Звучная мелодия, тусклая мелодия. Мелодия конца

      --; --       --:--; --       «Всё хорошее имеет свойство заканчиваться», – как бы всякого рода оптимисты не пытались его отрицать, этот неопровержимый факт известен каждому.       Беззаботной жизни юноши пришёл конец.       Всё случилось внезапно и быстро, и хотя, казалось бы, надежды на исправление ситуации по-прежнему оставались, этот молодой человек не был столь наивен – он сразу, с первого же слова и интонации, понял, что его мечта и желанное будущее под угрозой.       Выбор своего предназначения в юном возрасте – задача не из простых, однако же, этот мальчик давно всё знал: выбор был сделан за него. Ещё когда он в самый первый раз увидел стройный ряд чёрно-белых клавиш и позволил их звучанию коснуться его ушей – ещё тогда всё было предрешено. Решение принял не его разум, но сердце.       И вот, на одном из таких привычных семейных ужинов, на вопрос «Что насчёт твоих планов на будущее?» юноша гордо и уверенно ответил: «Я хочу стать музыкантом». В этот момент, сердце мальчика уже готовилось танцевать свой вальс в его груди, он глубоко вдохнул, затаив дыхание, и с полными воодушевления глазами ожидал вердикта отца. Однако же… глава семьи всего-то навострил взгляд и тотчас же отрезал категорическим «нет».       Чувства молодого человека в тот момент сложно было описать словами. Это как если бы он отправился в плавание на своём корабле, где впереди его ждали чистый широкий горизонт и ясное небо… и тут вдруг, ни с того ни с сего, налетела бы целая свора чёрных грозовых туч, грозно сверкающих языками молний и громогласно ревущих. Его широко распахнутые паруса надежды оказались разорваны: их осквернили, изувечили, проткнули тысячами безжалостных копий, оставив лишь жалкие клочки ткани. И сам хозяин судна вот-вот готовился пойти ко дну.       Юный пианист жил в богатой и достаточно влиятельной семье. Оба его родителя были успешными и занятыми людьми, поэтому, как он сам, так и его младшая сестрёнка с малых лет, зачастую, были предоставлены сами себе. Отец, по умолчанию, занимал в семье главенствующую роль, его слово являлось законом. Он был весьма образованным человеком и трудоголиком, занимал должность заместителя главы в крупной финансовой компании. Репутация и карьера значили для него всё, он с малых лет ожидал от своего сына и наследника семьи многого. Разумеется, такой человек – строгий и собранный, имеющий математический склад ума и гонящийся за прибылью; мыслящий цифрами, не руководствующийся эмоциями, – был далёк от мира музыки и юношеских мечтаний. Он также был единственным, кто изначально противился покупке рояля в дом, ибо «эта вещь будет лишь отвлекать детей от более важных дел». «Будучи музыкантом, много не заработаешь, да и уважения в обществе едва ли сыщешь. Еле сводить концы с концами, выживая на копейки, и ночами напролёт играть на пианино в пропитавшихся алкогольным смрадом барах для неблагодарной публики, состоящей преимущественно из опустившихся пьяниц, – это не та участь, которой достоин мой единственный сын. Не для того я вкладывался в тебя восемнадцать лет. Я такого не допущу». Сказал, как отрезал. С такой вот тирадой, отец семейства погрузил остальных присутствовавших за столом в молчанье, и сам с грозным видом вновь принялся за трапезу. Неумолимо строгие, холодные нотки в его голосе явно давали понять: спорить здесь совершенно бесполезно.       Что касалось остальных членов семейства, то они тоже мало что могли сделать. Мать юноши также была вечно занятой женщиной: она являлась сотрудником государственных служб, где занимала далеко не последнюю должность, и, помимо того, была вынуждена подолгу отсутствовать в различного рода деловых командировках. По характеру она была крайне сговорчивой, даже мягкосердечной, да и, к тому же, сама всегда трепетно относилась к музыке и другим видам творческих искусств – немудрено, что именно она стала инициатором покупки музыкального инструмента для своих детей. Однако же, у мягкого нрава женщины была и обратная сторона: благодаря своему смирению она никогда не решалась перечить мужу, даже если считала, что он неправ. Лишь попытаться успокоить и сгладить его пыл, сказав пару слов в защиту детей, – это всё, на что была способна мать семейства. Открыто противостоять она никогда бы не сумела, и лишь терпеливое молчание было её верным спутником во время какой бы то ни было из семейных ссор.       Младшая сестра юноши, напротив же, всегда была на стороне брата и, к тому же, не боялась открыто перечить отцу. В конце концов, со своим старшим братом она была куда ближе, чем с кем бы то ни было из родителей, вечно занятых и зачастую появлявшихся дома лишь к позднему вечеру, а то и вовсе отсутствовавших по несколько дней – это не было бы абсолютной ложью, если бы девочка заявила, что её вырастил брат, а не мама с папой. Конечно же, она любила обоих своих родителей и была им благодарна, но никак не могла игнорировать ту привязанность, что сформировалась у неё по отношению к юноше: именно он готовил ей обеды в школу и встречал девочку за ужином, уже наизусть выучив все продукты, что ей нравились, и те продукты, что она терпеть не могла; именно он читал с ней книжки по вечерам и желал спокойной ночи; именно он выслушивал обо всех её проблемах и давал советы, заменяя собою взрослых. И именно он с самого раннего её детства подолгу играл чарующие мелодии невероятной красоты, что так умело разгоняли гнетущую тишину и страх большого пустующего дома, согревая сердце малышки. Она давно привыкла сидеть рядышком и молча слушать, впитывая каждый звук, хоть сама и не увлекалась музыкой; она видела то пламя в глазах и ту бережную ласковость рук, обращённых братом к инструменту; и она давным-давно знала, о чём так страстно грезит парень, – она знала о его мечте стать великим пианистом задолго до того, как он решился заговорить об этом перед отцом.       