Первый, ласковый этюд, распускающийся как весенний цветок
20 мая 2022 г., 23:26
«Даже после самых ярких и согревающих моментов, наступал тот час, когда он оставался в комнате один. В пустом помещении, в темноте, во мраке. Там, где лишь силуэты его собственных демонов танцевали с осколками одиночества.
И тогда, в стенки черепа снова и снова тарабанили одни и те же повторяющиеся фразы:
«Мне холодно. Я задыхаюсь». Вторили противные звуки, похожие на визг побитого пса.
То был крик его отчаявшейся души. Нет, не крик – вымученный стон.
Все иллюзии прочь. Вот что ждёт тех, кто опустился на самое дно.
Размазанное сердце. Расчленённая душа. Иссохшее сознание.
И крошечная песчинка света, что будет, в ужасе забившись в угол, вечно продолжать скулить:
«Мне холодно… Я… задыхаюсь…»
Декабрь; Примерно за 8 месяцев до Кромешной Темноты 22:39; Заснеженные улицы Йокогамы Ночную темноту унылого, таящего в своих закутках зло Города Демонов прорвали разноцветные праздничные огни. Всё стремительнее приближался канун Нового года. Среди атмосферы уюта и ожидания чуда не было места мраку, так что зло временно отступило и послушно попряталось в свои норы, словно покорившись невидимым борцам с нечистью. В оживлённых переулках толпились радостные, возбуждённые парочки и компании, разнося по округе свой звенящий подобно колокольчику смех. Витрины всевозможных магазинов пестрили манящими огоньками всех цветов радуги и, казалось, готовы были лопнуть от количества новейших товаров, как будто они все соревновались между собой за внимание каждого из прохожих. Пушистые хлопья свежего снега мягко опадали и щекотали холодом и без того покрасневший нос, а белоснежный ковёр под ногами хрустел, подобно мелкой крошке печенья. По длинному тротуару шагала фигура высокого, статного молодого человека, ёжившегося от мороза и чуть сгорбившего свои обычно широко расправленные плечи. Он прищурил глаза и, укутавшись с подбородком в плотный вязаный шарф, выдыхал носом густой пар. Среди взбудораженной скорым наступлением празднеств толпы его одинокая тёмная фигура выглядела почти инородной. Дело было не в том, что этот молодой человек не любил праздники. И не в том, что не любил зиму. Он по-своему также наслаждался этой тёплой и мирной атмосферой вокруг, мысленно сопровождая прохожих и красочные витрины лёгкой улыбкой. Только вот… выпадение первого снега ассоциировалось у молодого человека не с Новым годом, не с Рождеством, и даже не с зимними видами спорта, и не с посиделками у камина с чашкой горячего чая. Каждый год происходило одно и то же. Каждый раз, с выпадением снежных хлопьев, он думал о своём собственном, мрачно нахмурив брови, и вспоминал… Вспоминал то, что хотел бы напрочь забыть. Кровь, холод, боль. Ослепительно-белый и тёмно-алый слились воедино, с силой ударив по глазам и заставив зажмуриться. Сердце в истерике колотило о грудную клетку, сбивчивое дыхание рвало лёгкие. Помутневший разум и затуманенное зрение позволили смутно различить еле видневшиеся следы. Мокрые следы, уходящие вдаль. Окроплённые красными каплями. Молодой человек вдруг остановился, поднял голову к небу и на мгновенье прикрыл глаза. Позволил колючим снежинкам опуститься на лицо и растаять на щеках. Он сделал глубокий вдох, затем выдохнул. И, затем, смахнув рукой налипшие на ресницы морозные песчинки и коротко махнув головой, он твёрдо зашагал дальше. Невесёлые воспоминания получили отпор и были изгнаны прочь из его мыслей. То, что в прошлом, должно оставаться в прошлом. И всё же, даже если этот молодой человек и не позволял себе заблудиться среди чащи собственных сожалений, бывали моменты, когда он предавался меланхолии и тосковал по былым дням. Его жизнь сильно переменилась за последние несколько лет – даже слишком сильно, как считал он сам. «А ведь когда-то всё казалось куда проще», – задумывался он. Когда-то, дни были добрее, а мысли – светлее. Когда-то, солнце светило ярче, а трава – была зеленее. Когда-то, в будущее не нужно было глядеть с опаской, и мир казался необъятным. Точно, когда-то… Когда-то… … … Когда-то давным-давно. Давно настолько, что, казалось, это было в прошлой жизни. Апрель; За 17 лет до Кромешной Темноты 12:35; Музыкальный класс Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла-а-а-а. Мягкий, нежный женский голос распевал прямо над его ухом, распространяя в помещении заливистое эхо. Маленькие детские пальцы бегло странствовали по чёрно-белым клавишам, стараясь попасть в такт песни и подарить ей фоновую основу. Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла-а-а-а, ла-ла-ла-а-а-а. Голос продолжал напевать, почти убаюкивая. Словно бы маня за собой в неведомые, потусторонние дали. Пальцы мальчишки не пытались угнаться, им и не нужно было. Они поспевали за каждой ноткой без особых усилий, превознося и украшая её, как дизайнер одежды заставляет невзрачную модель засиять в новом свете при помощи своего грандиозного наряда. Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла-а-а-а, ла-ла-ла-а-а-а, ла-ла. Голос продолжал наседать на уши, становясь всё требовательнее и продолжительнее. Он был мягок до поры до времени, однако же ошибок не терпел. Мальчика это всё уже начинало утомлять. Его брови чуть нахмурились, образовав складку. Ему не составляло совершенно никакого труда раз за разом повторять мелодию целиком, в точности так, как её напевал голос. Однако же, проблема была в другом – он знал, что может сделать лучше. И ему совсем не нравилось быть ограниченным рамками. Ему не хотелось лишь поспевать вслед, ему хотелось обогнать – забежать настолько далеко вперёд, насколько это вообще возможно. Ему не хотелось следовать уже протоптанной дорожкой, он желал начертить свою собственную. Украсить мелодию, усложнить её, добавить деталей: превратив во что-то совершенно новое, неизведанное. Превратить во