Тысячи закатов

До операции оставался всего день и день этот начался с неприятного моросящего дождя. Он то усиливался, становясь едва ли не ливнем, то снова практически исчезал, чтобы вскоре с новой силой начать биться в окно. Сегодня Хуа Чэн проснулся рано. Он проспал не больше трёх часов и теперь глядел в потолок, мыслями находясь далеко-далеко отсюда. Весь прошлый день он потратил на анализ своих воспоминаний, возвращение их по крупицам и, вспомнив наконец к вечеру всё, провалился в ужасную тоску, съедающую все эмоции. Этой ночью его не беспокоили даже монстры из галлюцинаций, Хуа Чэн настолько вымотался, что, кажется, не был способен даже на то, чтобы создавать эти ужасающие образы. За три часа он не выспался, но глаза совсем не хотели закрываться. Не то что бы в теле бурлила энергия, совсем нет: Хуа Чэн чувствовал себя так, словно у него нет сил даже на то, чтобы заснуть, как бы парадоксально это ни звучало. Механическими движениями он сел на край и медленно поднялся на ноги, с трудом удержавшись за спинку кровати. Его пошатывало из стороны в сторону, пока он брёл к умывальнику, чтобы привести себя в порядок и взглянуть на своё отражение. Ожидаемо, с зеркальной глади в ответ на Хуа Чэна смотрел бледный, со страшными тёмными кругами под глазами, человек, больше похожий на призрака. Тонкие руки-веточки призрака погладили краешек бинта, которым была перевязана разбитая прошлой ночью голова, а затем бессильно рухнули вдоль туловища, скрываясь из поля зрения зеркала. Едва найдя силы вновь поднять руку, Хуа Чэн отвернул кран и, немного помедлив, подставил сложенные лодочкой ладони под потоки пышущей паром воды и умылся ею. Как же холодно. Утренние процедуры растянулись на бесконечно долгие полчаса: Хуа Чэн постоянно останавливался, медленно-медленно двигался, словно каждому его движению препятствовало само мироздание. В конце концов, вернувшись к кровати, молодой человек открыл ящик прикроватной тумбочки, усевшись прямо на холодный пол, нашёл давно забытый графический планшет, перо и вернулся в постель. Его трясло от холода и в первую очередь пришлось справляться с этим: он надел сверху ещё один свитер, укутался в свои три одеяла, оставив свободными только руки и, сглотнув, запустил приложение для рисования. Было страшно. Правда страшно, потому что Хуа Чэн прекрасно понимал, что сейчас последует за его попытками рисовать: у него не получится. Ни одной ровной линии, ни одной красивой черты — ничего. Но он хотел попробовать. Возможно, в последний раз. Изобразить на цифровом экране отражение своих страхов и сомнений, своего бессилия и разочарования, своей истлевшей надежды… Выходило плохо. Перо дрожало, заставляя линии разъезжаться в стороны, не поспевающая за пером из-за сильной стабилизации линия раздражала, потому что скорость такого рисования оставляла желать лучшего. И даже потратив час времени, далеко не факт, что не сотрёшь всё это убогое подобие рисунка. Хуа Чэн стёр. Один раз, второй, третий. По щекам покатились слёзы, когда он в четвёртый раз нажал ненавистное «очистить холст». Невыносимо обидно было от осознания собственной слабости и безнадёжности своего ужасного самочувствия. Сейчас казалось, что как прежде уже никогда не будет. В бессилии опустив перо, Хуа Чэн тыльной стороной ладони растёр солёные дорожки слёз по щекам и постарался в последний раз. Он слизывал горькие слёзы с губ, снова и снова стирал их со щёк, но линии никак не хотели слушаться и складываться в картину. — Ну пожалуйста, — шёпотом попросил Хуа Чэн, закрыв глаза. Образы в воображении складывались в чёткую красивую картину, которую так хотелось увековечить на холсте, но чёртовы руки продолжало бить крупной дрожью. Стиснув перо пальцами, молодой человек надломленно рассмеялся и, вцепившись зубами в нижнюю губу, со всей силы швырнул его в стену, заставляя расколоться на несколько крупных частей. Повинуясь вспыхнувшему, словно пожар в сухом лесу, гневу, Хуа Чэн бросил в туже стену и планшет, экран его мгновенно погас, покрывшись сетью крупных трещин, но этого молодой человек уже не видел, с головой нырнув под одеяло. Вцепившись пальцами в волосы, молодой