Проступок

      Любое место в мире стало казаться мне небезопасным, но необходимо было действовать и действовать срочно. Я на скорую руку изложил суть контрабандистких афёр, по памяти вспоминая все данные, а в завершении приложил оставшиеся от Рысакова документы и доставленное сегодня письмо. В полицейском участке стало не по себе. Каждый, проходивший мимо — потенциально Крысов, но других вариантов у меня не было. Я оставил написанное молодому блюстителю порядка, который устало, но по-доброму мне улыбнулся. Улыбнулся и я. Это была моя надежда.       Следующей точкой был дом Анисова. Я кратко рассказал ему обо всём и стал писать завещание: деньги поделить между родственниками и Стёпой, квартиру — Милане Орловой. Полковник всё это время молча сидел в кресле.       — Я не поеду с тобой, — с нажимом, твёрдо, но по-робкому тихо заметил мой друг.       — Не удивил, — добродушно откликнулся я, не отрываясь от листка. — Но моя смерть заставит тебя пересмотреть взгляды на жизнь.       Я не был готов умирать, хотя собирался на верную смерть. Стёпушка медленно встал и положил руку на моё плечо. Кажется, он начал всхлипывать, как будто бы уже меня оплакивая.       Наспех с ним распрощавшись (было сложно отделаться от крепких объятий), я отправился в логово истязателей. ***       В этом же месте чуть более недели назад я стал спонсором террора. Некогда приветливые рабочие теперь хищно на меня таращились. Такое им представление, «кара предателя»! Я шёл с высоко поднятой головой, хотя ноги подкашивались с каждым новым шагом. Впрочем, этой свободой я пользовался недолго: в оружейном складе какой-то бугай схватил меня и привязал к стулу.       — Счастливого возвращения, Василий Иванович. Желаете снова вернуться к общему делу?       Напротив меня сидел человек щуплый, уже весь иссохшийся, хотя на деле ему было едва больше двадцати пяти. Только в этом возрасте присуща небывалая уверенность, с которой можно закинуть ногу на ногу и жевать зубочистку, параллельно ведя деловой разговор. Комичная картина.       — Нет, малоуважаемый… вы не представились. слуга Романа Родионовича. Мы с ним уже…       — Я ему не слуга! — взвизгнул контрабандист. — Я Пётр, последователь «Народной воли». С Орловым мы обсудили Ваше мнение, но остались недовольны. Также, как Ваши родные.       — Что с ними?       — Живы, но будут проданы на органы, если в долю не вернётесь Вы.       Я нервно сглотнул. Понадобилось время, чтобы начать говорить снова.       — Меня понизили. Я не смогу обеспечить ту же анонимность, что и прежде.       Гримаса Петра уродски исказилась. Он засмеялся.       — Получается, придётся продавать Вас всех?       Сложно было поверить в правдивость этих слов. «Не могут… — вертелось у меня в голове. — не могут так…». Вдоволь насмеявшись, Пётр словно уловил эту мою мысль. Одним жестом он приказал бугаю отвести меня в новое место, перед попаданием в которое мне предусмотрительно завязали глаза.       Я прижимался грудью к холодной металлической поверхности. Всё тело зафиксировали в кандалы. Приходилось сдерживать рвотные позывы — в помещении стоял кислый, резкий запах гнили. Здесь кто-то умер. И не один. А следующим стану я… Истошный крик вырвался наружу. Контрабандист, стоявший рядом, отшатнулся, но прерывать мою агонию не стал.       — Прости меня! Прости! — я обращался к Богу, но до ужаса не хотел с ним встречи. — Вы, Петя, будьте человеком!       — Для Вас я Пётр.       Что-то острое коснулось меня пониже локтя. Нож. Он взлетел вверх и со свистом опустился вниз, разрубая мою конечность. В нос ударил запах свежей крови. Пару капель брызгами долетели до моих собственных уст, так, что я смог ощутить её солоноватый привкус. Я бился в неистовстве, повторяя бессвязные слова.       — Тише, — вдруг шикнул Пётр, обматывая остаток моей руки ремнём. С меня сняли повязку и окатили ледяной водой, которой я тут же подавился и стал хрипеть. — За всё в жизни воздаётся, Василий. А Вы надо мной смеялись.       Сколько краж, фальшивых подписей и взяток было совершено этой рукой? И всё-таки мне бы хотелось остаться с ней…       Силы иссякли. Теперь я лежал спокойно, иногда вздрагивая от непроизвольных судорог. Хорошо, что осталась вторая. ***       — Не пожалели, сударь?       Спустя некоторое время меня снова вернули на стул. С тех пор Пётр сменил одежду и немного побледнел.       — Нет.       — Что потом? Нога? Или не будем тянуть?       