И вот сейчас, девочка вынуждена была с болью наблюдать за тем, как вмиг обрушились яркие мечты самого дорогого для неё человека. Она будто бы буквально узрела, как на юношу опрокинули ведро ледяной воды, жестоко остудив весь его пыл: весь огонь, что столько лет разгорался в его душе. Однако же, как бы ни было ей больно, она также прекрасно знала всё упрямство и непокорность собственного отца, заложника старых устоев и погони за репутацией; она отлично понимала, что, будучи младшей в семье и несовершеннолетней, в одиночку совершенно ничего не может ему противопоставить. Как бы маленькая птичка не порхала и не надрывала крылья, она никогда не сумеет сдвинуть с места неприступного быка.       Сам же юный пианист определённо был не из тех людей, что смиренно принимают в свой адрес слово «нет». Он терпеть не мог, когда ему указывали или заставляли делать то, чего ему делать не хотелось; он всегда стремился добиваться желаемого, чего бы это ни стоило. Тут уже дело было даже не только в том, что навязываемая отцом работа в сфере финансов казалась парнишке смертельно скучной и ничуть не увлекательной, а в самом принципе, в его собственном упрямстве, которое могло даже посоперничать с упёртостью главы семейства. Юноша твёрдо решил, что пойдёт по избранному им самим пути и добьётся своей цели, даже если ради этого ему придётся на всю жизнь разругаться с отцом, разорвав с ним все связи и отказавшись от наследства. Даже если ему придётся отбросить всё своё прошлое, даже если придётся сбежать из дома, оставшись без гроша в кармане, – он твёрдо решил, что не остановится. Даже если откинуть в сторону давление со стороны отца и собственные принципы, больше, чем что-либо другое на свете, он понимал, что попросту не сможет жить без музыки, – ему казалось, что без неё его душа заледенеет; он задохнётся и утонет в пучине тоски. Юному музыканту было плевать, насколько престижной являлась выбранная им карьера; плевать, будут его мелодии желанны или нет; плевать, если даже от него отвернутся все близкие, и он будет осмеян всем миром. Важнее было то, что он попросту, в силу своей природы, никогда не смог бы всю жизнь заниматься тем, что ему не нравится: при таком раскладе, он бы просто зачах, как хрупкий цветок без солнечного света.       Таким образом, начало противостоянию было положено. Начиная с того самого злополучного ужина, отныне ни одно семейное застолье не проходило спокойно. Ссоры, разговоры на повышенных тонах, даже угрозы и оскорбления стали в этом доме привычным делом. Не желая сдаваться, отец семейства каждый раз снова и снова поднимал по вечерам одну и ту же тему, желая переубедить своего, как ему казалось, «сбившегося с пути» сына. Ответом ему были лишь отчаянное сопротивление последнего, а также обеспокоенное лицо жены и слёзы дочери. Мир и благополучие в семье не то что трещали по швам: их ошмётки уже давно разлетелись по самым дальним углам комнат, и было совсем не похоже, что эти кусочки хоть когда-нибудь смогут вновь соединиться.       После очередного громкого скандала и очередного категорического запрета отца на поступление его сына в академию искусств юноша попросту резко встал из-за стола, развернулся и, широким шагом, удалился в свою комнату, напоследок с силой хлопнув дверью. Уходя, он уже не обращал внимания ни на крики отца себе в спину, ни на бессильное молчание матери, ни на попытки младшей сестры отстоять его позицию. Парень поднялся к себе и, заперев дверь на замок, – в такие моменты, он каждый раз благодарил всевышние силы за наличие в своей комнате защёлки, – измождённо повалился на кровать, накрыв лицо руками. Его уже попросту всё достало. Он чувствовал себя выпитым до капли, как будто каждый сантиметр его кожи уже долгое время покрывали кровожадные пиявки. Всё, чего хотелось этому молодому человеку, – это быть свободным, делать то, чего желала его душа. Все эти правила, устои общества, репутация, деньги, престиж, уважение – все эти требования ему пытались насильно заталкивать в глотку с самого детства, и потому теперь он ощущал омерзительную тошноту. Все ожидания окружающих, подкравшиеся к парнишке из-за отворившихся дверей, за которыми скрывалась взрослая жизнь, теперь вонзились в его горло своими скользкими, цепкими пальцами.       «К чёрту», – еле слышно прошептал парень, сомкнув веки.       Он твёрдо решил, что наутро со всем покончит.       Он поклялся самому себе, что это была последняя ночь, которую он провёл в собственном доме.       Май; За 6 лет до Кромешной Темноты       06:05; Неприметная квартира       Трель будильника разорвала мирную тишину комнаты, подобно назойливому комару, подлетевшему к самому уху. Послышалось недовольное мычание молодого человека. Юноша вытянул руку и резко стукнул ладонью по стоявшим на прикроватной тумбочке электронным часам, после чего взял их и поднёс к лицу, пытаясь сфокусировать плывущий взгляд своих заспанных глаз.       На часах было «06:05».       Парень вернул механизм на место, чуть дрогнул, затянул назад под тонкое одеяло замёрзшие пальцы ног и уткнулся лицом обратно в подушку. Несколько секунд прошло абсолютно без какого-либо движения. После чего, студент наконец оторвал голову от подушки и нехотя вылез из постели.       Он потянулся, затем, всем телом содрогнувшись от пробравшего его лёгкого холода, прошагал до ведущей на балкон стеклянной двери и вышел наружу. Дело близилось к середине мая, однако, на удивление, всё ещё было довольно прохладно. Стоя на открытом воздухе в одной тоненькой пижаме, парнишка слегка запрокинул голову и подставил лицо тусклым лучам весеннего солнца. Утренний свет озарил его бледное лицо, даря так желанные им прикосновения тепла.       