что-то совершенно чудесное и отличное от обыденной реальности. С осторожностью, но также быстротой, чуткие пальцы правой руки мальчика скользнули в сторону, тем самым сбившись с намеченного преподавателем курса. Они уже были готовы отправиться на поиски неизведанного, словно бы впервые ступив в заколдованный лес; были готовы разыскать те самые ноты и создать ту самую, совершенную и неповторимую, музыку для его собственного сердца, как вдруг… Повыше запястья, его руку накрыла более крупная женская ладонь, остановив недозволенное движение. Прикосновение было мягким, но, в то же время, холодным и требовательным. Преподавательница наклонилась к его плечу и негромко произнесла на ухо: – Неверно. Сперва, освой основы. Это фундамент, без которого хорошим музыкантом попросту не стать. Так что, играй как полагается. Не выказывая никаких признаков сопротивления, мальчик чуть прикусил нижнюю губу. После чего, он вернул кисти своих рук в изначальное положение, приступив к композиции по новой. Глядя на него, можно было бы задаться вопросом: «Так это и есть проблемы, преследующие гениев?» Всего-то пару дней назад, глаза этого мальчишки ярко загорелись, когда он увидел в углу своего просторного дома стоящий на пьедестале огромный чёрный рояль. Величественный и могучий инструмент, способный извлекать из себя чарующие звуки, что могут увести даже самую заблудшую и потерявшуюся душу в мир сладостных грёз; он был подобен гордому зверю из фэнтезийных сказок. Его мать сама довольно хорошо умела играть на пианино; вдобавок, она решила обзавестись в семье инструментом, дабы с малых лет прививать детям дисциплину искусства. Сестрёнка была ещё слишком мала даже для того, чтобы понимать назначение этого громадного предмета, не говоря уже о том, чтобы садиться за него играть, поэтому, мальчик стал для музыкального инструмента единственным верным соратником. Он был покорён, с первой же ноты. С самого первого звука, извлечённого от удара молоточком по завибрировавшей струне. В тот момент, когда подушечки его пальцев впервые прикоснулись к совершенно гладкой, мягкой поверхности белоснежных клавиш и надавили на них, извлекая резкий звук, что почти до боли тронул сердце ребёнка, – именно тогда, даже в своём совсем юном сознании, он отчётливо понял, что его пальцы отныне уже никогда не смогут забыть ощущение от того прикосновения. Они больше не смогут без него жить. Больше, чем что-либо ещё, мальчишке нравилось осознание того, что инструмент находится полностью в его власти. Он как послушный и верный пёс следует за велением его тоненьких пальцев. Будь то печаль, радость, горечь, обида, восхищение или что угодно другое – пианино было способно выразить любую из его эмоций, любое из его чувств. Оно могло рассказать то, что мальчик вряд ли когда-либо смог бы выразить при помощи слов; более того, с появлением в его жизни этого инструмента, слова и вовсе начинали казаться излишними. «Выворачивать свою душу наизнанку» – такие слова были уж слишком сильными для семилетнего ребёнка, однако же, впоследствии играя на клавишах, именно это он и делал, насколько позволял его эмоциональный опыт. Он мог нежно ласкать клавиши пальцами, или же с силой колотить по ним, но каждый раз извлекаемая мелодия никого вокруг не оставляла равнодушными. Поначалу, мама мальчика самостоятельно взялась дать ему несколько базовых уроков, обрадовавшись его мгновенной заинтересованности. Однако же, она была взрослым и занятым человеком, загруженным работой и часто уезжавшим в командировки, так что лучшим решением для своего маленького сына она сочла отправить его в музыкальную школу. Так мальчишка и попал в эти оковы, именуемые «классикой», олицетворением которых в его музыкальной школе являлись холодные пальцы учительницы, заставлявшие кожу тотчас же покрываться мурашками, а детский возбуждённый разум, желавший чуда и свободы действий, отбрасывать прочь все свои мечты. Классические музыкальные произведения, некогда написанные великими людьми, оставались непокорны и неизменны, требуя тщательного следования правилам. А головокружительные амбиции наивного ребёнка рассматривались лишь как простое высокомерие. Ярлыки «гения» и «одарённого ребёнка» преподаватели навесили на мальчишку сразу же, завидев, с какой лёгкостью и быстротой он осваивает то, над чем большинство детей могли бы биться месяцами. Что касается других учащихся из его класса, то они, ожидаемо, затаили в своих сердцах зависть по отношению к нему с первого же дня. Взрослым казалось, что это дитя было рождено специально для того, чтобы стать великим пианистом. Его каждый день хвалили и пророчили ему великое будущее, называли «гением»; однако же, мальчику этого было мало. Он чувствовал себя неудовлетворённым, словно бы скованным по рукам и ногам. Не то что бы он не проявлял уважения к незыблемым произведениям классиков, они ему тоже по-своему нравились. Однако, ему не хотелось продолжать играть то, что до него и так уже сыграли сотни и тысячи раз. Ему хотелось создать нечто своё, личное, хотелось оставить собственный след. Чтобы, играя, он не чувствовал себя так, будто покорно идёт куда-то по чужой указке, а напротив, чтобы он отчётливо ощущал, как следует зову своего собственного сердца. А найдёт ли этот зов отклик в сердцах других – это было уже не так важно; важно было лишь оставаться верным самому себе. Тем не менее, у преподавателей на этот счёт было иное мнение, и, по крайней мере, до определённой поры, они не позволяли новым ученикам своевольничать и пытаться придумать собственные мелодии. Они продолжали изо дня в день вести их протоптанными тропами, следуя велению старинных учебников. Мальчик чувствовал, как ему всё это начинает наскучивать, как он постепенно разочаровывается. Ему казалось, что, если так пойдёт и дальше, то он возненавидит тот величественный