Он отчеканил это, как заученную фразу.       — Нога. Правая.       Я хотел тянуть. Отчаянно цеплялся за крупицы времени, надеясь на помилование судьбы. Достоин ли я этого? Пока нет, но ещё докажу обратное, если выберусь отсюда.       — Вы больше не представляете для меня интерес, Василий, также как Ваш отец и брат. Не вижу другого выхода, кроме как расфасофать Вас по мешкам. Я отчаянно перебирал все альтернативы в голове. Помогать им со сбытом товара, например? От одной мысли меня снова стало выворачивать. Нет, моя свобода не была ценнее других жизней. К тому же, и свобода в таком обществе весьма иллюзорна…       — Вы могли бы отпустить…       Я резко оборвал свою фразу. Пётр, готовый усмехаться над моей жалостью, вдруг выпрямился, как струна. Мы оба уловили свист.       На улице полетели пули.       Мой собеседник вскочил. Его петляющий силуэт всё больше и больше расплывался по мере того, как мутнел мой усталый взгляд.       Милиция. Таки приехали на захват. Или, в конце концов, другая подобная организация?..       Я попытался освободиться из собственных оков, но упал вместе со стулом. До слуха доносилось множество разных криков, но не один из них не был страшнее моего. Внутри склада начался сущий переполох. На пол текли мои горячие слёзы.       — Сюда! — меня развязали и подхватили под одну руку. Готов поклясться, что увидел среди группы захвата молодого человека, которому относил заявление. Меня поместили в карету скорой помощи и вкололи снотворное, уносящее в сладкую негу. ***       На мою выписку из больницы Степан Трофимович принёс пряники. Одним я шутливо бросился ему в лицо, а остальные раздал больным детям, лежавшим этажом выше. В тот злополучной день Стёпушка, как оказалось, поторопил милицейских, тем самым спасая моё тело от дальнейших увечий. Раскаяние, застывшее на его лице с момента нашего прошлого прощания, преобразилось в милосердие, так что я гордо мог представлять свету своего нового единомышленника.       Отец мой, как я узнал позже, умер в первый день своего заключения от сердечного приступа. Алекса, судью, который на всё закрывал глаза, по иронии лишили зрения, залив глазницы каким-то раствором. Он не переставал негодовать и жаловаться на судьбу, но я был уверен — перевоспитаю!       Что же касается остальных: контрабандистов поймали и, вероятно, повесят. Мой донос на Крысова, тем не менее, был проигнорирован — искоренить всё зло за раз не получилось… Я узнал, что Романа Родионовича заключили под стражу, и отправился в поместье Орловых.       Милана стояла на крыльце, словно ожидая моего приезда. Но, вдоволь меня разглядев, она вдруг нахмурилась и скрестила руки.       — Вы злитесь? — я остановился в паре метров, боясь её спугнуть. Только сейчас мне стало ясно, что она меня боится.       — Да, — отрезала девушка, нервно поправляя локоны. — Зачем Вы приехали?       — Попросить Вашей руки.       Она ахнула и покачнулась назад. Её руки затряслись: то ли от ярости, то ли от досады.       — Вы… Как Вы смеете! Мой отец никогда бы не дал на это согласие! Я покорно кивнул, принимая этот неоспоримый факт.       — Вашего отца здесь нет, — вкрадчиво заметил я, грустно улыбнувшись. — Подумайте, как Вы будете жить дальше? На какие средства?       — У меня… есть жених! И средства! — грозно парировала Милана. Она врала.       — Я вас понимаю. Можете обратиться, если понадобится моя помощь.       Моя помолвка с ней закончилась, так и не начавшись. Милане пришлось быстро повзрослеть, а теперь, в отсутствии отца, девушка наконец-то ощутила свою свободу. На её счёт я не переживал: из такой чуткой, пусть и дурно воспитанной барышни не получится злой человек. Впрочем, после этого разговора я о ней больше никогда не слышал. ***       Вместе с братом я перебрался в родовое имение. Анисов жил неподалёку. Слуги, сперва обходившие меня стороной, со временем привыкли к моему изменившемуся отношению. Мне удалось добиться полной гармонии и понимания, как только в доме появились две юные леди — Людмила и Александра, которых я на свой лад звал Милой и Лесей. Девчонок я взял из детского дома и намеревался обеспечить им такую среду, в которой они станут настоящими личностями. Сам же я отправился на лекарские курсы и часть средств ежемесячно присылал благотворительным организациям.       В далёком детстве я узнал, что за проступки мне ничего не будет. К счастью, судьба доказала обратное.