Проступок

      Ночью меня одолела страшная бессонница, но уже днём я был чрезвычайно бодр и весел. Новое дело возбуждало всё во мне сильнее, чем женщины или что бы то ни было ещё. Отправив Олесю на прогулку с Анисовым, я томился в ожидании своей сообщницы. Перед встречей не преминул купить чёрный плащ с капюшоном: именно в таком должны ходить по закоулкам заядлые контрабандисты.       Ровно в назначенный час в дверь постучали один раз. («0,125 осьминога!» — догадался Штирлиц)*. Но на пороге Мила Орлова оказалась не одна.       — Наш первый клиент, — тут же объяснилась девушка, без лишних предисловий заходя внутрь.       Я стал дрожать, как осиновый лист на ветру. Мужчина, трусливо прошмыгнувший вслед за графиней, был выше и шире меня раза в полтора. Вдобавок, предметом его интереса было оружие. Мила быстро обещалась о доставке, а я пожал руку — на том мы с ним и расстались. Эйфория волной разлилась по моим жилам.       — Неужели это так легко? — я ходил по комнате, не в силах усидеть на месте. Орлова лениво потягивала поданное ей вино.       — Нет, — отрезала она со всей строгостью, но, встретившись с моим недоумением, тут же рассмеялась. — Риски есть всегда. Люди пострадают от наших действий.       — Что мне до других?! — воскликнул я. — Пустяки! Пусть сами о себе заботятся. О, милая, мне непременно нужно будет встретиться с Вашим отцом, так я хочу быть к Вам ближе...       В порыве сильного чувства я вдруг припал к её ногам и стал целовать нежные руки. Моё чудо и спасенье! Милана совсем не смотрела в мою сторону, но на сегодня мне хватало одного её присутствия, так я был рад всему на свете.       К закату, когда Степан Трофимович вернул сестру, я успел подуспокоиться. Графиня сразу ускользнула через открытую дверь; не задержался и полковник — он показался мне весьма рассеянным, но задавать вопросов я не стал. Олеся быстро отошла ко сну. Выходит, теперь я остался один. Совсем некстати к воодушевлению прибавились дурные мысли про игру и свечи. А стоит ли? Недопитая бутылка полусладкого вымыла всякий бред из головы довольно скоро. Но уснул я со странным наставлением внутри: «Вы, Вася, будьте человеком!» ***       Мой первый раз близился с каждой секундой. Клиент не скрывал своего неудовольствия от моего сегодняшнего присутствия (наверняка хотел продемонстрировать свой ствол Орловой, а не мне), но я не мог отказать себе в подобной радости. Пришлось уйти с работы пораньше, а потом вилять среди неблагополучных районов в своей обновке. Первое время я часто оборачивался, но потом решил, что при случае это вызовет только больше подозрений.       — Здравия желаю! — подошедший со спины заставил меня вздрогнуть, а клиент и того хуже — подскочил, как школьник, пойманный на мелком хулиганстве. Все коробки были тщательно осмотрены и проверены. Мы втроём, теперь уж не скрывая отрады, пожали друг другу руки.       — Вы это, мужики, не появляйтесь в центре пару дней. Рысаков будет, — я уж было хотел поинтересоваться, кто таков, как меня прервали: — И без лишних вопросов.       На «нет» и суда нет! Мы разошлись, кто куда. Я лишний час бродил по дворам, демонстрируя люду свой плащ. Благо, никто не смотрел.       Следующие мои дни были заняты различными бумажками, которые в своей сущности не представляли никакого интересу. Впрочем, отчитываясь о получении контрабандистского товара, я всё-таки испытывал долю заслуженного наслаждения. В Министерстве юстиций всё было по-старому. До одного момента, конечно. Обычно я не обращал внимания на глупых спорщиков, вопрошающих о справедливости, но теперешний разговор на повышенных тонах привлёк весь отдел. «Стреляют! В центре! В императора! Да-с, сам видел, сам...». Я вжался в деревянный стул, стараясь слиться с атмосферой. «Кто? Известно, кто! «Народная воля». С поездом-то без жертв обошлось, а сейчас... Ух... Рысаков, слыхали?». Я с ужасом для себя обнаружил, что уже знаю эту фамилию.       Какие чувства одолели меня в этот решительный момент? Сложно сказать. Неужели я парочкой подписей за заднее число спонсировал настоящий террор? Быть того не может! Мельком взглянув на свои руки, я непритворно ахнул. В крови! Они, чёрт возьми, в крови по самый локоть! Пришлось идти к раковине. И тереть, тереть, тереть... Только умыв лицо, я вдруг понял, что стал жертвой галлюцинаций: никакой крови на моих руках не было. Всё это плод разыгравшейся фантазии. Бес попутал. Ведь не было же в произошедшем моей вины! Этого просто не могло быть.       Возвращаться домой не хотелось. Олеся и Стёпушка точно трещат про гнусное покушение. К сожалению, ноги сами привели меня к ним, и поворачивать назад было ни к чему. Но вместо никчемных сожалений двух «добродетелей» я наткнулся на куда более страшное явление — красные от слёз глаза сестринской горничной, и никого больше.       — В больницу, Василий Иванович, на С – м переулке!       Из кратких всхлипываний я узнал, что госпожа, то бишь моя ненаглядная Леся, попала под обстрел, разговорившись в центре с каким-то франтом.       Я не смотрел на руки. Знал же, что кровь там всё-таки будет. Не то, чтобы совсем уж видимая, но ощутимия при первом же взгляде. Не сам, но через посредников я вдруг стал убийцей. Убийцей! А начинал-то, ей-богу, с пряников...       Кучеру пришлось платить дважды, за скорость. Но перед дверьми больницы я сам стал медлить, не решался зайти. Сколько там... жертв? Посмотрят мне в глаза и увидят — этот, этот убил нас! На мне, кажется, так и написано. Скрыться бы в тёмном подвале до выяснения обстоятельств, но волнение за сестру берёт верх.       — Чего Вам, милчеловек? Лихорадочный? — медицинская работница смотрела строго: как будто бы знала, что я виноват. Причём во всём.       — Н-нет... Я за Олесей своей...       Женщина уж было пустилась в тираду про то, что это имя ей ничего не говорит (как будто бы у неё нет других дел, кроме как спорить!), как вдруг ей бессовестно помешали. Тяжёлая рука опустилась мне на плечо; я развернулся и тут же утонул в объятиях Анисова.       — Стёпушка, ты, родимый! Где она?       — Присядем, неважно выглядишь. К Лесе Иванне нельзя, сам мало знаю. Пуля, знаешь ли, пониже живота...       — Как! В живот! — мне тут же сделалось худо. — Я ведь мог... Мог же спасти... И её, и себя, и остальных всех...       Он лишь приобнял меня, как будто бы всё понял. Но понять меня было сложно. Я принялся злиться на «Народную волю», террористов, прочих контрабандистов и франта, увлёкшего Лесю на набережной... Но разве не был я виновен столько же, сколько и они все? А в каком-то отношении даже больше. Тот щёголь, как я потом узнал от полковника, пострадал вместе с Олесей: его-то из списка будущих заключённых можно вычеркнуть. А меня — нет. Одно я знал точно: в следующий раз подобное допустить нельзя. Никак нельзя.       Я много раз пренебрегал другими людьми. Довольствовался накалом страстей, постепенно, незаметно для себя, разрушая жизни. И всё омерзение, годами скрытое в закромах души, появилось у меня сейчас в десятикратном размере. Казалось бы, какое дело до других — границы морали и нравственности безвозвратно стёрты, но вдруг я стал вспоминать. Молчали служанки с их мертвенно-бледной кожей. Молчали мои сослуживцы, некогда весёлые. Молчали честные люди без взяток в руках. А ежели хотели говорить... Что ж: одна служанка была выгнана с позором, рядовые и капралы — высечены прилюдно, а недовольных среди народа непременно лишали свободы. И я был причастен к этому всему! Юлил, ухмылялся... А сам-то? Чем хорош, чего достоин? Мне везло, крайне везло всё время, а теперь на мои плечи взвалилось тяжелейшее бремя. Я по рабской своей сущности также молчал всю жизнь. Пытался лишь скрыть этот факт, уповаясь чужими страданиями. Те, может, и жили плохо, но могли познать настоящую радость. А мне, с дорогими обедами, человеческие чувства были напрочь чужды. И это худшее зло из возможных. Впрочем, теперь-то я понимаю, что заслужил и слёзы на щеках, и кровь на руках, и еле бьющееся сердце.       Мой ограниченный разум не был подготовлен к потоку саморазрушения. Страдай же теперь, страдай за каждого! Они появлялись перед глазами поодиночке, глядели с немым укором. Я принимал всё молча, как бы не хотелось кричать во всё горло — до боли знакомое им всем состояние! Но на одной фигуре я вдруг не сдержался и пугливо вскрикнул. Персонал больницы и заботливый мой товарищ, всё время сидевший подле, скопом стали задавать вопросы о самочувствии. Я не мог им отвечать. Мать, лицо которой я, казалось раньше, совсем не помнил, сейчас передо мною горько плакала и звала своего Ваську. Её-то Васька — взбалмошный, а всё-таки внимательный до других, уже не мог прийти. Вместо него сидел Василий Иванович, со своей напускной важностью, весь небрежный и по-настоящему глупый.       — Сударь, сестрёнка Ваша бредит, пройдёмте!       Я шёл, качаясь, как пьяница. А с горя-то можно и запить, пожалуй!       — Леся, голубчик, это я.       — Вася? А я маменьку видела, как наяву... Звала меня...       — А ты не соглашайся, — хмуро ответил я. — Что доктор говорит? Когда операцию?       — Не знаю, — она как будто бы совсем стала беззаботна, лицо посветлело. Мне от этого стало противно. Я встал и вернулся к прежнему свою месту. Даже уснул, сам того не заметив.       К двенадцати ночи из нашего родового имения подоспели отец и брат. К четырём утра Леся умерла, а франт её — аккурат на двадцать минут после.