инструмент, что полюбился ему с первого прикосновения. Такого нельзя было допустить. Он должен был что-то предпринять. Сентябрь; За 17 лет до Кромешной Темноты 13:05; Музыкальный класс, Контрольное прослушивание Настал момент, когда упрямство мальчика достигло своего предела. За прошедшие пять месяцев обучения он уже вдоволь наслушался в свою сторону укоров, пресекавших своеволие в игре на пианино. Однако же, не было такой преграды, которая могла бы устоять перед его упорством. На сегодняшнее крайнее прослушивание перед показательным концертом от школы он заявился с таинственной ухмылкой проказника, задумавшего шалость. Подобные концерты в музыкальных школах проводились регулярно, дабы продемонстрировать тамошний уровень обучения игре на музыкальных инструментах и похвастаться наиболее выдающимися учениками. Традиционный концерт всегда собирал в стенах школы профессионалов своего дела – строгих, верных традициям людей – и играл решающую роль в вопросах репутации и финансирования учебного заведения. Мысль о том, чтобы пойти против правил во время концерта, прямо на глазах у толпы всех этих верных классике людей, будоражила воображение мальчика, заставляя его сгорать от нетерпения. Однако же, он решил начать с малого – сперва, вывести из себя уже таких знакомых и привычных для него преподавателей. Ему уже становилось тошно от этих лиц. До жути серьёзных, и так явно скучающих. Из года в год, эти учителя продолжали выслушивать от своих учеников одни и те же композиции, никогда и никак не меняющиеся: да ему самому было интересно, как они от столь долгого однообразия ещё с ума не посходили. Эти выражения на лицах преподавателей выражали одно и то же: предсказуемость. Они точно знали, что услышат в каждую последующую секунду и какая нота будет воспроизведена следующей, и потому, ничто не могло их удивить – ничто не могло пошатнуть это глубочайшее, тоскливое спокойствие на их лицах. И сколько бы эти учителя не называли мальчишку «гением», ему подобные высказывания казались поддельными, ведь не с такими физиономиями надо приветствовать рождение нового, выдающегося таланта. Сегодня, в этот ясный сентябрьский день, лица преподавателей наконец сменили свои выражения. Сперва удивление, а затем замешательство и смятение окрасили их взгляды. Этот способный мальчик в последнее время практически прекратил свои попытки бунтарства и прилежно играл строго по нотам, указанным в учебных пособиях. Именно на него музыкальная школа возлагала наибольшие надежды на предстоящем показательном городском концерте. Тогда почему? Почему вдруг, ни с того ни с сего, на середине композиции он снова стал играть от себя, словно совершенно забыв о стоявшей перед глазами нотной тетради? Первым порывом учителей было поспешить к пьедесталу с пианино, за которым восседал непослушный ребёнок, остановить его и заставить начать играть по новой, однако… Никто так и не нашёл в себе сил пошевелиться. Ранее, учителя всегда останавливали его тотчас же, как тот отходил от намеченного курса музыкальной композиции, обрывали на первом же звуке. Но сейчас, они изначально находились на большем расстоянии от ребёнка, а потому и не смогли остановить мгновенно. И поэтому, им пришлось выслушать его игру. Его собственную игру, которая заставила всех взрослых в помещении замереть. Такая ловкость рук, такая смелость и резкость движений, такая скорость ритма и такие сложные переходы между звучанием – сложно было поверить, что перед ними находился всего-то совсем зелёный, неопытный семилетний мальчишка, а не прославившийся на весь мир пианист, ненадолго заскочивший в школу со своим благотворительным выступлением. «Невероятно. Такого просто не может быть», – с такими мыслями преподаватели оцепенело застыли. Однако же, для сидевших на стульях перед мини-сценой других учеников, таких же неопытных, как и сам играющий в тот момент мальчик, ничего невероятного в этом не было. Они также, как и взрослые, удивились и застыли поначалу, однако потом, и до того по многу копившаяся в их душах зависть вдруг начала закипать с новой силой. Кем возомнил себя этот мальчик? Чем он лучше остальных? Почему он творит, что ему вздумается, постоянно уклоняясь от правил и перетягивая на себя внимание взрослых, и до сих пор его никто не остановил? – Учитель, учитель, он фальшивит! – не выдержав больше, одна из девочек повернулась на своём стуле лицом к стоявшей ближе всего преподавательнице и, показав на выступающего пальцем, недовольно прокричала. Остальные дети тут же оживились, начали переглядываться и бормотать что-то друг другу на ухо. Можно было различить согласные возгласы: «Точно, фальшивит», «Да он даже на ноты не смотрит!», «Играть разучился, что ли?» Не долго думая, девочка, что выкрикнула первой, взяла на себя роль «заводилы» и, подговорив остальных, скомандовала им на счёт три. После чего, из уст каждого ребёнка, повторяясь снова и снова, стало вылетать одно единственное слово: «Фальшивка». – Фальшивка! Фальшивка! Фальшивка! – все дети кричали разом, почти заглушая собою игру выступавшего. Наконец, преподаватели, отойдя от шока и вернувшись к реальности, стали в спешке призывать учеников к тишине, а выступавшему руками показали знак «достаточно». Мальчик убрал руки от клавиш и, впервые за всё то проведённое за игрой время, поднял глаза на окружавших его людей. Казалось бы, его только что публично осмеяли, назвав «фальшивкой». Практически в лоб заявили, что игра, в которую он вкладывал всего себя, ничего не стоит. Казалось бы, он должен был быть расстроен, разочарован; должен был, хотя бы, ощутить горечь обиды. Так казалось. Однако же… …По какой-то причине, на губах мальчика отразилась улыбка. Июнь; За 12 лет до Кромешной Темноты 14:15; Зал ожидания, Отборочный концерт Глядящее свысока летнее солнце пробиралось сквозь приоткрытые окна