это сродни той самой гармонии, о которой пишут буддисты, и это пускает его, контролируя работу сотрудников, циркулировать по помещению в особом блаженстве. На цокольных этажах стареньких домов, где потолки по устаревшим меркам чрезмерно высоки, всегда много столбов. Один такой столб выделялся в центре пекарни и не мог не приковывать взгляды посетителей. Потому Сокджин разместил вокруг стол на десять персон, а самого интерьерного самозванца увешал виноградными лозами, аккуратными завитушками спускающихся к столу. Ближе к вечеру вокруг витрины сновала энергичная женская фигура, задумчиво рассматривающая содержимое, словно ей предстояло совершить выбор, по меньшей мере, вселенской важности. В это время часто заглядывали вышедшие с работы труженики. Сокджин с явным энтузиазмом поддерживал их желание себя побаловать. Заметив вышедшего к ней хозяина, она обратилась к нему: — Сложный выбор, сложный, — причитала она. — Садись так на диету с вашими изделиями… — Что-то в девушке казалось ему знакомым. — Подскажите что-нибудь, мне ещё коллегам захватить надо. Сплошные эксплуататоры. — Могу предложить черничные маффины, — Сокджин вынул заготовленный заранее пластиковый контейнер, — они легкие, но сытные. Идеальный парадокс. Согласившись, расплатившись и поблагодарив, девушка уже собиралась было уходить, как Сокджин вспомнил: — Это ведь вы ведёте шоу на радио? «Я и мои друзья музыканты»? — Да. — По ее лицу поползла гордая улыбка, то ли за себя, то ли за Сокджина, ее узнавшего. Он протянул ей парочку булочек, которые не должны были (не имели сдобного права) оставаться сегодня в одиночестве: — Вот, возьмите. — К чему такая щедрость? — на лице читалось изумление, которое так хотелось развеять. — За прекрасный музыкальный вкус. Она тут же замахала пакетами, совсем растроганная, и на манер своего радио-голоса возгласила: — Спасибо, что были с нами. Дверь за ней закрылась с особой мелодичностью. Лишь зимой небо к этому часу вечера выкрашивается в лёгкий лавандовый оттенок, а пробравшийся воздух пахнет колким морозцем. Нередко зима — время перемен. На витрине одна из булочек с фисташковым муссом сдвинулась к другой в попытке слиться глазурными спинками, и Сокджин полез под полку их, к своему же сожалению, раздвигать. С улицы доносился звук хрустящего снега и где-то вдали играли новогодние песни. Пробегали дети, мечтательно останавливаясь напротив, но уже спустя минуту раздосадовано шли дальше. В мерный зимний гул вонзился скрежет шин, звук открывшейся, а затем хлопнувшей дверцы, и установленная сигнализация. Она пикнула, и в ритм к ней раздался звоном колокольчик над дверью — Сокджин всегда хотел, чтобы такой висел над входом в его пекарню. Дзынь. Сокджин поднял голову с целью уведомить, что они уже закрываются, но не в силах произнести ни слова, расплылся весь то ли в улыбке, то ли в слезах. Дзынь — с таким звуком, оказывается, затягивается желе. Он снова вошёл к нему, робко сминая в ладонях часть своего наряда — в этот раз перчатки, но выглядел уже многим иначе. Все это мучительное время ожидания, что, казалось, длилось веками, вдруг сжалось до размеров миллисекунды. И какие-то теперь несколько месяцев сказывались на лице Тэхена зрелостью, словно время для него длилось иначе; словно где-то там он вырос в прекрасного мужчину. Или это просто Сокджина так разнежило? Колокольчик давно утих, но не переставал эхом отдаваться в сердце. Он, изменивший жизнь Сокджина Ким Тэхен, вошёл так же, как и в Ким-чхи в первую их встречу, но вошёл правильно. Ведь встречам, как и вкусному блюду, тоже нужно время. Мягкая, но непослушная копна его волос выбивалась из-под шапки, а над головой медленно бледнел пар. Взгляд приковала новенькая тайота — выучился на права, значит… Может, вещие сны — это не выдумка? — Не поверите, меня узнали в пекарне, — забалдело радио. — Вот что значит — приятно. Желаю всем такого же отличного настроения под «I love you, baby», которую мы все знаем. Если не знаете, то самое время… Узнать, каково это — любить и быть любимым. По утрам Сокджин будет готовить ему каждый из видов яичницы, заваривая чай так, как правильно; как он любит, а по вечерам — рамён… во всевозможных коннотациях. Во взгляде Тэхена читается то же самое, так явственно: крупным шрифтом и яркими буквами, что все переживания вдруг перестают иметь значение. Он останавливается напротив, делая вид, что рассматривает витрину. — Извините за нескромный вопрос, — начал он, обращаясь конкретно к Сокджину и смотря ему прямиком в глаза. Длинный указательный палец стянул с головы вязанную шапку, — но мне катастрофически надо знать острые ли пирожки со свининой. Я не переношу острую пищу.