Юноша закурил сигарету и устремил свой взгляд вдаль, на просыпающийся от дрёмы портовый город. Его глаза были такого же оттенка, как и опадавшие к ногам хлопья пепла: безрадостно-серые и потухшие. Парень выпустил изо рта поток едкого дыма и уже в который раз поморщился, едва не закашлявшись. Сколько раз он уже сам себе обещал бросить курить, но всё продолжал тянуть в рот сигареты, перебарывая собственные тошноту и отвращение. Зачем он это делал? Даже если придуманная для собственного успокоения причина казалась юному музыканту невероятно глупой, он всё равно не прекращал. Всё дело было в том, что однажды ему пришла идея: быть может, он сумеет перебить терзавшие его разум мрачные и отвратительные мысли, заглушив их чем-то ещё более отвратительным? Как смыть одну горечь во рту, съев что-то ещё более горькое; как заглушить одну боль, поддавшись новой, ещё более сильной. И поэтому, раз за разом, как только его голову посещали безрадостные мысли, норовя утащить юношу в объятия хандры, он продолжал сжимать губами ставшие ему ненавистными никотиновые свёртки. Он продолжал, хоть и знал, что потом будет подолгу чистить зубы, пытаясь избавиться от навязчивого запаха и мерзкого привкуса во рту. Продолжал нарочно травить себя, хоть и знал, что это вряд ли поможет.       Точно. Казалось, ему уже ничто не поможет. Ничто не вернёт те искорки, что когда-то сияли в его глазах.       Он поступил в академию искусств чуть больше месяца назад. Против воли отца сбежал из дома и, благодаря чуть позже полученному от матери конверту, в котором лежала записка с извинениями и небольшая сумма денег, смог снять себе дешёвенькую квартиру, в которой собирался жить всё время своего обучения, – а, быть может, и того дольше. Юноша успешно прошёл все вступительные испытания, поступив на желанный музыкальный факультет, и нашёл себе идеальную подработку, помогавшую самостоятельно оплачивать жильё и не зависеть от доброты своей матери, – парень почти каждый вечер наведывался в бары и выступал там с игрой на пианино (прямо как с презрением в голосе и пророчил ему его отец). Казалось бы, он остался верным себе и добился желаемого, однако же, чего-то молодому человеку всё же не хватало.       Он пока ещё сам до конца не мог понять собственных чувств, но всё же остро ощущал этот ноющий где-то внутри дискомфорт. У него болело в груди. И парень точно знал, что это вовсе не предвестник какого-нибудь нехорошего заболевания, – это изнывала от боли его одинокая душа. Как будто в ней зияла сквозная кровоточащая рана.       Молодой человек тяжело выдохнул, затушил сигарету и вернулся обратно в помещение.       Ему следовало поспешить, если он не хотел опоздать на начало занятий.       --; --       --:--; --       Академия искусств каждый будний день радушно распахивала свои тяжёлые, широкие ворота, открывая взору прекрасный и богатый вид величественного здания с резными узорами на стенах и пылавшего зеленью просторного внутреннего двора. Однако, просто двором это сложно было назвать – учебное заведение со всех сторон было окружено настоящим лесопарком, включающим в себя ухоженные асфальтные дорожки, ряды деревянных скамеек и даже небольшой фонтан. Для места, где обучались творческие личности, это было неплохим способом подначивать воображение и фантазию юных дарований: особенно в тёплый сезон, во время длинных обеденных перерывов, прогулки на свежем воздухе, среди естественной природы и пения птиц, были как никогда востребованы у студентов.       Впрочем, и своим внутренним убранством академия могла похвастаться не меньше, чем внешними красотами. Изнутри здание ни много, ни мало напоминало старинный дворец с переосмысленными интерьерными решениями. Широкие двойные лестницы с украшенными перилами, поблёскивающие с потолков канделябры и даже неприметные на первый взгляд подъёмы на смотровые башни – казалось, это учреждение нарочно своей помпезностью пыталось заставить учащихся почувствовать себя теми, кто принадлежит к роду аристократов. А то и дело доносившаяся из некоторых кабинетов инструментальная музыка навевала ощущение, словно бы вот-вот должен был начаться роскошный бал.       Однако, юного пианиста всё это кричащее убранство впечатляло лишь на протяжении его первого учебного дня, потом же парень мгновенно привык и потерял интерес. Он не отрицал красоты и внушительной атмосферности выбранного им учебного заведения и ни в коем случае не жалел, что туда поступил: но одна деталь всё же не давала его душе покоя. Он чувствовал себя в этих стенах некомфортно и, как бы ни пытался, всё равно не мог стряхнуть с себя это ощущение. Такие просторные и с виду гостеприимные помещения казались ему серыми и пустыми, словно давящими и гнетущими сознание; а толпы общительных и талантливых (с большего, по крайней мере) учеников – дешёвыми и лживыми. Парень ощущал себя как на маскараде, где каждый тщательно прячет своё истинное лицо, а улыбки могут означать что угодно.       Он не находил себе места, хоть и не хотел убежать. И как бы юноше самому не было грустно это признавать, но, вот уже за несколько месяцев обучения, он не нашёл себе ни одного приемлемого собеседника, не говоря уже о товарищах или даже друзьях – таких людей не нашлось ни в самом коллективе, ни за его пределами.       И не то что бы молодой человек сам не желал идти на контакт или как-то отстранялся от группы – напротив, у него самого было стойкое ощущение, что окружающие затаили в своих сердцах неприязнь к нему, хоть открыто это и не особо показывали. Впрочем, юный музыкант с детства был проницательным и вполне преуспевал в наблюдении за людьми – он отлично чувствовал окружающих и мог понять многое по одному лишь взгляду. И вот, в стенах академии он отчётливо ощущал себя молодым ягнёнком, вдруг очутившимся среди стаи голодных волков. Звери в обличие людей осторожной поступью ходили вокруг него, сверля пронзительными взглядами, что готовы были проглотить целиком; выжидали подходящего момента, когда можно будет напасть.       Юноша и без того понимал, что обладает не самым приятным характером (хоть он и никогда не признал бы подобного вслух), будучи упрямым подростком, любящим с улыбкой отпускать саркастичные замечания и обладающим испускавшими холодный блеск большими глазами, которые невозможно было прочитать. И он думал, что дело скорее в этом, – из-за чего его игнорировали окружающие, – нежели в том, что другие студенты завидовали его таланту.       