зала ожидания, распространяя внутри помещения летний зной. Было жарко, но не слишком; лёгкий бриз, изредка залетавший в комнату, по крайней мере, не давал участникам концерта начать задыхаться. Одетые в рубашки с коротким рукавом мальчики и нарядившиеся в красочные открытые платья девочки ожидали своего звёздного часа, собравшись кучками на гостевых диванах. Отборочный концерт, являвшийся прослушиванием, собирал юных музыкантов со всей префектуры, давая им шанс проявить себя перед строгими судьями и заполучить возможность поучаствовать в куда более серьёзных соревнованиях, на национальном, а затем уже и международном уровнях. Стремление к мечте, упорный труд, высокие цели – всё это приводило десятки и сотни детей на одну и ту же сцену, где они хоть и на краткий миг, но окунались в ослепительный свет софитов и оглушительный плеск аплодисментов. Таков был вкус настоящей большой сцены, который каждый из этих юных дарований хотел прочувствовать. Большинство из собравшихся в комнате детей, казалось, не слишком-то и волновались: они расселись по несколько групп на каждом из диванов и оживлённо обсуждали предстоящие выступления каждого из них. Похоже, все они уже не впервые участвовали в подобном мероприятии, оттого и уверенность у них хоть какая-то, но имелась. Однако же, одна девочка всё-таки резко выделялась в толпе. Она стояла в отдалении, у приоткрытого окна, беспомощно сжимая в руках листок с программой концерта, и остро ощущала, что ей становится всё тяжелее дышать. Но причиной тому был не июньский зной, а волнение: её нервы были напряжены до предела, ведь, в отличие от всех собравшихся, эта девочка готовилась выступать перед столь большой и требовательной публикой впервые. Она попросту не знала, чем себя успокоить, и лишь растерянно оглядывалась по сторонам. Ей приходила в голову мысль попробовать отвлечься, заговорив с остальными ребятами, однако же, девочка была не из тех, кто с лёгкостью заводит новые знакомства среди сверстников; простояв там уже столько времени, она так и не решилась сделать ни единого шага в направлении оживлённых диванов. Выражение её лица становилось всё более и более удручающим: в голову лезли одни лишь жуткие мысли и пугающие образы того, как она может споткнуться и упасть по дороге на сцену, или же, как её руки могут настолько вспотеть от волнения, что пальцы соскользнут с клавиш и она запнётся на середине композиции. А может, и того хуже – она может так переволноваться, что вовсе грохнется в обморок у всех на глазах! – Волнуешься? – вдруг, раздался голос прямо над её ухом. – Ах! Девочка была так увлечена своими мрачными мыслями, что не заметила, как к ней кто-то подошёл, и потому подпрыгнула на месте от неожиданности. Она подняла свои широко распахнувшиеся глаза на незнакомца и несколько раз моргнула. Перед ней стоял светловолосый мальчик, приветливо улыбавшийся, чуть склонившись к ней. – Ну так… немного. Это моё первое большое выступление, так что я… боюсь что-нибудь напутать, – пробубнила она себе под нос, вновь опустив глаза. – И это «немного»? Да ты ведь вся дрожишь как осиновый лист. Боюсь представить тогда, что с тобой может стать, когда ты действительно разволнуешься, – спокойно проговорил мальчик, сделав более серьёзное лицо. – Знаешь, на тебя со стороны смотреть больно было. Вот, возьми. Сегодня жарко. С этими словами, он протянул девочке ещё не открытую, небольшую бутылку питьевой воды с лимонной добавкой. И в тот момент, снова, на его лице появилась дружелюбная улыбка. – О… Так ты подошёл из жалости. Поэтому ты заговорил со мной, – ещё сильнее понурив голову, негромко сказала девочка. Тем не менее, бутылку воды она приняла и одним махом отпила из неё почти половину жидкости; до этого момента она и не замечала, насколько её мучила жажда. – Хм? Вовсе нет, – на секунду, мальчик показался озадаченным. – Просто ты единственная, кого я раньше здесь не видел: ну, оно и понятно, раз это твоё первое выступление. Всех остальных сидящих здесь детей я уже видел на других концертах и разговаривал с ними. Честно говоря, обсуждать с ними мне больше нечего. Они все мне наскучили. Девочка вновь удивлённо уставилась на своего собеседника во все глаза. И правда, теперь она вспомнила: стоя в этом углу у окна уже продолжительное время, она сбилась со счёту, сколько раз успела обвести взглядом всех присутствующих, и этот светловолосый действительно, также как и она, стоял у стены вдали от всех. Он просто стоял там всё это время, с совершенно серьёзным, даже взрослым лицом, убрав руки за спину: у него было скучающее выражение. Но что он такое говорит? «Они все мне наскучили»? Да этот паренёк, похоже, любит смотреть на других свысока. Он считает себя лучше других, или что? А ещё, он сказал «всех остальных сидящих здесь детей», но разве он сам не такой же ребёнок? Всем присутствующим на концерте участникам в этот день должно было быть лет по 10-13, чтобы соответствовать возрастной категории. Точно ли этот незнакомец просто какой-нибудь двенадцатилетний мальчишка? – Эм… Если уж среди такого количества людей ты не смог найти того, с кем тебе будет интересно говорить, то не думаю, что я смогу стать собеседником лучшим, чем кто-либо из них… – сказала девочка. – Такое пока рано утверждать, – он вновь беззаботно усмехнулся и, чуть наклонив голову, спросил: – Вот скажи, зачем ты пришла на сегодняшний концерт? – А? – она застыла от внезапного вопроса. Зачем она пришла? Странный вопрос. Зачем ещё на подобные мероприятия приходят…? – Чтобы показать, чего я стою, – неуверенно начала объяснять она. – В музыкальной школе на меня приклеили ярлык «отличницы». Преподаватели всегда хвалят меня, я получаю высшие оценки. Но… мне этого недостаточно. Я одна из лучших учениц своей школы, но до сих пор ни разу и ноги на конкурсах префектуры не показывала. Всё