Don't care!..

Я прав — кто возразить бы мог? Зол человек, и мир убог. Мы рады бы устроить рай земной, Да обстоятельства всему виной! Бертольт Брехт. Трехгрошовая опера. Перевод С. Апта

      Панз всегда хорошо выполнял свою работу. Практически безукоризненно, придраться иной раз можно было разве что к мелочам. Поэтому Панз до темноты искал беглецов, как и положено человеку его роли, вместе с другими. Ну или делал вид, что ищет, разница не велика. Даже успел послушать чужое нытье и посочувствовать, в душе покатываясь со смеху, ведь надо же, какой проворный, времени этот чертов зеленый блоб зря не терял — и дня не прошло, а он уже поиграл с ребёнком в свои любимые игры, пнул пару раз между делом, а тот растрезвонил благим матом на всю округу… ну правда, и когда успел?       Он как раз открывал двери, когда над плечом что-то скользнуло со скоростью арбалетного болта, Панз даже понять не успел, что, как оно разбилось об пол сотней мельчайших частичек, похожих на блестящие брызги или крохотные хрустальные осколки. В следующий миг, прежде чем они успели разлететься или осесть на пол, из этой искрящейся пыли соткался темный силуэт человеческой фигуры, будто выскочившей из неоткуда, она по инерции сделала перекат через плечо, неловко припав на колено, после чего выпрямилась во весь свой немалый рост.       Панз моментально захлопнул за собой дверь, до того как успел подумать об этом. В молниеносном, неосознанном испуге, ведь вдруг кто-то видел?.. увидит?.. И лишь пару секунд спустя воскликнул:       — Какого чёрта! Ты здесь!       Дрим стянул с головы мокрый капюшон, оглянулся и негромко, невозмутимым тоном, сообщил:       — Мне нужна еда.       И, не дожидаясь ответа, оправился шариться по углам. Попутно бросив свои вещи кучей.       Панз мельком глянул в окно, лишь убедившись, что снаружи никого, отошел от двери. Дрим, конечно, говорил что, вероятно, будет неподалеку и скоро появится, но Панз не думал, что это случится так скоро!       — Почему ты вернулся? Я что-то пропустил? Или что-то ещё произошло?       — Надеюсь, нет.       Подойдя ближе, Панз наконец получше рассмотрел его, окинул изучающим взглядом с головы до ног. На нагруднике, который он дал ему этим днем, уже появились новые царапины. Одежда была не просто мокрая, он не попал под дождь неизвестно где, а вымок основательно и до самых трусов, если с него продолжает капать. Там, где он ступал, на полу оставались следы — так бывает, если хорошенько искупаться пару раз или вылезти из ванны, не вытершись… Мокрая ткань липла к телу, крадя драгоценное тепло, отчего его била мелкая, едва заметная дрожь. Тело пыталось согреться, заставляя мышцы сокращаться, и потому — его плечи чуть тряслись. И он был не только мокрый, а грязный и всколоченный, как упавшая в чан с водой курица. Хотя, скорее как упавший туда же кот. Такой же недовольный и злой.       Пусть из-за маски не было видно лица, Панз знал его достаточно долго и достаточно хорошо, чтобы научиться понимать настроение иначе, по интонациям его речи, по тому, как быстро и насколько внятно он говорит, как двигается и даже как дышит. Десятки мельчайших деталей, на которые редко сознательно обращают внимание, оставляя на долю подсознания и того, что зовут интуицией. Которые, тем не менее, ясно могли сказать — Дрим в ярости.       Или, по крайней мере, некоторая его часть — просто кипит от злости.       — Это твоя кровь?..       — Не знаю, — отмахнулся Дрим, равнодушно поведя плечом. — Кому вообще есть дело до того, моя ли это кровь…       — Мне есть дело! — раздраженно выкрикнул Панз, останавливая его, схватив за руку и развернув себе. Дрим рвано выдохнул, словно это причинило ему боль. — Серьезно, чел, только посмотри на себя!       — А как я, по-твоему, должен выглядеть? — огрызнулся Дрим, тихо скрипнув зубами.       — Ну уж точно не так, будто тобой прополоскали пару сточных канав! — Панз вздохнул, отведя взгляд, судорожно выискивая правильные слова. Что-то, что не прозвучало бы как издевательство или претензия, что-то, что прозвучало бы… правильно. Верно выразило его мысли.       