человек закричал в подушку, чувствуя себя таким ничтожным и жалким, что впору было бы просто уткнуться сейчас в эту подушку лицом, чтобы ни вдохнуть и ни выдохнуть, а потом задохнуться и больше никогда-никогда не мучиться. Приподнявшись, чтобы дотянуться до бутылки воды, Хуа Чэн вдруг замер. Всё тело будто окаменело, а взгляд, прикованный к усыпанной ниточками тёмных истончившихся волос, застекленел. — Нет… нет, нет, нет! — новая волна паники накрыла с головой, подобно высоким волнам во время цунами. С трудом заставив себя сделать судорожный вдох, молодой человек вновь рухнул на кровать и накрылся сверху слоями толстой непроницаемой ткани. Он шептал обращённые самому себе проклятья и слова ненависти, то смеялся, то рыдал и кричал в подушку, пока не затих, обессилев. Лишь иногда плечи вздрагивали под толщей одеял, но вскоре исчезло и это. Вновь выбраться из своего укрытия он решился лишь через несколько долгих часов, когда медсестра оставила на выдвижном столе поднос с едой и кейс, полный таблеток. Аппетита не было совсем. Хуа Чэн прекрасно отдавал себе отчёт в том, что большую часть этих таблеток нельзя принимать на голодный желудок, но теперь ему было настолько решительно всё равно, что такая мелочь просто не могла его взволновать. Горсть таблеток, не меньше, одна за одной оказались выпиты и Хуа Чэн вновь скрылся под защитой своих одеял, больше не собираясь ни слушать кого-то, ни разговаривать. Всё это потеряло смысл именно сейчас, когда рисование никак не поддалось, когда волосы наконец начали осыпаться, когда сил не осталось ни на что. Днём пришёл Се Лянь. Он без слов понял, что произошло, увидев разбитый планшет и несколько тёмных прядей на подушке. Он не настаивал ни на разговоре, ни за том, чтобы Хуа Чэн что-то поел, он просто тихо сидел рядом и, сомнений в этом не было, готов был в любой момент сделать всё, что бы Хуа Чэн сейчас ни попросил. Но Хуа Чэн ничего не просил. Он молча лежал под одеялом, глотая медленно вытекающую из разгрызенных губ кровь, и словно бы делал вид, что его не существует. Он не вздыхал, не всхлипывал, хоть и очень хотелось; в палате было так тихо, словно здесь не было ни того, чья жизнь завтра может оборваться, ни того, кто искренне всем сердцем любил первого. Тишина была почти осязаема. Первым не выдержал Хуа Чэн. Прошла, кажется, пара долгих часов, прежде чем он наконец устало вздохнул и, всё так же не двигаясь, тихо-тихо заговорил: — Иди домой, гэгэ. Не трать своё время. Се Лянь крупно вздрогнул, заслышав голос. Он так же устало вздохнул, как и его возлюбленный, затем протянул руку вперёд и коснулся его плеча, словно стараясь показать, что всё ещё рядом: — Я буду рядом, Сань Лан. Может, тебе сейчас кажется, что ты справишься сам, но я всё же прошу тебя позволить мне остаться. — Я не справлюсь сам, — горько усмехнулся Хуа Чэн. И было в этой усмешке столько боли, что вместить её не смог бы даже этот бесконечно большой пустынный космос. — Я не справлюсь, гэгэ. Я не справлюсь. Я не… — Тише, Сань Лан, — рука Се Ляня начала гладить задрожавшее плечо возлюбленного. Хуа Чэн с трудом понял, что этот из ниоткуда появившийся звук плача принадлежит ему и от осознания этого лишь сильнее расплакался. Слёзы чистыми каплями скатывались по щекам и быстро впитывались в мягкую подушку, всё ещё влажную после утреннего приступа. Се Лянь оставался рядом. Он был рядом и тогда, когда для проверки пришёл Не Минцзюэ; когда Цзинь Гуанъяо заглянул, чтобы уговорить поесть; собирался выйти лишь чтобы позволить Хуа Чэну наедине поговорить с Сяо Синчэнем, но они оба попросили не выходить. Хуа Чэн попросил, потому что боялся остаться один, а Синчэнь, потому что понимал, что присутствие Се Ляня сейчас слишком важно. К вечеру в палату пришёл и Мэй Няньцин. Он принёс с собой несколько упаковок лапши быстрого приготовления, которую больше всего любил Хуа Чэн, пару термосов кипятка и только тогда Хуа Чэн, пусть и с трудом, но выбрался на свет из-под одеял и решился поесть. Рядом с семьёй было спокойнее, хоть всё в животе и продолжало скручивать комом, стоило только подумать о грядущей операции и о том, что она может за собой