потому, что я боялась. Боялась быть осмеянной, боялась ударить в грязь лицом или ещё что – придумывать себе причины я могла бесконечно. Но отныне я решила, что хватит мне бояться. Я… хочу доказать, что способна на большее. Я с малых лет отдавала всё свободное время игре на пианино не для того, чтобы меня за глаза называли «серой мышкой». Она вдруг смолкла и чуть помотала головой в стороны. И с чего вдруг она разоткровенничалась перед совершенно незнакомым мальчишкой? Обычно ведь она так себя не ведёт. Это всё его дружелюбная улыбка и спокойный голос так подействовали, или что? Девочка мысленно отругала себя за излишнюю раскрепощённость. Однако же, мальчик всё это время внимательно слушал, и теперь он спросил: – И это всё? – В смысле? – Ты хочешь получить признание окружающих. Это всё? – Нет же… Я… – она запнулась. Вовсе нет. Юная пианистка действительно хотела получить одобрение: чтобы её признали не только как одну из лучших учениц в своём классе, но и как компетентного музыканта, способного с гордостью показывать себя и на большой сцене. Но означало ли это, что она играла лишь для других? Нет же, в первую очередь, она… Точно, та причина, которая, помимо всех уже высказанных вслух, стояла превыше всего… – Прежде всего, я пришла сюда просто чтобы играть, – она слегка улыбнулась уголками губ. – Да. Я пришла сюда потому, что мне нравится играть на пианино. – Неплохо, – одобрительно кивнул мальчик. – Ну тогда, что насчёт тебя? Зачем ты сюда пришёл? – Ей действительно было интересно узнать ответ. Этот мальчик явно казался каким-то необычным, словно не от мира сего. Ответит ли он что-то, что вновь заставит её искренне удивиться? – Очевидно. Для меня есть только одна возможная причина. – Мальчишка улыбнулся ещё шире и, театрально разведя руки в стороны, произнёс громко и чётко: – Я пришёл сюда, чтобы победить! Он сказал это столь отчётливым и вызывающим тоном, что сидящие неподалёку дети все разом повернули свои головы в его сторону. Они все – кто-то с интересом, кто-то с недоумением – устремили взгляды на этого ребёнка с сияющими искрами в глазах, который словно бы сочился амбициями, несмотря на свой юный возраст. Сдавшись, девочка слабо фыркнула. Абсурдная уверенность этого парня переходила все возможные границы. Она не могла больше ничего с собой поделать и попросту рассмеялась в ответ на его реплику. Эти двое ещё немного поговорили на отстранённые темы, и затем, раздавшийся по всему помещению звонок оповестил присутствующих о скором начале концерта. Повставав со своих мест, все начали выстраиваться в очередь и продвигаться к огромному залу, в котором должны были проходить выступления. – Удачи! – весело бросил мальчишка напоследок, махнув рукой и бодро зашагав в направлении зала ко всем остальным. – Тебе тоже, – бросила вслед девочка, хотя тот её уже не слышал. Пока все продолжали расходиться, она ненадолго остановилась и задумалась. Это было самое нелепое знакомство в её жизни. Беззаботное и наглое поведение этого мальчика попросту лишало его собеседников дара речи, не оставляя возможности возразить что-либо в ответ. Разве такая уверенность может хоть кого-то довести до добра? Разве же высокомерие этого мальчишки не окажется в итоге разбито о суровую реальность, вместе со всеми его детскими мечтами? Может быть, и так, но… Но, каким-то образом, эта самая абсурдная уверенность сумела хоть не полностью, но извлечь семена страха из сердца девочки. Она понемногу переставала дрожать. Точно. Теперь-то она заметила, что наконец может вздохнуть полной грудью и наполнить лёгкие кислородом. Излишний страх девочки оказался беспочвенным, как это обычно и бывает. Она показала себя на выступлении вполне достойно, не совершив ни одну из тех глупых и неловких ошибок, которыми сама себя запугивала, и получила удовлетворительные оценки от всех судей. Поможет ли это ей избавиться от статусов «отличницы» и «серой мышки»? Может быть, и нет; может, и не с первого раза. Однако, теперь она точно знала, что готова приходить на подобные конкурсы снова и снова, с каждым разом испытывая саму себя. Кроме того, в тот вечер было кое-что, что в определённый момент стало волновать её даже больше, чем собственное выступление. И это было выступление светловолосого мальчика. Она получила более чем интригующий анонс, и теперь её разбирало любопытство. «Забавно будет, если это всё было лишь пустыми словами, и сейчас он облажается на глазах у всех», – нервно думала про себя девочка. Она вовсе не желала тому мальчику никакого зла. Напротив, она лишь хотела, чтобы её ожидания оправдались. Её выступление было раньше, чем его, потому, закончив со своей программой, девочка отыскала в зрительном зале место поудачнее и принялась терпеливо ожидать. И вот, наконец, на сцену поднялся тот самый ребёнок, разжёгший её любопытство. Он уселся за инструмент и приступил к выступлению. Поначалу, его игра казалась совершенно обычной – безошибочной, чёткой и отточенной – это да, но всё же… Всё же, обычной. Про неё только и можно было подумать «ничего особенного». В особенности для круга людей, которые привыкли слышать подобную вышколенную игру на пианино каждый день. Однако, когда следящая из зрительного зала девочка уже готова была издать свой разочарованный вздох, произошло нечто. На середине композиции выступающий вдруг резко сменил курс звучания, заиграв свою собственную музыку. Как простые слушатели, так и профессионалы за судейским столом стали оживлённо перешёптываться, высказывая друг другу своё удивление и непонимание того, что вообще происходит. Девочка тоже была в полном замешательстве. «Он ни с того ни с сего стал играть совершенно другую мелодию…? Разве правилами подобное разрешено? Погодите, он что… импровизирует?» – вопросы один за другим возникали в её голове. Гул и шушуканье в зале начинали понемногу