Он по-прежнему получал частые похвалы от преподавателей музыки за своё вольное и смелое исполнение на пианино. Однако же, в остальных видах искусств, включённых дополнительно в программу обучения, он не преуспевал – так что точно не смог бы вызвать наплывы всеобщих негодования и зависти из-за звания «любимчика учителей». Сам парень и вовсе считал свои потуги, к примеру, в лепке скульптур или рисовании, жалкими. Он считал их таковыми даже несмотря на то, что преподаватели продолжали твердить молодому человеку: «У тебя золотые руки». Но он-то знал, что говорили они это не из-за оригинальности его творений и не из-за таланта, – по факту, парень мог по-настоящему «творить» лишь играя на клавишах, а в остальных видах творчества он даже и не прикладывал-то усилий. Он не создавал ничего нового, не вкладывал в сотворённые своими руками изделия частичку себя; он попросту создавал точные копии – идеальные копии, надо сказать. Выверенные до последнего дюйма, аккуратные и совершенные – но всё же копии. «И вот, что по-настоящему жалко», как считал он сам.       Впрочем, всё было неважно. Юноша не для того сюда пришёл, чтобы становиться скульптором, художником или ещё кем другим.       Верно. Всё было неважно, пока при нём оставался стройный ряд чёрно-белых клавиш, собственные никогда не устающие тонкие пальцы и нескончаемый запас фантастических идей в голове.       Неважно было даже то, что в академии не существовало ни единой души, с которой юный пианист мог бы искренне поговорить или посмеяться. Неважно было даже то, что в стенах академии, как поговаривали, уже не первый год витали слухи о неприглядной и мрачной репутации вышестоящих лиц учебного заведения.       Молодой человек не особо интересовался подростковыми сплетнями – учитывая, что он тесно и не общался ни с кем, в общем-то, – а в особенности теми, что казались нелепыми, неправдоподобными и глупыми. Правда, кто поверит в то, что один из основателей академии, ныне занимавший должность главного секретаря, в прошлом был связан (а возможно, связан и до сих пор) с Портовой мафией? Кто поверит, что ныне обучавшийся в академии старший сын этого человека пользуется репутацией и покровительством отца, основав в учреждении собственное тайное общество, участникам которого промывает мозги?       Юный пианист самолично видел того подозрительного парня с враждебным взглядом, зачастую сопровождаемого компаниями подобного же вида учеников. Но чтобы какой-то девятнадцатилетний пацан, прикрываясь именем влиятельного и известного отца, действительно творил, что хотел, включая манипуляцию, шантаж и даже насильственные действия над другими студентами… всё это выглядело и звучало как надуманный бред из какого-нибудь дешёвого детектива или же вовсе страшилки перед сном.       А ещё эти слухи, что среди учащихся также могли затесаться члены мафии…       Как бы там ни было, даже если бы все эти бредни вдруг оказались правдой, молодой человек абсолютно точно не имел ни малейшего желания ввязываться в нечто подобное. Расследования из подростковых романов его мало волновали.       То, что парня действительно взволновало, объявилось ни с того ни с сего в один из дней. В, казалось бы, самый обычный и непримечательный день за его отдалённый стол в столовой, где юноша всегда обедал в одиночестве и лишь поглядывал искоса на окружающих, подсел незнакомый молодой человек. Вот так просто, без какого-либо предупреждения, – парень, которого он ранее никогда не видел, – взял и подсел напротив, извинившись с дружелюбной улыбкой, и, затем, помолчав пару секунд, буднично заговорил обо всяких каждодневных мелочах, вроде предпочитаемых блюд на ланч.       Юный пианист был обескуражен, поражён. Не столько тем, что впервые за несколько месяцев он обедал не один. Не столько тем, с какой бесцеремонностью и самоуверенностью этот студент сел напротив незнакомца и заговорил с ним как ни в чём не бывало, словно бы со старым другом или бывшим одноклассником. И даже не столько тем, каким красивым, даже модельным лицом обладал тот парнишка, и не тем, насколько приятно звучал и был правильно поставлен его мягкий голос. Юношу насквозь поразило то чувство, которым отчётливо повеяло от внезапного разговора с незнакомцем; чувство, которого он сам, казалось, не испытывал уже вечность. То было чувство искренности – простой человеческий диалог, отсутствие фальши.       Да, то событие действительно заставило парня разволноваться. Возможно, даже испугаться, впервые за долгое время.       Этот страх преследовал его долго: с момента знакомства с улыбчивым светловолосым юношей и до следующего поворотного события в жизни музыканта. Это был страх того, что он может начать от кого-то зависеть.       Май; За 4 года до Кромешной Темноты       22:10; Бар       «Мне нужно тебе кое-что рассказать. Только вот на трезвую голову я о таком говорить не смогу, так что давай встретимся сегодня вечером в баре», – так сказал друг юноши с совершенно будничным лицом.       «С чего это он так внезапно?» Парень недоумевал. Но всё же, с наступлением темноты, разумеется, неторопливо отправился в направлении одного из городских баров, где они двое уже ранее не раз выпивали вместе.       Эти двое тесно общались уже вот как два года, скрашивая учебные дни друг друга. Они ни разу открыто не называли друг друга «друзьями», но, как будто бы, такое подразумевалось. По крайней мере, так считал юный пианист.       Странная и необъяснимая привязанность навязчиво тянулась за молодым музыкантом. Он сам не находил разъяснений, почему практически каждый свой перерыв (а порой, и в свободное время после занятий тоже) он охотно идёт на встречу с как-то раз случайно подсевшим к нему за обеденный стол студенту с актёрского курса, чтобы мирно поболтать обо всяких мелочах; ноги словно бы сами несли его, не спрашивая. Юноша мог описать своего товарища по беседам лишь двумя словами, которые то и дело приходили на ум: «солнечная личность». При одном взгляде на этого столь харизматичного человека уже можно было пророчить ему статус «звезды больших экранов», также как и толпы преданных фанатов, и бесчисленное количество предложений о фотосессиях для модных журналов. Однако же, музыканту была интересна не будущая карьера его друга и сопутствующие качества, а его человеческая сторона. То, как этот юноша мог с лёгкостью вызвать у него улыбку, как умело он мог слушать и находить верные слова для ответа, каким спокойным и непорочным ощущался его характер, и как одни лишь повседневные разговоры с ним моментально согревали душу.       