Проступок

            Отец до такой степени разбушевался, что пришлось вкалывать ему успокоительное. Алекс обо всём и обо всех хлопотал, хоть и сам был близок к истерии. Мне было жаль Олесю. В отличие от меня и брата, в ней была справедливость и некая даже любовь к людям. Я всё время задавался вопросом, где она взяла эти качества и почему не поделилась с нами. Впрочем, может, она передала мне всё сейчас, на смертном одре, потому что жалость я испытывал теперь уж к каждому в больнице. Но ничего другого я, в самом деле, испытать не мог. Отец шептал тихонечко, что Леси больше с нами нет, а я не мог понять: чего теперь грустить?       Степан Трофимович тактично удалился, находясь при этом в страшном волнении. Если бы Олеся была жива, я бы настоял на их свадьбе (хотя делиться Стёпушкой мне не хотелось, такой брак был бы на руку всем).       И всё-таки трагическое происшествие произвело на меня неизгладимое впечатление. Тем же днём, расположив родных в своей городской квартире, я направился в поместье Орловых.       Свою музу я увидела издалека. Она казалась вполне хорошенькой. Только теперь я мог заметить, сколько в её взгляде непритворной жестокости и отрешённости. По пути я растерял всё восхищение к данной персоне, ведь мы были связаны одним непростительным занятием, но оставил место холодному расчёту.       — Графиня!       — Василий? — Милана выглядела испуганной, наверняка никак не ожидая увидеть и услышать меня сегодня. — Мы договорились встретиться только завтра.       — Зачем же завтра, если можно сегодня? — я усмехнулся. — Я хочу выйти из доли, но мне нужны деньги на похороны сестры, умершей при вчерашнем покушении на императора.       Девушка ахнула и вся стала дрожать. Право, не знаю, что она на самом деле думает. Одинаковы ли мы в своих страданиях?       — Я сочувствую Вашей утрате… Но Вы не можете так скоро отойти от дел.       — Могу, — резко воспротивился я. — Милая, неужели Вы сами видите в этом какую-либо нужду? Дайте мне свидеться с Вашим отцом: там и порешаем.       Не дожидаясь приглашения в дом, я уверенно стал шагать в его сторону. Графине оставалось только поспевать за мной.       — Папенька сейчас в столовой-с… Пока я смотрю бумаги, можете его проведать, — мне показалось, что Милана сама по себе его видеть не хочет, но это было не моё дело.       Весь дом Орловых, несмотря на обилие слуг, выглядел совсем пустым и как будто бы забытым. В интерьере преобладали тёмные тона. Пахло сыростью.       При первом же беглом осмотре столовой я обнаружил тарелку с пряниками, от которой тут же с отвращением отвернулся.       Граф Орлов, по имени-отчеству Роман Родионович*, словно ждал моего прихода. Он выглядел и вёл себя как самый настоящий денди. Мои одежды, напротив, не отличались изысканностью; нет смысла подчёркивать достоинства внешние, когда нет внутренних. Мужчина склонил голову в поклоне и приветливо улыбнулся. Последнее получилось у него не слишком хорошо — лицо застыло в неприятной гримасе, вероятно, как следствие болезни. Вдобавок, по словам Миланы, он совсем не мог ходить, из-за чего мне самому пришлось подойти ближе.       — Добрый день. Рад представиться: Василий Иванович, Ваш покорный слуга в непростых делах, — от этих слов всё внутри передёрнулось. Не от того блаженного адреналина, что был во мне прежде, а от искреннего отвращения ко всему происходящему. — Я твёрдо намерен перестать заниматься контрабандой в сей же час, как и мой протеже, мсье Анисов.       — Не таким я ожидал Вас увидеть. Рано сдались, — сухо произнёс граф, вмиг сделавшись недовольным. — А, всё ж таки, день сегодня добрый.       Некоторое время мы сидели в тишине. Потом он жестом приказал всем посторонним выйти и, не глядя мне в лицо, решил продолжить.       — Дайте мне сначала рассказать-с. Я ведь батьку Вашего знавал, Василий Иванович. Ещё по молодости встретились. Добрые малые были, наивные… Он женился вскоре. И в огонь, и в воду вместе. Мамка Ваша — борец. Вы, вестимо, не в неё пошли, — он отметил этот факт с нескрываемым презрением. — Всё она богатств хотела нажить, да побольше. Сломила её болезнь, но, говорят, перед этим она серьёзно расстроила свои чувства. Ведь её идея была, про контрабанду-то… Видать, пожалела. А я так и продолжил. Ванька без неё боялся, но, скряга, сохранил нажитое, за что ему почёт и уваженьеце.       Родион Романович периодически останавливал повествование и о чём-то думал.       — А я в деле видел и продолжаю видеть только дело, как оно есть. Как дальше идут события мне неинтересно. Конечно, разбирательства прошлых лет мне были совсем некстати. Но такое может на каждой работе произойти, хоть ты маляр, хоть преступник. И везде своё место надо знать — Вы, уважаемый, подписали бумажки, а значится отслужите у меня как положено.       — Да разве Вам совсем все равно?! Вы чем в своей жизни гордиться можете?! — я сам не успел осознать, как выскочили из меня эти пылкие фразы, бывшие мыслями на протяжении всего повествования.       — Что за вздор!!! — если бы мужчина мог, он бы непременно встал и дал бы мне хлёсткую пощёчину. Впрочем, его воинственный порыв быстро прошёл: с минуты на минуту он горько заплакал. Я это понял по характерным всхлипываниям. — Убирайтесь прочь! И не донимайте Милану Романовну своими… своими этими… в общем, мыслями. Оставьте меня! И чтоб всё по договору, сударь, всё!!!       Спорить я не стал. Не было в этом никакого смыслу. Я уже убедился в том, что этот мужчина достаточно несчастен.       Повернуть бы время вспять… Что бы я делал тогда? Никакой подходящей ролевой модели для достойного поведения у меня не было. Пришлось бы справляться своими силами. Книжки умные читать и находить сообщников. У меня, в отличие от бедняков, были все средства на пути к великим тайнам человечества, но я даже не рассматривал этот вариант. Сидел в своей грязи и был, как казалось, доволен.       А что мне делать сейчас? Пить, не просыхая — почти выход из положения. Но «почти» не считается. Я непременно отойду от подлых сделок и даже (ЖИРНЫМ) перестану брать взятки, а взамен этого займусь благотворительными мероприятиями. Мне никогда не отмыться от позора, но это капля в море преступности — моя надежда на прощение самого себя. А по завершении отношений с контрабандой я непременно попрошу руки графини Орловой, чтобы она вышла из-под гнёта своего недалёкого папаши.       В мечтах моих получалось всё даже лучше, чем идеально. Но реальность неизбежно давила тяжёлыми испытаниями. ***       Наше взаимное обязательство друг перед другом было простым. Среди вполне очевидных условий для такого рода дел — обязанность проработать минимум три месяца и всё время держать язык за зубами. Что будет, если я не сдержу обещаний, при этом не указывалось. Я мог только догадываться о самых страшных последствиях. Мою пробудившуюся совесть не пугали физические увечья, напротив — истерзанная душа мечтала найти в покой в ощущениях боли. А всё-таки нельзя было этого допустить: мне ведь надо ещё пожить настоящим человеком!       Итак: я решил уничтожить устоявшийся конструкт жёстко и радикально*. Естественно, в рамках своих скромных возможностей. Я оборвал все контакты, сорвав как минимум четыре следующие поставки, а теперь — на свой страх и риск — шёл докладывать обо всём доверенным лицам.       Доверенным лицом я посчитал капитана Крысова. Бывалый «фараон»*, уважаемый в своих и чужих кругах. О нём я узнал в разговоре с Алексом.       — Здравия желаю! — бодрый голос командира заполнил всю комнатушку, в коей была назначена встреча.       — Добрый день. Я к Вам, как Вы знаете, по вопросу деликатному, деликатнейшему... — обычно после таких слов все намекали на денежный эквивалент, равноценный сохраняемой тайне разговора, но моя история взяточничества подошла к концу ещё вчера. — Я стал участником контробандитских афер, а теперь намерен сдать с поличным свою базу. Документы с адресами заказчиков и складов у меня на руках. Извольте-с глянуть, — я протянул ему бумаги. — Организацией занят граф Орлов (его дочку я решил не упоминать).       Г-н Крысов, казалось, слушал меня с живым участием. Он долго рассматривал адреса, бегая туда-сюда глазами. Вздохнул. Прокашлялся.       — Беда, товарищ... А отчего Вы сдать-то их решили?       Этот вопрос сбил меня с толку. Как — отчего?! Я, как добропорядочный — со вчерашнего дня — гражданин, не мог сидеть сложа руки. Мне хотелось за раз отмолить все грехи.       — Отчего... Неважно! Главное, что сдал. Вы их устраните?       Мой вопрос прозвучал как-то уж совсем жалобно, как у малого дитя, впервые провинившегося. Жандарм по-отечески улыбнулся.       — Устраним, точно сказано. Бумаги оставьте, так и устраним.       Вместо заслуженного ликования в моей душе стало ярким пламенем гореть недоверие. Один щелчок в мозгу — и я вдруг почувствовал себя самым настоящим бедняком-просителем в конторе. Таких недоумков даже не пытаются надуть, они сами надуваются. Так и происходит сейчас со мной! А надо же было сложить два и два: хмурый жандарм, почтеннейший знакомый самого честного судьи, по своему определению не может помочь правосудию. И в этот момент очередного осознания мне стало по-настоящему страшно.       