стихать, пока все окончательно не замерли, затаив дыхание. Никто не попытался остановить выступление за нарушение правил. Они не то что бы не могли этого сделать – никто попросту и не хотел этого. Дерзкий двенадцатилетний пианист полностью завладел вниманием каждого из тех нескольких сотен людей, что сидели в зрительном зале. Это было похоже на сон. Клавиши ласково нашёптывали под умелыми пальцами мальчика, словно бы он тихонько проговаривал инструменту на ушко собственные сокровенные тайны, после чего пианино мягко предавало их огласке, тем самым чуть приоткрывая завесу духовного мира музыканта. Он как будто напевал нежную, убаюкивающую колыбельную одними лишь движениями рук. Всех в зале погрузило в атмосферу грёз наяву. Если бы царство Морфея действительно существовало, то, вероятно, именно такая сладкая и томная мелодия должна была там играть на постоянной основе. Слушателей словно бросало на пушистые облака из сахарной ваты и начинало по чуть-чуть раскачивать. Трудно было поверить в то, что такой юный ребёнок способен без чьей-либо наводки вытащить из себя столь тонкие, чувственные эмоции и передать их другим при помощи одних только пальцев. Сидевшая в зале девочка ощутила, как всё её тело целиком сотрясло, будто через позвоночник пробежал заряд молнии, и как всю её кожу покрыл табун мурашек. Она совершенно потеряла счёт времени и даже не заметила, как выступление подошло к концу. А юный пианист, тем временем, невозмутимо поднялся со скамьи, прошагал в центр сцены и учтиво поклонился. На его лице не мелькало ни единой отчётливо различимой эмоции, как будто его вовсе не касался тот фурор, только что произведённый на огромный зал. Девочка наблюдала за тем, как окружавшие её со всех сторон зрители один за другим отмирают, и затем начинают неистово ликовать и аплодировать, при этом всё ещё не отрывая глаз от молодого дарования, направлявшегося к выходу со сцены. Она почувствовала, как в грудь её прокрался холодок, ладони вспотели, а сердце бешено колотилось, норовя выпрыгнуть наружу. Только тогда она вдруг заметила, как головы некоторых сидевших в зале теперь уже повернулись в её сторону, вместо того, чтобы смотреть на сцену. Тогда-то, она поняла… Поняла, что всё это время она единственная стояла в зале. Оказывается, в какой-то момент, девочка вскочила со своего места и застыла как вкопанная, сама того не заметив. Но в какой именно момент выступления это произошло? По его окончанию? Или же, она встала ещё тогда, когда мальчик вдруг стал играть собственную музыку, проигнорировав предусмотренную для него программу? Она не могла вспомнить. Смутившись от пристальных взглядов, девочка села обратно, нервно сцепив собственные похолодевшие пальцы в замок. Она почувствовала, что её ноги обессилели, а колени дрожат. Но острее всего… острее всего она ощущала то, как ей всё больше и больше хотелось жадно глотать ртом воздух. Её сердце не переставало барабанить о грудную клетку, дыхание сбивалось. Это не было похоже на то, как она мучилась от пропитанного жаром воздуха в комнате ожидания, – сейчас она не задыхалась. Но и не было похоже на тот краткий момент облегчения, когда мальчишка подарил ей частичку своей уверенности и пожелал удачи напоследок. В этот самый момент, ей не было трудно дышать, и воздух ртом она хватала не болезненно: напротив, девочка ощутила себя так, словно у неё впервые в жизни открылось второе дыхание. Словно объём её лёгких внезапно увеличился в разы, и ей хотелось вдохнуть ещё больше – ещё, ещё больше – чтобы ощутить себя легче, свободнее. Она словно впервые в жизни дышала полной грудью – словно вообще впервые до конца осознала, что на самом деле означает дышать. После окончания всех намеченных выступлений, девочка поспешила отыскать в толпе того самого мальчика, пока он не покинул помещение и не исчез из её жизни навсегда. Однако же, она бежала за ним не для того, чтобы поздравить с победой. Разумеется, он проиграл. Вопреки всему произошедшему в зрительном зале, такое своеволие со стороны ребёнка противоречило всем возможным правилам. Участники детской категории всегда демонстрировали свои умения путём исполнения всем давно известных классических композиций. Именно по тому, насколько чётко, точно и качественно юный музыкант мог воспроизвести композиции великих гениев мира музыки, и оценивалось его мастерство, давались прогнозы на будущее. Ещё совсем неопытным новичкам, не успевшим как следует натренировать свои пальцы и кисти рук на классике, никак не дозволялось претендовать на сольное исполнение собственной музыки во время конкурсного концерта. Работа любителя и работа заслуженного мастера никак не могли встать в одну линию на прослушивании – сколь бы ни была уникальна музыка и исполнение амбициозного ребёнка, допуск подобного попросту бы являлся неуважением к наследию предков. А подобное высокомерие у юных музыкантов заранее признавалось некомпетентностью. Все главные призы и допуски на следующие этапы конкурса получили те дети, имён которых девочка не помнила. Её это более и не волновало. Разыскав мальчика среди десятков незнакомых лиц и отойдя с ним немного в сторону, подальше от шумевших и начавших расходиться по домам людей, она встала прямо перед ним, всё ещё тяжело дыша. Она хотела о чём-то поговорить, но заранее не продумала план. На самом деле, ей было и не важно, что скажет она, было важно то, что он сам скажет. Потому, она просто спросила то, что первым пришло в голову, хоть это и было неловко: – Как ты? …Расстроился? Мальчишка склонил голову набок. – Я? Почему ты такое спрашиваешь? – Так ведь… – девочка замялась. – Твоя цель не достигнута. Ты ведь хотел победить, разве нет? Всё верно. Сейчас, в этот самый момент, мечты этого ребёнка должны были оказаться разбитыми о бетонную стену, как врезавшееся в едущую на полной скорости машину