По разбитым зеркалам

Перекресток — четыре дороги, отсчёт, парадокс, нарушение сил. Для колдовства идеальное место. Сейшу деревянную коробочку в руках сжимает, костяшки белеют, веки плотно зажмурены. Перед глазами пляшут белые пятна. Но он для себя всё уже решил. Фотография, сделанная Коко — Инуи на ней улыбается, ещё умеет; грязь-земля с кладбища, на всякий случай с могилы Аканэ; кость черной кошки — собой Сейшу не гордится, это было мерзко, но без неё никак. Вот и всё содержание коробки. Он осторожно опускает её в вырытую посреди перекрестка ямку, колени пачкает, но, право, это сейчас совсем не важно. Руками землю сгребает обратно, поднимается. Так страшно — сердце наружу рвется. Короткая фраза на латыни, пришлось правильному произношению научиться. — Daemon, esto subjecto voluntati meae. Тишина гробовая, только дыхание собственное слышно. Сейшу трясет немного, но он уверен, что всё получится. Нужно только ждать. Ждать… — Какой симпатичный малыш, — мурлыкающий женский голос, прикосновение пальцев к плечу — осторожное, но крепкое. К спине прижимается чужая грудь, так тесно, что становится жарко. — Звал меня? Ликование от того, что всё получилось смешивается с липким животным страхом. Становится тяжело дышать, но Инуи себя пересиливает, к пришедшей на зов поворачивается медленно. Женщина лет двадцати, красивая донельзя, от черных кудрей до стройных ног. Вот только глаза у неё нечеловеческие, красные. Лужами крови на лице смотрится. — Звал, демон. Она притворно-обиженно надувает розовые губки, пальчиком по его щеке проводит. — Ну зачем же так грубо, малыш. Лучше зови меня… хм. Аканэ? Усмешка — яд. Она о нём всё-всё знает, каждый страх, мысли-чувства читает. Сейшу ногтями впивается в ладонь. Неважно. Это тоже всё неважно. Он сюда не ради прикола пришёл, не чтобы с демоном зубоскалить. — Ты ведь уже знаешь, зачем я тебя призвал. Делай, что должно, демон, — сбивается чуть, голос на шёпот переходит. — Верни её. Аканэ. Смех у девушки громкий, некрасивый — адских псов лай. Она кружит вокруг него хищной птицей, скалится всё время. — Уверен, что хочешь этого? Взгляд, полный решимости. Соприкосновение губ — горький лед и соленое тепло. Вечность Сейшу мучиться в аду — но быть живым не проще, и он даже рад, что всё закончится именно так. Падая над землю поломанной куклой, он слышит чей-то голос где-то вдалеке. Кажется, крик. Кажется, это Коко? Улыбка придаёт лицу мягкое выражение. Какая глупость — Коко здесь быть попросту не может. Он наверняка сейчас стоит в старой мастерской Шиничиро и смотрит на Аканэ — она там, он демону точно сказал, куда её отправить после воскрешения — обнимает и целует её. Любит её. Любит. А Сейшу любит их обоих и ненавидит себя. Вот он — исход. Но его всё устраивает. *** — Давно не виделись, да? Знаешь, я никак не мог заставить себя прийти сюда. Аканэ каждый месяц приходит, а я вот… Прости. Я мог бы сказать, что всегда думал о твоих чувствах — и это отчасти так, клянусь. Но эгоизма в моих словах и поступках всегда было больше. Я ломал тебя день за днём, сам того не понимая; я любил тебя всем сердцем и ушёл, чтобы защитить. Не понимал, что можно было просто поговорить — я ведь видел и порезы, и то как ты смотрел на меня всегда. Я отпустил Аканэ давно. Полностью — тогда, в библиотеке, целуя тебя. Но не смог объяснить тебе это правильно, не подобрал нужных слов. Нет, вообще даже не пытался. А ты ведь винил себя всё это время. Инупи, я… Нет. Сейшу. Я люблю тебя. Прости, что говорю тебе это только сейчас. Ты заслуживал не этого. Не меня. На могилу опускаются белые хризантемы и несколько солёных капель. Аканэ рядом стоит, поджав губы, но Хаджиме на неё даже не смотрит. Они почти не видятся, только случайные встречи на улицах Токио, потому что правду узнав она его чуть не убила. Чуть — из-за того лишь, что Коконой сам в тот момент смерти желал. Не ненавидела, нет. Не винила. Но мысль о том, что Сейшу из-за него пошёл на самоубийственную сделку с адской тварью… Убивала. Она тоже на могиле брата оставляет цветы — букет из лилий. Уходит, не прощаясь. И даже когда за спиной раздаётся выстрел, Инуи не оборачивается.