повлечь. Последнюю порцию таблеток Хуа Чэн принял уже сытым и немного пришедшим в себя. Он обустроил себе в кровати настоящее гнездо: подушку разместил так, чтобы она прилегала к твёрдой спинке, снизу подложил одеяло, сел на него и положил под стопы большую грелку. Затем он укрылся спереди и сзади, разместив по грелке на животе и в районе поясницы. Теперь, пусть он и продолжал сжиматься в комок, но всё же выглядел уже гораздо лучше, хотя бы потому, что больше не прятался. — Операция назначена на десять часов утра, — задумчиво произнёс Се Лянь, постукивая пальцем по подбородку. — Вэнь Цин сказала, что такие операции в среднем длятся от трёх до четырёх часов. Значит, вечером ты уже сможешь открыть глаза! — Если я не… — Никаких «если», — строго прервал Мэй Няньцин. — После операции мы хотим принести тебе те еду и напитки, которые ты захочешь. Что бы тебе хотелось? — Думаю, я не захочу есть, — здраво рассудил Хуа Чэн, прекратив спорить. Ему и самому хотелось бы верить, что всё закончится хорошо. Но верилось с трудом. — Наверное, мне хотелось бы апельсинового сока. — Тебя будет ждать лучший апельсиновый сок! — с улыбкой заверил Се Лянь. Ему стало значительно легче, когда Хуа Чэн наконец поел и выбрался из-под одеял, являя себя. Да, выглядел он сейчас далеко не так прекрасно, как обычно: бледное лицо, чёрные тени под глазами, поредевшие тонкие пряди, но это всё ещё был Хуа Чэн. Живой и всеми своими почти истраченными силами борющийся с тяжелейшим заболеванием. И он безусловно справится. Иначе никак. — Ещё я хочу пиратскую шляпу, — прошло ещё около получаса, прежде чем Хуа Чэн внезапно заявил это. Сказал он это совершенно внезапно, пока Се Лянь и Мэй Няньцин спорили о том, удобен ли такой стол, как тот, что выдвигался над кроватью Хуа Чэна. И оба были немного шокированы этим внезапным заявлением, но быстро сориентировались и начали перебирать варианты в интернет-магазине. Выбор был сделан в пользу канонной треуголки, прямо как у капитана Джека Воробья. К ночи Хуа Чэн начал дрожать вновь. Грелки не справлялись, а от холода уже начали стучать зубы. Тогда в пульсирующую болью голову пришла прекрасная идея: — Гэгэ, залезай ко мне? Гнездо пришлось разворошить и собирать заново, но уже через несколько минут Хуа Чэн сидел в крепких согревающих объятиях Се Ляня, уже не дрожа так сильно. Сейчас, осторожно поглаживая любимого человека по спине, Се Лянь с ужасом понимал, насколько сильно тот исхудал: острые позвонки выпирали и хорошо ощущались даже через плотную ткань свитера, а рёбра и тазовые кости довольно болезненно прижимались к боку. — Сань Лан, когда ты выпишешься, я буду кормить тебя с ложечки и не выпущу, пока ты не съешь целую кастрюлю, — пообещал Се Лянь. Он оставил на макушке Хуа Чэна лёгкий поцелуй и начал осторожно покачиваться из стороны в сторону, словно баюкая его. — Как ты себя чувствуешь? — Разве могу я чувствовать себя плохо в объятиях гэгэ? — Хуа Чэн едва заметно улыбнулся и умостился подбородком на плече Се Ляня. — Я так давно не целовал тебя… — И правда, — осторожно согласился Се Лянь, бросив порядком смущённый взгляд на всё ещё находящегося в палате Мэй Няньцина. Тот, впрочем, смущённым себя не чувствовал и никуда уходить не собирался. Вспомнив, при каких обстоятельствах произошло знакомство, да и припомнив все те случаи, при которых Мэй Няньцин появлялся очень не вовремя, Се Лянь понял, что стесняться уже нечего. Он осторожно коснулся шеи Хуа Чэна, заставляя того приподняться, затем разместил ладонь на щеке и нежно-нежно погладил ту большим пальцем. — Хочешь? — Хочу, — уже в самые губы выдохнул Хуа Чэн и осторожно примкнул к тёплым губам. Поцелуй вышел с привкусом лекарств и сладкого терияки-соуса, но, кажется, он был лучшим из всех возможных. Губы касались губ нежно, бережно, словно целовали самое ценное и хрупкое сокровище этого мира. А может, так и было на самом деле? — Завтра перед операцией, — тихо шепнул Се Лянь, вновь прижав Хуа Чэна к груди. — И после неё. Я поцелую тебя и буду целовать столько, сколько будет нужно. Я рядом. — Спасибо, — чуть дрожащими губами улыбнулся Хуа Чэн, мягко целуя плечо любимого. — Я люблю тебя.