Потому что ему было дело. Он не для того столько ждал, гадая, не случилось ли чего и не пошло ли что-то не так, с той постепенно возрастающей удушающей тревогой, которую испытывает человек, ждущий на вокзале прибытия старого друга — которого всё нет и нет, и неизвестно где он, и даже никак не связаться, что делать, неизвестно…       Дрим с досадой цыкнул уголком рта и чуть запрокинул голову, расслабив плечи, словно бы закатывая глаза. Вероятно, именно это и сделал, потому что немного погодя спросил:       — Где?       — Где — что? — не понял Панз.       — Ванная — где? — пояснил Дрим, неловко, одной рукой, расстегивая ремешки, которые скрепляли нагрудник.       — Там же, где и всегда, на втором этаже рядом со спальней, — ответил Панз и отступил на шаг, потому что Дрим пихнул его в грудь снятым доспехом, бросил в лицо мокрую и грязную, терпко пахнущую едкой смесью морской воды, пота и крови толстовку, а затем отправился вверх по лестнице. По-прежнему оставляя за собой грязные следы, как если бы застрявший в протекторах подошв его сапог снег таял убойными темпами.       Панз мысленно досчитал до десяти, затем разжал руки, позволив его вещам упасть на пол, под звяканье защитных пластин нагрудника, и ногой подвинул в сторону. Это безвыходная ситуация, в которой тот, кто встанет в позу и проявит большее упрямство — больше проиграет, и Панз не собирался участвовать в этой постановке из детского сада. Он взял швабру и наскоро вытер пол.       Да, остались разводы, и заметно чище пол не стал, ведь по нему каждый день ходили в уличной обуви. Но грязные лужи Панз убрал. После — поднялся наверх вслед за Дримом, нарочито медленно, считая каждый шаг по узким белым ступеням, не торопясь и сознательно оттягивая момент. Впустую растрачивая время — или, может, уступая его.       Странное чувство, какая-то непонятная смесь восторженного волнения, как в предвкушении рождественских подарков, и беспричинного смятения, страха, завязывающего внутренности в болезненно тугой комок… он здесь, он наконец-то здесь — и эта мысль стояла как ком в горле. В затылке и на кончиках пальцев легко пульсировало, отзываясь тяжестью в ногах.       Панз потянул на себя приоткрытую дверь, из-за которой доносился шум разбитой на тонкие струи воды. Беззвучно усмехнулся, поднимая с пола раскиданную одежду, поддел ногой и поймал, складывая на крышке сундука, бросил поверх треснувшую маску. Затем стянул через голову кофту, оставив там же, и взялся за ремень, раздеваясь полностью. Он тоже устал после такого насыщенного дня и отказывать себе в такой приятной малости, как расслабляющий душ, лишь потому, что там кто-то есть, не собирался. Места хватало и для двоих — если между ними нет стеснения.       Панз не испытывал смущения или неловкости даже в первый раз, когда здесь же вырезал из его спины застрявший между рёбер наконечник кем-то подаренной стрелы, умудрившейся протиснуться мимо защитных пластин. Чья она была, Панз не знал до сих пор, а вот место, где остался шрам, прекрасно помнил. Помнил, как чужое тело дрожало от боли под лезвием в его руках, лихорадочную испарину на коже и мертвенно посеревшее лицо. Тогда в стеклянной коробке с запотевшими стенками стоял густой и тошнотворный запах крови, и из-за льющейся сверху воды её казалось гораздо больше, чем было на самом деле. Пугающе много, однако вся она без труда утекла в сток в полу.       Руки не дрожали ни тогда, ни сейчас, Панз без колебаний потянул на себя стеклянную дверцу. Дрим стоял, уткнувшись в стену лбом и подставив под струи только одно плечо.       Конечно, едва-едва теплый, почти холодный душ — это не то, что он хотел. Панз рукой отвел лейку в сторону, направив ситечко на боковую стенку из мутного стекла, и кончиками пальцев коснулся выпирающего позвонка у основания шеи Дрима, привлекая к себе внимание.       — Повернись.       