Точно. Эти частички тепла, исходившие от манеры общения того юноши, – может, именно за ними он так отчаянно тянулся, страшась потерять из виду.       За вот уже почти два года общения этот парень никогда ничего о себе не рассказывал, за исключением избранной им на будущее профессии, – и вот, ни с того ни с сего заявил, что хочет сказать о чём-то важном.       Что бы это могло быть?       Терзаемый любопытством, юный пианист вошёл в ночной бар, потревожив висевший у двери колокольчик, и прошагал к столу в дальнем углу, где сразу заметил знакомое добродушно улыбавшееся лицо. Это была особая отгороженная зона в баре, где было меньше света, меньше нежелательных ушей и взглядов. Самое то для откровенных личных разговоров.       Юноша поприветствовал друга и сел напротив. Бегло бросил взгляд на опустевшую рюмку для виски перед тем, которая, по всей видимости, уже не раз была опрокинута за этот вечер. Удивительное дело, но, похоже, он действительно волновался перед предстоящим разговором, инициатором которого сам же и выступил, – этот всегда казавшийся уверенным в себе парень, волновался.       Двое уже сидели за столом, однако, повисшая в воздухе, неловкая пауза что-то затянулась и не желала заканчиваться. Потому, юный пианист попытался снять напряжение, взяв инициативу в свои руки.       Он аккуратно сдвинул разговор с мёртвой точки:       – Так и… о чём ты хотел со мной поговорить?       Второй юноша в ответ поднял глаза, но не поднимал чуть склонённой над столом головы. Он сидел в полусгорбленном положении и безразлично глядел на свой стакан, лениво тыкая в него пальцем. Отчего, следующие неожиданно серьёзные, тихо произнесённые слова заставили оцепенеть:       – Я лучше перейду сразу к делу, иначе рискую пойти на попятную и уже никогда об этом не заговорить. То, что я собираюсь сказать, возможно, заставит тебя возненавидеть меня. Быть может, ты больше никогда в жизни не захочешь со мной разговаривать. Но… я решился.       Молодой музыкант лишь увеличил свои и без того большие глаза. Он осторожно произнёс:       – Ты сегодня словно сам не свой. Всё нормально? Мне от одного твоего лица жутко становится…       Студент актёрского, казалось, только побледнел вмиг ещё на пару оттенков. Однако же, он всё-таки выдавил из себя следующие слова. Хоть и ощущалось это так, будто они дались ему с титаническими усилиями, он сказал на удивление твёрдо, но, по-прежнему, совсем не громко:       – Я состою в Портовой мафии.       Юный пианист замер, словно время для него вдруг остановилось. Несколько мгновений он провёл в полной тишине и совершенно без движения. Он поджал губы, слегка пошевелился на стуле, будто возвращая себя в сознание.       Парень напротив не поднимал взгляда и также замер, не шевелясь. Он будто бы боялся встретиться с глазами друга (вероятно, как он сам думал, уже бывшего друга). Он выглядел сжавшимся, будто бы опасался, что его вот-вот огреют по голове чем-то тяжёлым.       Наконец, тишину прорезал хоть какой-то звук. Музыкант с шумом набрал в лёгкие воздуха и, затем, заявил:       – Ого… Действительно жутко…       – Э? – еле заметно дрогнув, светловолосый лишь издал невнятный звук. Он вскинул голову и взглянул на товарища напротив себя.       Тот, казалось, произнёс абсолютно неуместные для ситуации слова. Совершенно несерьёзные; будто предназначенные для того, чтобы отшутиться.       Но, в то же время, лицо его весёлым совсем не выглядело.       – Не пойми меня неправильно… Слухи о том, что кто-то из учеников академии состоит в мафии давно ходят; даже я о них слышал. Понятное дело, я никак не ожидал, что всё это мало того, что окажется правдой, так ещё и коснётся именно тебя. Конечно же, я удивлён… – Парень сделал паузу. – Я удивлён, но… скажи на милость, почему из-за такого я должен резко начать тебя ненавидеть? Вот прямо сейчас, разве есть для этого какая-то конкретная причина? Назови хоть одну.       Другой юноша не ответил. Он лишь хлопал ресницами и бессильно открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыбёшка.       Тогда, юный пианист добавил, голосом резким и низким:       – Мне плевать.       Глаза будущего актёра широко распахнулись от удивления.       – Ч-что…? – одними губами прошептал он.       – Так-так… Мы общаемся уже два года, а такое ощущение, что только встретились. Позвольте прояснить, господин Восходящая Кинозвезда, – вызывающе сказал музыкант. – Похоже, что вы совсем не разбираетесь в людях и совсем не знаете меня. – Он выпрямил спину и чётко проговорил: – Мне нет дела до того, кем ты являешься. Да окажись ты хоть серийным убийцей – мне было бы плевать.       Студент актёрского медленно помотал головой в стороны, не веря в происходящее.       – Ты ведь не можешь сейчас быть серьёзным, да…? Это же просто какой-то розыгрыш… правда ведь…? …Да…? – Юноша измученно вздохнул, обхватил голову руками и упал лицом на столешницу, продолжая бормотать себе под нос: – Я так больше не могу… Совсем не такой реакции я ожидал…       Собеседник лишь поморгал в замешательстве, глядя на подавленного друга, а затем потормошил того по плечу, приговаривая:       – Ну, ну. Я, конечно, рад, что смог удивить тебя. Но твоё состояние прямо сейчас всё ещё удручающее. Вот что, я скажу тебе ещё одну вещь. Но, для начала, смотри, что мы сделаем.       С этими словами, парень взял со стола бутылку виски и разлил его по двум стаканам, один из них настойчиво подсунув прямо под нос товарищу.       – Давай. Как обычно. «За молодых и дерзких!» – бодро проговорил он, ожидая реакции другого.       Тот неохотно оторвал лицо от поверхности, обхватил рюмку пальцами и недоверчиво протянул:       – Ты правда считаешь, что сейчас подходящий момент?       – Да не волнует меня, подходящий или нет, – возмутился он. – Давай, повторяй.       Светловолосый юноша, сдавшись под напором неугомонного друга, поднял свой стакан и стукнул его о стеклянную стенку другого, издав отчётливый звон. Оба они хором воскликнули:       – «За молодых и дерзких!»       После чего, опустошили рюмки.       – Отлично. А теперь, слушай, – невозмутимо продолжил юный пианист. – Во всей этой чёртовой академии ты единственный человек, с которым я могу искренне поговорить, и, находясь рядом с которым, я не чувствую исходящее от него лицемерие. И если я, как ты сам заявляешь, «возненавижу тебя» или «больше никогда не стану с тобой разговаривать», то с кем вообще мне тогда свободное время проводить? Думаешь, я хочу от скуки помереть, или как? Ты мог рассказать мне обо всём намного раньше, и я бы ни за что от тебя не отвернулся. Считаешь, я способен на подобное из-за каких-то там глупых предрассудков? Думаешь, у меня вообще изначально были эти предрассудки? Ты дурак?       – Ничего себе… – выдохнул собеседник, выслушав тираду. – Похоже, то, что я сказал, действительно тебя задело. Но, знаешь… – он чуть улыбнулся и добавил: – По-моему, это самые приятные слова из всех, что я от тебя слышал. И тот факт, что ты перед этим специально выпил, говорит о том, что они также дались тебе с трудом.       – Это не… – юноша запнулся, поняв, что его подловили.       Тем временем, второй продолжал:       – Но, честное слово, я рад, что рассказал тебе, – улыбка на его лице стала ещё теплее. – Пусть меня по-прежнему и тревожит тот факт, что ты назвал меня «искренним», хотя я и скрывал от тебя тайну так долго.       – Это не то, в чём можно легко признаться. Я понимаю, – поспешил возразить юноша. – В конце концов, не каждый день студенты сообщают друг другу, что втайне состоят в преступной организации, да ещё и такой влиятельной.       – Ты, конечно, прав, но всё же… Я просто хочу сказать, что никогда не считал себя честным, вот и всё. Мне показалось, что ты видишь меня гораздо лучшим человеком, чем я на самом деле являюсь. Но ты именно тот, кого мне не хотелось бы обманывать; и я сам, в свою очередь, не хотел бы, чтобы ты обманывался на мой счёт. Поэтому я и решил рассказать тебе о том, что должен был хранить в секрете ото всех. …Я даже от самого себя подобное хотел бы хранить в секрете… – Его глаза дрогнули, и он продолжил: – Видишь ли, я… привык убегать от себя, скрывать свою настоящую личность. Я всю жизнь ношу маски. Меняю их, как мне удобно. Видимо, неспроста меня потянуло поступать на актёрский. Заговаривать людям зубы, притворяться кем-то другим, лживо улыбаться и быть вежливым, когда это нужно, – всё это моё поле боя. Я подумал, что, если смогу примерять на себя другие роли, и при этом сумею доставлять радость другим и добиться успеха, то мне будет этого достаточно. Никого не должен волновать настоящий я, достаточно лишь картинки и хорошего голоса – это та самая завеса, за которой я охотно готов прятаться всю жизнь. – Его слова звучали всё более мрачно; словно шли из глубины, словно он вместе с ними вырывал изнутри частичку своего сердца. – Даже если меня будут критиковать, ненавидеть, проклинать или ещё что – для меня это давно перестало иметь значение. Что бы кто обо мне ни говорил, я могу просто почтительно улыбнуться в ответ, и всё. Я научился подавлять в себе почти любые эмоции; мне это было необходимо, чтобы выжить. И знаешь, что…? В итоге, я самому себе стал противен. «Я жалок», – вот что я думаю о самом себе, когда остаюсь один. С того самого дня, как я подошёл к тебе в столовой просто от скуки; просто потому, что ты не казался интровертом и всё же сидел за столом в одиночестве; просто потому, что мне стало интересно, – с того самого дня я упрекал себя и думал, что не должен был этого делать. «Потому что я сам как проклятье, и могу утянуть за собой других», – вот, как я всё это время считал. До этого мне было плевать, потому что я не придавал значения тем людям, которые меня окружали. Я просто не ожидал, что ты меня примешь, а когда понял, отдаляться стало уже поздно. Я ни в коем случае не принижаю значение тех слов, что ты сказал ранее… о том, что не отвернёшься от меня. Просто, пойми… я вовсе не «искренний» и не «честный» – напротив, я настоящее воплощение лицемерия. Я попал в мафию против своей воли, когда был ещё совсем маленьким. С тех пор моя личность словно бы перестала существовать. У меня… нет ничего. Буквально, ничего. Я никто. Никто, у которого даже нет собственного имени.       Юный пианист впервые за долгое время лишился дара речи. Он хотел бы что-то сказать, чтобы подбодрить своего товарища, но посчитал, что делать этого не стоит. Да и любые слова в такой ситуации попросту показались бы лишними – в ситуации, когда перед тобой обнажили израненную, кровоточащую душу. Парень впервые видел своего друга таким уязвимым, таким слабым и хрупким. У него безмолвно сжалось сердце.       Теперь уже ему самому показалось, что он этого кажущегося всегда весёлым и беззаботным студента никогда не знал по-настоящему. Юноша мысленно поругал себя за ранее сказанные необдуманные слова.       – Спасибо, что выслушал, – тихо отозвался молодой человек, стараясь, чтобы его голос не звучал так уж понуро. – Кажется, впервые за долгое время я так много наговорил того, что не являлось заученной речью.       – Ерунда, – с теплотой в интонации бросил тот и задумался.       Выждав немного, он осторожно спросил:       – Можно, я задам вопрос? Почему ты сказал, что у тебя нет собственного имени?       – Ах, это… – парень чуть усмехнулся. – Я отбросил его, когда попал в мафию. С тех пор при знакомстве с кем-либо, я никогда не называю своего настоящего имени. Просто так получилось, что при встрече с тобой я каким-то образом об этом забыл.       – «Забыл», значит? – музыкант поднял бровь.       – Да, понимаю. Сейчас это странно звучит. После нашего разговора, я спохватился в тот же день, но было поздно. Не мог же я затем подойти к тебе и сказать: «Ой, знаешь, я тут забылся, и меня на самом деле не так зовут». Вот и получилось в итоге, что по сей день меня никто кроме тебя этим именем не называет…       – Да уж… – Юноша посмеялся и, затем, произнёс: – Значит, у тебя есть прозвище в организации, которое заменяет тебе имя. И какое оно?       – Липпман.       – «Липпман»? Почему?       – А, это долгая история, – парень улыбнулся, будто вспоминая. – На самом деле, меня ещё в школе сверстники стали так называть, и я потом просто подхватил. Не знаю даже… книги этого автора были первыми, что произвели на меня такое сильное впечатление. Я был ещё мал и не до конца понимал смысл всех фраз, но уже тогда они меня заворожили. Человек, способный так ловко понимать желания и мысли людей, убеждать и манипулировать мнениями, твёрдо отстаивать свою позицию, при этом подбирая столь красивые слова, – я восхищался им. Думал, что тоже хотел бы стать похожим на него, когда вырасту. Я часто делал всяческие доклады и писал эссе по текстам Уолтера Липпмана, вот ко мне его фамилия в качестве погоняла и привязалась.       – Что ж, хорошо. Тогда я тоже буду тебя так называть, если уж тебе так привычнее. Отныне, ты – Липпман. – Юноша усмехнулся и добавил: – Чтобы ты не чувствовал себя неловко, могу предложить и меня тоже настоящего имени лишить. Всё равно меня им не зовёт никто. Прямо как и тебя – у нас не так уж и мало общего, оказывается.       Липпман издал смешок и проговорил:       – Точно. Помнится мне, есть у тебя уже одно прозвище, которым тебя другие с музыкального курса называют. Оно так распространилось, что даже я его слышал. Не предлагаешь же ты и мне тебя так называть?       – Называть меня как? Ну-ка, давай, на три-четыре…       – «Пианофил», – в один голос воскликнули молодые люди и звонко расхохотались.       – Потрясающе… – саркастично протянул юный музыкант, поскребав затылок. – Это вся креативность, на которую оказались способны те высокомерные отморозки.       – Если позволишь, то я бы изменил просто до «Пианиста». Конечно, если тебе не кажется это банальным. Раз уж мы тут заговорили о том, к чему у каждого из нас с детства лежит душа, то я просто не представляю, как ещё тебя можно называть.       – Очень хорошо, – отозвался юноша с улыбкой.       Напряжённой атмосферы как не бывало. Двое молодых людей вновь ощутили себя так, словно ведут самую обычную повседневную беседу.       – Как гора с плеч… – протянул Липпман, снова лениво разместив руки на столе и уложив на них голову. Похоже, он наконец расслабился. – Хоть я и по-прежнему чувствую себя недостаточно пьяным для подобной ситуации.       – Отличное замечание, – усмехнувшись, Пианист вновь разлил виски по бокалам и предложил ещё один тост.       Опустошив бутылку, молодые люди, почувствовав, что устали сидеть за столом, решили как-нибудь развеяться. Взгляды их пали на одиноко стоявший в жёлтом свете ламп бильярдный стол.       Липпман до этого момента играл в бильярд лишь пару раз, Пианист же – вообще ни разу. К тому же, оба они уже достаточно выпили. И всё же, других развлечений в баре не было, а по домам расходиться пока не хотелось, поэтому парни решили посоревноваться.       Уютный уголок помещения заполнили звуки ударявшихся друг о друга и откатывающихся в стороны пластиковых шаров всевозможных мастей. Прошло совсем немного времени, прежде чем Липпман забил в лузы все необходимые для его победы шары. Пианист оказался полностью разгромлен.       – Ох, блин… – разочарованно протянул тот, отставляя в сторону кий. – Это оказалось сложнее, чем я думал. Не нравится мне. Слишком много разных цветов, – он ворчливо жаловался. – Моим фаворитом будет разве что тот шар, что приносит победу.       – Ах-хах… По-моему, ты всё же перебрал с алкоголем, – издал смешок Липпман, повеселившись с нелепых возмущений своего товарища.       – Я уж точно не пьянее тебя, – подметил Пианист.       Он ещё какое-то время посверлил блестящим взглядом цветастые шары на столе, после чего щёлкнул пальцами и, подперев руками бока, провозгласил:       – Ладно. Отныне, у меня появилась новая цель в жизни, которой я непременно должен добиться.       – Цель?       – Однажды я одолею тебя в бильярде. Вот увидишь, – юноша заявил с ухмылкой на лице, уже выражавшей предвкушение перед грядущей победой.       – Хм-м… – Липпман лукаво улыбнулся, взяв свой кий горизонтально и поместив его сзади на плечи. – Что ж, если это вызов, то я с радостью его принимаю.       – Тогда, может, ещё партию? Мне нужно тренироваться, – предложил молодой музыкант.       – Почему бы и нет, – отозвался тот и вот уже было направился к противоположному концу стола, как вдруг…       В юношу боком врезалось что-то тяжёлое, резко оттолкнув его, а следом на одежду пролилась холодная, пузырящаяся жидкость.       Липпман удержал равновесие, и поднял голову. Перед ним стоял высокий и широкоплечий парень, за спиной которого столпилась ещё группа подростков с такими же недружелюбными взглядами, как и у него самого. Этот человек держал в руке теперь уже опустевшую большую кружку пива, которую он, видимо, пролил по случайности, когда оступился и натолкнулся на Липпмана.       – Звиняй, – крупный парень заявил басистым голосом, через плечо сверкнув своими глазами на Липпмана. – Не заметил. – Последнюю фразу он нарочно проговорил громко и чётко. В ответ, его компаньоны один за другим неприятно захихикали, как стайка чирикающих птиц.       Липпман лишь молча посмотрел в ответ, даже не пошевелившись. Похоже, он знал этого парня, хоть они и не должны были пересекаться, – этот широкоплечий студент и большинство из его спутников учились на музыкальном курсе вместе с Пианистом, а к актёрскому не имели никакого отношения. Предводитель этой компании враждебных на вид молодых людей был именно тем, про кого по академии ходили нелепые слухи о тайном обществе и насилии над учащимися.       Парень уже было отвернулся с самодовольным лицом и начал уходить, увлекая за собой своих товарищей, но тут, Пианист вдруг окликнул того в спину:       – Эй, ты!       