***

Этот день настал. Он не пришёл внезапно, время до него не тянулось, подобно сладкой карамели, нет. Он настал как положено, но всё же начался довольно необычно для Хуа Чэна: он незаметно для себя заснул на груди Се Ляня и вцепился в него так, словно не собирался никогда отпускать. И так бы оно и было, если бы не пришедший как по расписанию Не Минзцюэ. Ровно в девять часов утра он вошёл в палату для осмотра, снял бинт с головы, чтобы убедиться, что рана больше не откроется и не побеспокоит, вручил последнюю перед операцией порцию таблеток и сказал, что в течение десяти минут сюда подойдёт медбрат, который отвезёт Хуа Чэна в процедурный кабинет. Сам такое расстояние молодой человек пройти уже не смог бы. — Они отрежут мне волосы, — Хуа Чэн покачивался из стороны в сторону на кровати и полным паники взглядом смотрел куда-то в пустоту. Се Лянь старался сказать что-то про то, что это должно было случиться, что волосы ещё отрастут, что всё будет в порядке, но Хуа Чэн не слушал. Он словно мантру повторял единственную фразу и, когда медбрат наконец приехал, с яркой улыбкой вкатив инвалидное кресло в палату, Хуа Чэн дёрнулся от него, как от огня и вжался в стену. — Нет! Я не пойду! — Это необходимо, — постарался убедить медбрат, но Хуа Чэн лишь замотал головой и обеими руками потянулся к Се Ляню, ища защиты. Се Лянь взял его ладони в свои и осторожно потянул на себя, чтобы помочь пересесть в коляску. Поняв это, Хуа Чэн вновь дёрнулся прочь и накинул сверху одеяло, словно то могло его спасти. — Пожалуйста. Вам сейчас нельзя нервничать, Вы знаете, что чем больше стресса перед операцией, тем ниже шансы на то, что она закончится хорошо? Услышав это, Хуа Чэн мгновенно замер. Он осторожно, словно зверёк, выглянул из своего убежища и внимательным взглядом уставился на медбрата. Тот на ходу сочинял что-то о нейронных связях, гормоне стресса. Любому было понятно, что всё это глупости и едва ли подобное напрямую влияло на исход операции, но Хуа Чэн, не способный критически мыслить, сейчас готов был поверить в любую глупость. Он осторожно выпутался из-под одеяла и пересел в кресло, низко опустив голову. Ему было немного страшно смотреть в глаза Се Ляня, дело было в элементарном стеснении: Хуа Чэн считал, что слишком некрасив с этим бледным осунувшимся лицом, а скоро станет ещё хуже, ни к чему Се Ляню видеть его таким. — Гэгэ, иди домой, — вновь попросил Хуа Чэн. Медбрат помог ему укутаться в одеяло, чтобы не замёрзнуть по пути, и медленно двинулся в путь. — Сань Лан, я жду тебя здесь, — возразил Се Лянь и сел на край кровати. Теперь он был здесь один: Мэй Няньцин уехал на работу пару часов назад, но к началу операции должен вернуться. Кроме него, в скором времени собирались подъехать и друзья. Сегодня прогулять пары были все основания, друзья считали, что гораздо меньше прав они имеют на то, чтобы сейчас сидеть за партами и слушать преподавателей, вместо того, чтобы ждать под дверями операционной заветных слов об успешно прошедшей операции. О другом исходе никто старался не думать. Полчаса спустя, Хуа Чэн, с головой кутаясь в одеяло, вернулся в палату. Он нервно перебирал край свитера, но ничего не говорил и даже не двигался после того, как пересел на кровать и оказался заключён в объятия. До операции оставалось ровно полчаса. Дверь в палату вновь отворилась. — А кто тут у нас грустит? — с широкой улыбкой в дверь прошествовал Вэй Усянь. Следом за ним в палату зашли Сюэ Ян, Хэ Сюань с Ши Цинсюанем и, неожиданно, Цзян Чэн с Вэнь Нином. Вэй Ин первым делом уселся на