Он развернулся, тяжело опёршись на стену спиной, опустил голову, спрятавшись за мокрыми волосами, и гулко выдохнул. Панз быстро и осторожно ощупал его плечо, опущенное несколько ниже, чем должно, что определенно свидетельствовало о вывихе. Он наверняка вправил сам, сразу же, но что-то пошло не так, и то ли суставная головка встала не до конца, то ли выпала снова… пусть кость и не выпирала, она явно была не на правильном месте. Тут уже нужен был не холодный компресс, чтобы снять отёк, а что-нибудь, чтобы мышцы расслабить.       Панз опустил ладонь ниже, обхватил у локтя и взялся другой за запястье, аккуратно сгибая его руку под прямым углом, глубоко вдохнул и честно предупредил:       — Будет больно.       Дрим стиснул челюсти, было видно, как напряглись желваки, хорошо заметно на его осунувшемся лице. Панз устроил его предплечье поверх своего, крепко сжав пальцами чуть выше локтя, а другую руку положил ему на грудь, удерживая раскрытой ладонью, чтобы случайно не дернулся. Бледная кожа была холодной и влажной на ощупь, чуть липкой от пота, и при том казалось, будто под ней гуляет опаляющий жар, резкими толчками отдающийся в ладони в такт сердцебиению. Такой горячий внутри… живой.       Когда Панз оттянул его руку вниз, медленно поворачивая внутренней стороной наружу, Дрим вцепился в его плечо пальцами другой руки. Обломанные и частично крошащиеся ногти пропороли до крови, оставив несколько широких царапин, и до ушей Панза донесся глухой болезненный стон сквозь сжатые зубы, когда плечо с едва различимым щелчком вернулось куда следует. Перестав тянуть локоть, Панз развернул его кисть и прижал к здоровому плечу, фиксируя руку, — в этот момент Дрим вдруг ударил его другой рукой, присадив донышком кулака по груди. Вернее, попробовал, Панз успел поймать кулак ладонью.       — Ну, тихо, — протянул он, уводя замах в сторону, и подступил ближе. Дрим, наклонившись вперед, уткнулся лицом в подставленное плечо, точно таким же образом, как упирался в стену до этого. Панз подождал, пока он перестанет так тяжело дышать, зло и остервенело сопя носом, и спокойно предложил:       — Может, отогреешься в ванной?..       Стекающая по стенке прохладная вода омывала ноги, и теплее от этого не становилось, Панза самого передернуло пару раз.       — Может.       Панз отпустил его и вывернул кран с горячей водой, после чего, привстав на одной ноге, дотянулся до головки душа и вернул в нормальное положение. Поначалу потеплевшие струи будто обжигали, колко били по плечам и по спине, но как только от кафеля начал подниматься белесый пар, заполнив душевую кабину, стало по-настоящему тепло. Панз откинул волосы со лба, ладонью стряхнув капли воды с глаз. Светлая макушка Дрима, намокнув, потемнела, сильно отросшие волосы облепили не только виски и шею сзади, честно сказать, выглядело так, словно ему на голову нацепили окончательно растрепавшийся веревочный моп от швабры. Пальцы мгновенно увязли в отяжелевших от воды колтунах на затылке. Панз провёл обеими руками по его спине, вверх-вниз, растирая кожу и напряженные мышцы под ней, стараясь помочь побыстрее согреться. Ему нужно было тепло, не только горячая вода и пар, обволакивающий тело со всех сторон. Так что Панз без раздумий просто обнял его, продолжая поглаживать по спине.       Дрим опёрся щекой на плечо Панза, сгорбившись и опустив голову, сдавленно закашлялся и облизал губы, словно бы в горле першило от сухости. Было нечто невероятно доверительное, сокровенное и запретное в том, как каждый его хриплый выдох оседал на коже, совсем рядом с яремной веной, будто капли расплавленного воска. Интимнее любой физической близости.       Они не разговаривали, здесь нечего было обсуждать. Близость далеко не всегда подразумевает секс, даже реже, чем иногда. Как бы двусмысленно не выглядело, этому не было места между ними здесь и сейчас, когда «дружеская рука помощи» означает именно помощь, простую помощь в буквальном смысле слова и ничего больше. Всего лишь плечо, на которое можно на секунду опереться, чтобы перевести дух. Всего лишь руки, которые поддержат, если колени подгибаются. Нет ничего эротичного в продрогшем до костей человеке, как нет ничего возбуждающего и сексуального в раскрашенной кровавыми потеками спине, когда его рвёт от боли. В такие моменты Панз чувствовал лишь свинцовую тяжесть в конечностях и отупляющий гул в ушах.       