Я резким рывком схватил бумаги обратно и вскочил со стула. Ни один мускул не дрогнул на лице Крысова. Как только я кинулся к двери, он ловким движением схватил меня за локоть, ударом в грудь опрокинул спиной на стол и стал бить в моё нежное барское лицо своим кулаком. Возможно, если бы не фамилия брата, меня бы и убили. Очнулся я на улице.       Я впервые остро ощутил всю тяжесть жизни на своих плечах. Прежде каждый вор в законе был мне товарищем — и таких набиралось немало, а вот порядочных людей, судя по всему, был дефицит. И где их вообще искать? Наверняка они более избирательны в компаниях и не бросаются на грудь любому встречному-поперечному, как это сделал сегодня я. Вместе с отчаянием внутри появилось совершенно новое ощущение гордости: я ведь теперь тоже из разряда уникальных нравственных личностей! К сожалению, этого пока никто не понимает...       Я встал и с горем пополам добрался до дома. Моё лицо представляло собой крошево из крови и надежды. Все бумаги были потеряны, за исключением только одной, которую я просто-напросто не успел достать из нагрудного кармана. На ней-то и была фамилия Рысакова.       Полковник Анисов, пришедший сегодня, был необычайно хмур.       — Отставь ты эту честность! Здоровее будешь.       — Мне её, Стёпа, теперь некуда девать. Приходится раздавать.       — Леся бы не хотела такого для тебя...       — Не в ней дело! Это само, от сердца. Оно, оказывается, ещё бьётся. Проверь и у себя: может, хватит муштровать, осуждать, брать взятки? Может, и жизнь тогда сама по себе приятнее будет?       Я совсем не ожидал, что человек, которого я с уверенностью называл другом, сейчас встанет, предварительно ударив кулаком об стол. Но он это сделал. Следовало понимать, что мы со Стёпой — одного поля ягоды, и я зря захотел от него понимания.       — Достаточно! На меня ни твоё, ни какое-либо ещё сердце не подействует.       С этими словами он откланялся и покинул меня. Несмотря на весь трагизм ухода друга, я чувствовал силу, которая есть во мне самом.       Следующий рабочий день прошёл невероятно нервно. Меня понизили, и произошло это по удивительно глупым обстоятельствам. Забавно, как всё в моей жизни стало «невероятным» и «удивительным» — я же так этого хотел! Правда, естественно, при других условиях, но судьбе не изменить. Или судьбу не изменить. Не столь это важно: стоит уделить большее внимание факту понижения.       Первая утренняя посетительница министерства выглядела роскошно в своей непременно дорогой шали и лёгком платье. Увидев безобразие моего лица, её светлейшество побежала доносить на меня первую жалобу. Второй клиент смотрел мне в глаза вполне открыто, уже не намекая, а прямо говоря про взятку. После моего отказа он также прямо высказал все свои недовольства и показал миру вторую жалобу. Что касаемо третьей, всё до ужаса просто — я пообещал помочь какому-то бедняку, за что чуткий коллективный разум порицал меня вплоть до официального постановления о понижении. Что ж, я давно (примерно с позавчера) решил бросить этих обманщиков. Как уволят — в деревню!       Но до деревни, пожалуй, ещё нужно дожить. Что странно, контрабандисты ещё не заходили на чай, а я старательно разгонял мысли про них среди табачного дыма. Капитала вполне хватало на переезд и скромную свадьбу.       По возвращении в квартиру я более всего боялся обнаружить на полу записку. Что ж, обо мне тщательно позаботились. Извещение аккуратно лежало на комоде, а не на полу.       Я не стал сразу же вскрывать письмо. Меланхолично прошёлся по всем комнатам, пытаясь обнаружить следы взлома. Дверь шкафа, ведущая к моему сейфу, была показательно открыта, но ни одна монетка от туда не пропала. Пересчитали, наверное, учли мои финансы и попросят вдвое больше. Или втрое. Надо посмотреть. Началось всё со слова «Уважаемый», но имени-отчества моих после этого не последовало. Выходит, не настолько и уважаемый. «По причине Вашего самовольного ухода, попросили отца Вашего и брата отработать за Вас. Их вклад в развитие чёрного рынка полностью покроет Вашу прекратившуюся службу».       Трясущимися руками я положил письмо обратно. Мне живо представлялись едкие усмешки нелюдей, написавших это, а стоило взгляду опустить ниже... отец и брат. Едва дышат, как и я сейчас. Нас не связывала ни любовь, ни привязанность, но родственная кровь пульсировала в венах и поднималась к сердцу, которое теперь за них болит. В просветлённую голову тем же часом ударила справедливость. Я обязан спасти их, себя и человечество. Вот только... как?