кровать и сгрёб комок из Хуа Чэна и одеяла в объятия. — Давай, выше нос, красавчик, ещё немного и тебе полегчает! — Мы пронесли сюда пирожное, — заговорщически поделился Ши Цинсюань, усевшись напротив. Он открыл молнию рюкзака и показал его содержимое. — Здесь на каждого, включая тебя, Хуа-сюн. — Мне нельзя, наверное, — удручённо вздохнул молодой человек. — Мы всё прогуглили, — вмешался Цзян Чэн. — Тебе можно, но совсем немного. И придётся не запивать, но, согласись, это куда лучше, чем ничего? — Сладкое — это круто, а нелегальное сладкое — ещё круче, — философски изрёк Сюэ Ян. В конце концов, когда каждый получил по пирожному и небольшой ложечке, воцарилась уютная тишина. Слова были излишни, важна была лишь атмосфера. Как бы друзьям ни хотелось, они понимали, что этот завтрак может стать для них последним в такой компании. Никто не знает, что будет происходить за закрытыми дверями операционной, и чем всё закончится, неизвестно, наверное, даже небожителям. Трапеза растянулась на десяток минут, в конце её разбавили лёгкие отвлечённые разговоры, которые прервались лишь тогда, когда в коридоре колёсиками заворковала каталка. Вот и всё. Первым сомкнул объятия Се Лянь. Как и обещал, он коротко, но щемяще ласково поцеловал губы любимого, прежде чем уткнулся ему в шею и затих, позволяя всем остальным сцепиться в единых тёплых-тёплых объятиях. Хуа Чэн почувствовал, как защипало глаза. Все эти люди прошли с ним долгий путь от первых симптомов и первых срывов до признания и, вот теперь, операции. Неизвестно, предстоит ли и дальше всем вместе идти одной дорогой. Неизвестно, но отчаянно хотелось. Остаться рядом. Чувствовать тепло. — Пора, — сказал Не Минцзюэ, позволивший своему пациенту провести в компании самых родных людей на несколько минут дольше. Хуа Чэн слабо кивнул, ощутив невероятный холод, когда крепкие объятия одни за одним начали расцепляться. Он медленно поднялся на ноги и сел на край каталки, чтобы после осторожно лечь. — Мэй Няньцин уже возле операционной. — Хорошо, — отрешённо кивнул Хуа Чэн. Ему не было страшно. Только не сейчас. Се Лянь взял его за руку, а каталка тронулась с места. Друзья не отставали. Вэй Ин без умолку болтал обо всём на свете, убивая губительную тишину, способную породить самые ужасные мысли, а Се Лянь по-прежнему крепко сжимал руку. Операционная показалась впереди слишком быстро. — Привет, негодник, — улыбнулся Мэй Няньцин, поднявшись с небольшого диванчика. — Готов? — Готов, — вымученно улыбнулся Хуа Чэн. Он поднял голову и ласково улыбнулся друзьям. — Вы лучшие, ребят. — Не говори так, будто прощаешься, — с напускным недовольством фыркнул Хэ Сюань. — Мне ещё тебе долг возвращать, забыл? — Если я очнусь сегодня, то скину тебе десять процентов, — усмехнулся Хуа Чэн. — А если не очнусь, то будешь должен Се Ляню на тридцать больше. — Только попробуй не очнуться, — выдохнул уже без тени смеха Хэ Сюань. — Мы дождёмся тебя здесь, — Вэй Ин снова улыбался. Так искренне и ярко, как умеет только он. Его глаза заблестели. — Я не называл тебя отцом, — обратился Хуа Чэн к Мэй Няньцину. — Потому что ты всегда был лучше, чем тот ужасный человек, который избивал меня и мою мать. Ты лучше… всех. — Я знаю, Хуа-Хуа, — мужчина тихо выдохнул и постарался улыбнуться. — Ты лучший ребёнок из всех, что мне доводилось встречать. И… я принёс тебе апельсиновый сок. Выпьешь сразу, как придёшь в себя, ладно? — Я люблю вас. Всех, — улыбнулся Хуа Чэн, вновь опуская голову на твёрдую поверхность каталки. — Гэгэ… Лянь-Лянь. Будь счастлив. Что бы ни случилось.