На его теле не было ран, только россыпь застарелых и всё ещё воспаленных рубцов вдобавок к свежим синякам, покрывающим всё тело, ноги и спину в особенности. На одежде была не его кровь, она бы успела свернуться и потемнеть.       Сковавшее разум Панза напряжение немного ослабло. Конечно, сколько-нибудь расслабиться рядом с Дримом было сложно, приходилось всегда быть наготове. Даже если он влетает в башню, не окрыленный очередной то ли гениальной, то ли безумной идеей, совсем не факт, что они не крутятся в его голове, или что он не успел сотворить что-нибудь своевольное, рискованное и безрассудное, не посоветовавшись и не предупредив, даже не поставив в известность… Это не было проявлением недоверия, отнюдь. Порой Дрим просто не находил это необходимым. Чего ради, из-за чужого спокойствия, чьих-то хотелок? Если так заботит — спроси сам, есть ведь собственная голова на плечах… Но стоит заикнуться об этом — и натыкаешься на ироничный вопрос: «Ты так трясёшься, потому что боишься? Или потому что хочешь что-то сделать?».       Панз и правда немного побаивался этой его черты. И справедливо остерегался неоправданного риска, который преследовал его, точно демон. Идеалисты, они такие, могут быть упорнее ослов, увлеченные чем-то, точно первой любовью, могут рискнуть и поставить на кон всё, целеустремленные, безжалостно пойдут по головам, они свирепее и ненасытнее самого прожорливого пламени. Они возводят империи. Они начинают войны. Они топят и захлебываются сами. Панз был уверен, что однажды — это погубит их обоих, если он не успеет вовремя сбить это «пламя», стряхнуть хотя бы с собственных рук, чтобы по крайней мере самому спастись… но это была не его кровь.       Это была не его кровь, а значит, не придется заново вскрывать затянутые торопливой целебной силой раны и вытаскивать из них металл, не нужно проявлять алмазную выдержку и самообладание и демонстрировать чудеса изворотливости. Можно ненадолго выдохнуть. И разобраться со всем прочим после, потом — если есть, с кем.       Пальцы Панза скользнули под лопатку, найдя застарелый шрам, он с нажимом провёл ладонью вдоль бока Дрима, проверяя, целы ли ребра. И с заметным облечением выдохнул, едва ощутимо коснувшись губами его виска, обнял за затылок. Так легко, несмело, почти боязливо. Страшась разрушить столь редкий и бесценный в своей интимности момент.       — Я в порядке.       — Ты не в порядке.       Если множество раз повторить это — можно убедить даже самого себя. И выставить за неопровержимую истину. Но правда, как её не прячь, в том, что никто не будет в порядке после того, как над ним занесут лезвие топора под одобрение глумливой толпы.       Панз мог бы высказать ему всё, что думал и передумал за эти месяцы… мог бы прописать пару воспитательных в челюсть, чтобы не смел больше так делать, не смел так поступать с ним и c самим собой!.. но в действительности, это было неважно. Никакого смысла, что ни скажи, куда ни ударь, бесполезно. Это не изменит ни случившегося, ни его самого, он и так знает, он же не идиот, он понимает больше, чем кажется, просто… ему всё равно. Он способен на такие вещи наплевать. Оставить их без сожалений и идти дальше, прихватив на память, может быть, лишь парочку шрамов.       Их отношения, — именно взаимоотношения двух людей, а не банальное знакомство и деловое партнерство, — начались с этого. Со слов «ты ненормальный». Когда провожаемый победным ликованием и звонким смехом, он поднялся на холм, неспешным прогулочным шагом, будто даже приплясывая на деревянных ступенях… когда Панз, не удержавшись от насмешки, бросил ему что-то вроде:       — И ты позволил двум детишкам обвести себя вокруг пальца? Что за жалкое зрелище!       — Действительно, как я мог? — издевательски хмыкнул Дрим, и в его голосе слышалось не меньшее ликование и довольство, чем в криках Томми, скачущего там, внизу, вокруг дома Таббо. На проигравшего в этом противостоянии он был похож меньше всего.       Панз тогда подумал, насколько он был зол из-за Сапнапа, когда те набросились на него всем скопом, настолько распалился, что целенаправленно перекопал весь холм под домом этого бесшабашного ребёнка, чтобы найти его дурацкие диски … всего лишь чтобы поиграть ими, как игрушкой-дразнилкой, заставив котяток прыгать и бегать по стенам, да обменять, на что, на нагрудник? Он же мог побить их обоих и просто забрать всё! Зачем эти игры, зачем так настаивать на очевидно невыгодном обмене? Это что, такое своеобразное представление о справедливости и чести? Урок хорошего поведения?       — Зачем? — Дрим пожал плечами, огладив ладонью темные защитные пластины на груди. — Потому что гораздо интереснее устроить всё так, чтобы он сам отдал, а не выдирать из рук силой.       — Ты мог сделать такой же нагрудник и даже лучше самостоятельно, на кой чёрт…       — Мог. Или мог получить этот. Ну давай, спроси, какая тогда разница.       Панз послушно спросил, неосознанно шагнув ближе. Удобнее ведь говорить с кем-то, не перекрикиваясь через полдвора — и ещё удобнее было бы, если бы он мог видеть его лицо.       — Мне было весело.       Безумная причина. Всего лишь?..       — А разве этого мало? Эй, Панз, — ему вдруг показалось, он был почти уверен, что Дрим улыбается, и его рот разъехался в такую же широченную улыбку, какая была изображена на его маске. — Играть ведь любят не только дети.       Игра — и только?       Как будто от обуревающего его гнева и болезненно тлеющей подобно магме злости ни осталось и следа, как если бы они утихли и унялись, покрытые опьяняющим чувством превосходства, словно бальзамом от ожогов. Со вкусом власти и полного контроля над ситуацией. Совсем иначе, не так, как в тот раз… он гонял их, как кот мышь, для удовольствия. Повторял, предлагая одну и ту же сделку снова и снова, в реальности не оставив выбора — дав лишь его иллюзию, и заставил принять условия, заставив сделать так, как сказано, заставив согласиться… проведя от начала и до конца, словно мастер игры, устанавливающий стены из правил и доступных ходов, в коих вынуждены вертеться игроки, если хотят выжить и победить… Вне зависимости от того, насколько они раздражающие и своевольные — использовать можно кого угодно, если найти верный подход.       Он взял эту пару пластинок, потому что они имели определенную ценность — и давали очевидную власть.       — Ты сказал ему «прыгай».       — Ну, было забавно…       — Это было унизительно.       — Не спорю. Так же унизительно, как когда они выпрыгнули на меня вдвоем, хотя я и рта раскрыть не успел. А ещё это было приятно. Смотреть, как он задыхается от возмущения.       Панз задумчиво двинул бровью, вспоминая этот момент. Потому что ту безобразную свалку, которую устроил Сапнап на пару с Томми, хотя ему было сказано успокоиться и не лезть со своей местью, остановил именно Панз, оттащив этих двоих от Дрима. Получил и свою порцию синяков, как без этого, а Дрим взбесился тогда так сильно, что потащил обоих в суд…       — Да, но помимо этого, впервые за долгое время, мне было… весело. Хоть я и чертовски злился.       — Значит, Сапнап прощён?       — А-ах, — Дрим безразлично махнул рукой, — что толку его песочить? Не он обещал правильно себя вести. Его не переделаешь, упрямый, как баран, и такой же твердолобый, ему жаль не потому, что он чувствует себя виноватым, а потому что ничего не вышло… да чёрт с ним. Разве не весело? Представь только, какое у этого мелкого засранца будет лицо, если он поймёт!.. — он рассмеялся, любовно пригладив ладонью висящий на поясе арбалет, и Панзу стало немного жаль Томми. Тот ведь радовался по-настоящему, праздновал свою победу и искренне верил, что сотворил её собственными руками!.. если он узнает, это будет хуже, чем получить плевок в лицо. Хуже, чем проиграть на самом деле. Узнать, что даже если ты старался изо всех сил — даже твои пределы и отчаянные решения были учтены, и для твоего противника это было всего лишь развлечением, не более чем игрой, им же и спланированной… местью, тонкой и изощренной. Прекрасно просчитанной — и столь же хорошо исполненной, как по нотам. Арбалетные болты, свистящие мимо виска, заставили по ним плясать, по горло напоили бесстрашием, эмоциями и восторженным ликованием, не позволив задуматься, почему они летят мимо…       Это была злость иного рода. Не то бешеное враждебное чувство, которое заставляет бездумно хвататься за топор, а боевой агрессивный настрой, азарт. Страсть.       — Можешь рассказать ему, я не против, — смеясь, заявил Дрим. Наверняка это изрядно потешило его самолюбие, «погладило» его эго. Потому и весело, играться с чужой наивностью. Для него попасть по движущейся мишени даже на пределе видимости — вопрос лишь пары попыток, а не умения или везения.       — Я не такой козёл, — открестился Панз. — Всё равно что сказать пятилетке, что Санта Клауса не существует, и всё это — один большой развод на деньги.       — Не бойся, даже если он поверит, то, скорее всего, запальчиво заявит «Ну и что, диски-то у меня!» и продолжит стоять на своём. В том и смысл.       «…не осталось следа», да? Брехня. Чёрта с два он простит и забудет испытанное в тот раз унижение.       — А знаешь, что ещё увлекательнее? Сейчас эти диски — уже не просто памятные куски прессованного пластика и шеллака, они превратились в символ победы. Они стали куда ценнее и значимее… Не важно, как надежно он их спрячет, когда я захочу вновь забрать их — я сделаю так, что он сам, по собственной воле, точно также отдаст их.       — Каким это образом?       — Пока не знаю. Посмотрим. Мало ли, что может случиться, — усмехнувшись, Дрим внезапно повернулся и поинтересовался, склонив голову к плечу:       — А что увлекает тебя?       Панз не ответил. Не потому что не успел, просто не смог тогда сходу дать ответ, придумать, что его действительно интересует кроме обыденных вещей, какие всех заботят, вроде брони, оружия, каких-то предметов, собственного дома. Конечно, это важно, иметь что-то своё, но увлекает ли это его?..       У него не было таких порывов, из-за которых он бы откладывал бы собственные дела, как только над дальним холмом разнесется звонкое, по-мальчишечьи дерзкое и издевательское «Эй, Дрим! Ты сучка!». Панз бы просто проигнорировал, по крайней мере, до тех пор, пока этот чертёнок не залезет в его дом и не начнет орать такое там… тем более обижаться, позволять провоцировать себя таким глупым образом, зачем?       «Играть ведь любят не только дети».       И тогда Панз неожиданно для самого себя развеселился. В его представлении это выглядело так, словно мелкий и хохочущий пятилетка скачет вокруг, пытаясь вымазать своими соплями, а старший братец удерживает на расстоянии, вытянув руку и схватив за башку, отчего мелкий просто буксует на месте и размахивает руками, как пропеллерами, неспособный подобраться ближе — но довольный тем, что с ним играют. Хотя бы так.       «Ладно, этот дурак с шилом в жопе, специально нарывается… с тобой-то что не так, раз отвечаешь на его подначки? Ясно же, что он не перестанет, пока не получит в лоб, на кой чёрт?! Что в этом весёлого?»       — Ты ненормальный, — смеясь, в пустоту проговорил Панз.       Тогда, прежде чем всё приняло весьма крутой оборот, это было лишь развлечением. По большей части тем, что забавляло его и прогоняло скуку, горячило кровь, и даже отрицательный опыт в смеси со всеми негативными разрушительными эмоциями воспринимался им с тем искренним восторгом, который присущ настоящим садистам и психопатам. Не важно, хорошо это или плохо, важно лишь, насколько весело. Дрим не принимал мальчишку всерьёз — но в то же время был чертовски серьёзен. И он не собирался делиться с кем-то своей «любимой игрушкой». Так что его действительно сильно задело, когда Уилбур прибрал Томми к рукам, воспользовался им и поставил рядом с собой кем-то наподобие ладьи, всегда способной пожертвовать собой ради загнанного в угол беспомощного и такого амбициозного короля… он злился из-за множества несвязанных вещей — но обижался по такой глупой причине… ненормальный.       