насекомое, которого размазало по стеклу. Он столько надежд возлагал на этот день, на этот концерт, как вдруг его стремящиеся к небу крылья грубо обломали. Как ещё он должен был себя чувствовать, если не расстроенным? Однако… – Так я победил, – мальчик улыбнулся, почти вызывающе. Его глаза по-прежнему источали уверенность. Девочка выдохнула, опять лишившись дара речи. Уже в который раз за день, этот странный парень заставляет её искренне удивляться и недоумевать. «С какой вообще планеты упал к нам этот мальчик?» – вскользь подумала она. Уже по пути домой, сидя в машине родителей и задумчиво глядя за окно, девочка вдруг осознала. А правда ли тот мальчик проиграл? Что именно он сам вкладывал в значение слова «победа»? Все титулы и призовые награды достались другим детям, однако, запомнилась ли слушателям их музыка? Будут ли вышедшие из зала люди прокручивать в голове снова и снова аккорды, созданные их собственными пальцами, пока добираются к себе домой? Останется ли их игра в сердцах этих людей ярким впечатлением, или же послужит лишь мимолётной вспышкой, испарившейся за секунду? Глаза девочки расширились от внезапного понимания. Далеко не все присутствовавшие в этот день на концерте остались довольны выходкой мальчонки. Наверняка окажется немало тех, кто будет отзываться о нём не самыми лестными словами за спиной, называя его поступок «дерзким», «непростительным» или ещё каким. Даже после самого выступления девочка видела на лицах многих в зале недовольство, которое выдавали их скривившиеся губы. Кто-то оказался возмущён, кто-то разочарован, чья-то гордость была задета, а кто-то попросту взбесился от такого нахальства, исходящего от ребёнка, что пренебрёг правилами, сохранявшимися в неизменном виде десятилетиями. Но, в то же время… кто-то оказался покорён. Кого-то пробрало до глубины души, тронуло в самое сердце. Кто-то получил порцию небывалого вдохновения и заряда энергии. Кто-то почувствовал себя свидетелем чего-то настолько редкого, что случается раз в сто лет, как небесные явления; это было как событие, достойное того, чтобы войти в историю, – это было как рождение легенды. Кто-то из этих присутствовавших на концерте людей точно приобрёл воспоминание, которое, вероятно, не позабудет до самого конца своей жизни. Признанные профессионалы мира музыки и скромные слушатели могут ненавидеть этого мальчика или обожать его. Но они точно запомнят его. Этот беловолосый мальчик с ясными глазами, ловко играющий на струнах чужих душ своими тонкими пальцами. В этот ясный июньский день, всего на несколько минут, но он завладел вниманием всего необъятного зала, – он поймал в свои сети сердца слушателей, как коварный паук ловит мошек в свою паутину. Быть может, это и была его цель? Быть может, вот оно – то, что он называл своей «победой»…? За 10 лет до Кромешной Темноты Осколки сознания – Её сторона Думаю, как и многие, побывавшие на том самом концерте, с того дня я не могла выкинуть его из головы. Того маленького пианиста, который делал что хотел и даже в ответ на непонимание или осуждение продолжал нагло улыбаться. Я точно знала, что никогда прежде не встречала никого, кто был бы хоть чем-то на него похож. И предполагала, что, вероятно, уже таковых и не встречу. Меня продолжало разрывать любопытство после встречи со столь неординарной личностью. Сидя у себя в комнате в день после концерта, я понимала, что точно хочу поговорить с ним хотя бы ещё один раз, и мне даже не важно было, на какую именно тему. Впрочем, похоже, моё желание не было односторонним, потому что этот мальчик охотно обменялся со мной номерами телефонов и ссылками на аккаунты в соц. сетях после концерта. Я, в свою очередь, совсем не понимала, чем столь заурядная особа, как я, могла его заинтересовать, хоть и жаловаться не собиралась. Оказалось, что мы хоть и посещали разные школы, но жили не так уж далеко друг от друга: было всего-то несколько станций езды. Потому, после занятий, и особенно в выходные дни, мы стали частенько гулять вместе. Мы показывали друг другу наши излюбленные места для отдыха и развлечений, ели всяческие вредные вкусности, в которых нас ограничивали родители, и попросту болтали обо всём на свете. Порой, мы могли так увлечься, что по домам расходились, когда уже было затемно. Для меня всё происходящее было чем-то настолько невероятным, что тянуло на фантастический роман. Ведь я в кругу своих знакомых сверстников – да даже в кругу всех своих родственников – прославилась как невероятно закомплексованный, закрытый в себе ребёнок, которого на откровенный и честный разговор ещё попробуй вытяни. Я не любила открывать свою душу, не хотела этого делать и не считала нужным, но окружающие, по всей видимости, явно воспринимали это как какой-то серьёзный недостаток. …И вот, теперь, по прошествии двух лет с момента знакомства двоих совершенно разных детей-пианистов, я попросту не понимала, что происходит. Я до сих пор не понимала, что со мной происходит. Почему? Почему мне так просто общаться с этим мальчиком, хотя с другими сверстниками я этого никогда не делала? Почему рядом с ним я чувствую себя такой спокойной и беззаботной, хоть и до сих пор почти ничего о нём не знаю? Верно. Мы не особо откровенничали друг с другом. На это даже не было особой причины, просто никто не проявлял подобную инициативу. Мы знали немного о семьях, знакомых и друзьях друг друга – так, по мелочи – но на этом всё. Больше нам нравилось говорить на простые и отстранённые темы, вроде того, как идут дела в школе, какие сериалы мы смотрим по вечерам и за обновлениями какой манги следим, что мы любим есть на завтрак и какую музыкальную композицию собираемся разучивать следующей. Это и были те самые беззаботные разговоры двух детей, за которыми мы могли не заметить, как на небо прольётся чернильная краска ночи и просыплются