Студент медленно обернулся и глянул глазами, которые, казалось, источали свирепость. Однако же, Пианиста это не смутило: он сошёл с места и догнал парня, смело заявив ему прямо в лицо:       – Вернись, и извинись как полагается.       В ответ, тот лишь презрительно смерил юношу взглядом с головы до ног, словно посмотрел на чужую собачонку, которая вдруг залаяла на него на улице.       – Пианист, не надо. Оно того не стоит, – Липпман поспешил уладить конфликт и попытался оттащить своего друга за локоть, пока не поздно.       Однако, было уже поздно.       – О, Пианофил. Так вы с Липпманом дружки, как я погляжу, – он хмыкнул, явно веселясь. – Я тут краем уха подслушал, кстати… Это, случаем, не твой ли поганый рот за спиной назвал меня и моих ребят «высокомерными отморозками»? Ты ничего не перепутал, клавишник хренов? – грозно понизив свой голос, парень вдруг одной рукой схватил Пианиста за воротник, игнорируя находившегося рядом Липпмана, и притянул его к самому своему лицу. – Не зазнавайся, засранец! Будешь лезть, куда не надо, и самый отмороженный из высокомерных отморозков с тобой расправится.       Липпман наблюдал за происходящим с широко распахнутыми глазами, стараясь не поддаваться внутренней панике. Однако, вопреки его ожиданиям и несмотря на всю опасную ситуацию, на лице Пианиста лишь растянулась широкая улыбка.       – Бог ты мой… А не слишком ли это громкие слова для того, кто, по всей видимости, способен с лёгкостью расправляться лишь с огромными кружками пива? – он заявил абсолютно невозмутимо.       Цепь маленьких событий произошла в считанные секунды. Широкоплечий студент криво усмехнулся; замер на несколько мгновений, неотрывно сверля оппонента взглядом; медленно разжал руку, державшую воротник, и убрал её; сделал шаг назад; а затем, резко отшвырнул в сторону пустую кружку из-под пива, которую держал в другой руке, – та с громким звуком разлетелась на осколки, – и с размаху ударил Пианиста кулаком по лицу.       Юноша отлетел назад, ударившись спиной о бильярдный стол. Он тут же закрыл рукой нижнюю часть лица: сквозь его пальцы сочилась алая жидкость.       В баре наступило затишье. Была слышна лишь игравшая на фоне музыка, все голоса смолкли. Посетители и работники стали оглядываться в сторону места происшествия; кто-то даже попытался подойти поближе, чтобы лучше разглядеть, что произошло. Компания спутников широкоплечего студента также стояла смирно, совсем не двигаясь и даже не посмеиваясь.       – В следующий раз, одним ударом не отделаетесь. Прикончу, – ядовито выплюнул парень. – Я вам это ещё припомню, ботаники. Вам обоим.       Практически прорычав последние две фразы, он резко развернулся и, быстрым шагом, направился к выходу из заведения, больше не глядя ни на кого из присутствующих.       Пианист, тем временем, сильнее прижал руку к своему носу, из которого потоком текла кровь. У него также была разбита губа.       Однако же, в тот самый момент, он не обращал внимания ни на стекавшую между пальцев тёплую жидкость, ни на жгучую боль. Как и не обращал внимания на беспокойно подскочившего и обхватившего его за плечи Липпмана.       В тот момент, всё его внимание было сосредоточено лишь на одном.       Во взгляде юноши не было ни намёка на страх, обиду или бессилие. Вместо этого…       Его глаза горели огнём.       Они неотрывно смотрели на стремительно удалявшуюся спину крупного парня, словно желая прожечь в ней дыру.       --; --       Осколки сознания – Его сторона       Почему всё должно быть так сложно?       Я шагаю по выложенному серой плиткой тротуару и размышляю на ходу.       Хотелось бы мне, чтобы жизнь была похожа на поверхность хорошей асфальтной дороги. Идеально ровные, выверенные плиты, расчётливо и точно выложенные друг за дружкой, каждая на своё законное место. Я могу идти по такому пути, точно зная, что никогда не собьюсь. Могу просчитать и смело шагать – неторопливо, размеренно – и быть в точности уверенным, что каждый раз моя нога наступит в центр плитки. Ведь они все одинаковые: одна форма, один размер, одна поверхность. Все бледно-серые.       Я контролирую ситуацию.       Тогда почему каждый раз происходит что-то, после чего мне под ноги рассыпаются сотни и тысячи мелких разноцветных шариков, что портят всю картину? Мой путь сбивается, мои ноги спотыкаются. Разноцветные шарики путают меня. Они нарушают мой баланс.       Почему всё не может быть проще?       Мне бы очень хотелось, чтобы жизнь была похожа на стройный ряд пианинных клавиш. Умело размещённые в близкой тесноте, они надёжно хранят каждая свой собственный и неповторимый звук. Мне нужно лишь запомнить предназначение каждой из них, и я с лёгкостью смогу выразить любую мелодию, какая только ни приснится мне хоть в самом странном сне. Это совсем не сложно. Ведь все клавиши одинаковые: одна форма, один размер, одна поверхность. Они покорны: извлекают только свои звуки, связаны только со своими струнами, влекут удары только своих молоточков. Все чёрно-белые.       Я знаю, как заполучить инструмент во власть своих рук.       Тогда почему каждый раз происходит что-то, после чего на моё пианино словно с потолка опрокидывается ведро с краской? Мои клавиши слипаются, мои руки скользят. Краска сеет хаос. Она мешает мне играть.       Уйдите прочь, навязчивые краски, аляповатые цвета. Я хочу, чтобы вы все исчезли.       Если жизнь так настойчиво желает меня сломить, то мне не остаётся иного выбора, кроме как устроить ей бойкот.       Я брошу вызов этому вашему разноцветному миру. Полностью его перечеркну.       Буду смотреть вокруг сквозь чёрно-белый фильтр, как на старой фотоплёнке.       Я словно сам сольюсь с тем инструментом, что с малых лет указывал мне путь. Не зря же ведь он так долго был мне вернее, чем самый близкий друг.       Всё решено. Пути назад в мир красок мне больше нет.       Прощай, цветастый мир. Прощайте, его разноцветные жители. Я больше не вернусь.       Ваша радуга состоит из семи цветов. А моя – всего из двух.       Мой монохромный мир, что слушается лишь меня самого.       Моё убежище.