бриллиантовые звёзды. К слову, о наших других друзьях. Их не было. Ни у меня, ни у него. Быть может, мы оба были настолько странными и ненормальными – двумя подростками, мастерски справляющимися с тем, чтобы бесить взрослых, не прикладывая при этом особых усилий: один доводил всех своей наглостью, а другая, своей зажатостью, – что лишь сами и могли выносить общество друг друга больше, чем пару минут? Быть может, эта встреча двух инопланетян была предначертана судьбой? Впрочем, я не была настолько наивной дурочкой, чтобы верить в существование чудес. Я прекрасно понимала, что этот мальчишка являлся таким человеком, который мог внезапно исчезнуть из моей жизни, даже не сказав «прощай» напоследок. При осмыслении его характера мне на ум в первую очередь только и приходило, что слово «ветреный». И тем не менее, мне было достаточно и того, что я уже имела. Этот мальчик научил меня наслаждаться моментами, не задумываясь особо о будущем. Именно из таких моментов было соткано полотно нашей повседневной подростковой жизни – времени, когда скучные заботы тебя ещё не обременяют. Кому-то подобные моменты могли бы показаться мелочью, однако мы двое жадно ловили каждый из них, словно боясь, что они разлетятся, как лепестки на ветру. Летом мы лежали на мягкой траве в парке и вглядывались в ясное голубое небо над нашими головами, стараясь различить всевозможные причудливые и фантастические фигуры в очертаниях облаков, и соревновались, у кого получится необычнее и оригинальнее. Объедались прохладным мороженым, мечтая о том, чтобы попробовать все существующие в мире вкусы. Ходили на фестивали, где норовили выиграть все возможные призы на ярмарках, а затем подыскать самое удачное место для любования фейерверками. Осенью мы бегали от дождя, весело смеясь, а на следующий день кто-то из нас двоих обязательно подхватывал простуду. Устраивали вечерние пикники на берегу моря, закутывались в пледы и жгли костёр. Засиживались после занятий в музыкальном классе, наигрывая друг другу свои собственные наработки для пианино. Тогда же мы оба начали брать свои первые уроки вокала. Зимой нас было не остановить. Мы испробовали все возможные снежные забавы, какими бы детскими они не казались даже нам двоим, – было всё, от лепки снеговиков до попыток заняться бобслеем. А после, разумеется, кто-то из нас опять подхватывал простуду. Под Новый год мы были втянуты каждый в свой семейный ужин, однако же, с приближением боя курантов умудрялись обмениваться дурацкими, но смешными сообщениями по сети, что воодушевляло куда больше, чем застолье в кругу родственников. С приходом весны мы засматривались на нежное цветение сакуры. Катались на велосипедах, не стараясь друг друга обогнать. Он добавлял к моему имени «-чан», чуть поддразнивая своей интонацией, когда окликал. Его весёлая улыбка и лёгкие смешки стали для меня такими же привычными, каким ранее было моё собственное одиночество. Я не хотела признавать, что привязалась к нему. За 10 лет до Кромешной Темноты Осколки сознания – Его сторона Если я возьму тот большой и старый чёрный блокнот в кожаном переплёте, что пылится ненужным среди прочих позабытых вещей в нашем доме, и начну в нём писать, то к чему всё это приведёт? Получится ли в итоге шедевральная книга, или же просто испорченный кусок мусора? Мне хотелось бы это узнать. Я могу взять кисти, могу принести краски. Могу нарисовать целое акварельное полотно, что однажды разорвёт кому-то сознание. Могу раздобыть перо и сделать каллиграфическую надпись. Увековечу своё имя идеально ровным и выверенным шрифтом. Я волен делать с этими хоть и потемневшими от времени, но всё же чистыми страницами что захочу. Точно так же, как я волен разукрашивать холст своей собственной жизни любыми цветами, каких только пожелает мой каприз. Даже если таких цветов не существует в природе. Именно поэтому, я берусь за ручку, и начинаю писать. Тщательно вывожу каждый иероглиф. Я напишу здесь историю своей жизни, которую будет хотеться перечитывать. Не позволю ни одной детали ускользнуть от моего взора. Станет ли это в итоге чем-то вроде «записок сумасшедшего» или же выльется в полноценную повесть? А, быть может, это превратится в текст песни? Точно. Тогда я обязательно должен придумать к ней музыку. Параллельно с текстовыми записями своих мыслей я расчерчу вереницы ровных и тонкий линий, на которые просыплются причудливые силуэты нот. И это будет не просто мелодия. Нет, я прибавлю к аккордам свои эмоции, свои чувства, размышления и мечты. Я вложу туда душу, раскрою сердце. Оставлю в композиции крохотную частичку себя, что не вернётся назад. Соединив всего себя с придуманной мною мелодией, я создам целую симфонию, которая раструбит обо всём самом сокровенном, что есть в моём сознании, по округе. И я не буду ни о чём жалеть. Мне правда хотелось бы узнать. Какой она получится, симфония моей жизни? Покажется ли она кому-то сладкой, как будто тот лизнул кубик рафинада? Или же горькой, как глоток травяного чая? Будет ли она такой до боли нелепой, что захочется расхохотаться, схватившись руками за живот? Или же будет столь болезненно-тоскливой, что все слушатели разом погрузятся в сон? Может, она получится настолько мрачной, что волосы повстают дыбом и глаза повылазят из орбит? А может, выйдет радостной настолько, что тут же заставит подпевать? Или, может быть, симфонию мою скуёт печаль, что вынудит сердца слушающих с треском сжаться, что вынудит их захотеть кричать? Сможет ли история моей жизни заставить кого-нибудь заплакать? Выдавит из слушателя лишь скупую слезу, или же заставит разрыдаться солёными водопадами из отчаянья? Что ж, мне хотелось бы сотворить симфонию светлую и чистую, как потоки горного ручья. Хотелось бы, чтоб она разжигала огни в разумах и душах. Но, как бы там ни вышло… я, в любом случае, не буду ни о чём жалеть.