Иногда Панз невольно задавался мыслью, каким образом этот ребёнок умудрился поселиться в его голове фактически за даром, когда и почему он позволил этому так далеко зайти — но в страшном сне не позавидовал бы такому вниманию. Увлечения становятся опасными, когда превращаются в пагубную зависимость и начинают разрушать изнутри. Потому что Панз не мог отделаться от мысли, что, вероятно, это — взаимно, и в голове мальчишки Дрим занимает не меньшее место.       И, возможно, всё-таки это было… досадно, немного. Что в нём такого особенного?       Панз не ждал ответа на этот вопрос. Но Дрим взял да и ответил, поделившись своей точкой зрения разнообразия ради:       — Ничего. Абсолютно. Обычный глупый и наивный ребёнок. Но в том и смысл. Знаешь, это как… в принципе, прикол Избранности. Я выбрал его не потому, что он особенный — он особенный потому, что я его выбрал.       — Ээ…       — Знаешь, если начистоту — ему и правда недостает мозгов. Я серьёзно, и это не оскорбление, всего лишь научный факт: лобные доли, отвечающие за критическое мышление, формируются после двадцати лет. Поэтому подростки творят всякую дичь — им недостает благоразумия. Некоторой сознательности, понимания, что свобода размахивать руками кончается у кончика чужого носа и что у всякого действия есть противодействие. Знаешь, как кошки, которые порой не могут слезть с дерева просто потому, что не понимают, что для того достаточно повторить свои действия в обратном порядке. Кошки не осознают этого. Но они и высоты не боятся.       И продолжил после небольшой паузы, играя с яблоком и подбрасывая его на ладони:       — И вот, мы имеем абсолютно стихийное создание… подростка том в буйном периоде, когда угоняют машины и кидают в унитаз фейерверки из тупого желания позырить… Вы ждали от него чего-то другого? Ха! Хаотичный, импульсивный, героически бесстрашный, идущий на поводу у собственных эмоций и сиюминутных желаний, идей, которые кажутся веселыми и гениальными в тот момент — и оборачиваются полнейшим провалом и катастрофой на другой день. Он проверяет этот мир и его правила на прочность, как младенцы пробуют свои игрушки на зуб, и пытается устанавливать собственные правила. Лёгкий, поверхностный, во многом безответственный… беззаботный. И всем всё равно, его прощают, раз за разом… конечно, всего лишь ребёнок. Воланчик, подчиненный импульсу. Но знаешь, сам по себе импульс — это не плохо. Честно сказать, это то, что нужно. Нужно нам всем. Импульс — это то, что приводит в движение, побуждает к действию. Начинает историю. Как биток, которым разбивают стройную и идеальную пирамиду из шаров… и вот они катятся по сукну, выстраивая новые формы, занимают удобные позиции, с которых можно загнать в лузу… но если не будет удара по битку — движение не начнется. И игра тоже.       Панз тогда посмеялся, потому что уж кому-кому, а точно не ему рассуждать о сознательности и ответственности, ведь он порой ведёт себя ещё хуже… и уж точно не ему учить кого-то морали, это просто смешно.       — О, нет-нет-нет, я не собираюсь кого-то учить. Тем более морали. Это всего лишь вопрос «Почему я должен?», не более.       — В смысле?       — Потому что иначе — нечестно. Очень обидно. Если ты подчиняешься правилам, а кто-то рядом — нет, и получает от этого больше выгоды, тогда почему ты должен? Конечно, кто-нибудь скажет, что ты взрослый разумный и сознательный человек, должен быть выше чего-то подобного, быть снисходительным, быть лучше, уметь прощать… Ну так я не хочу быть таким. Назови и меня злобным капризным ребёнком, пусть так. Но я не добрый самаритянин, который подставит вторую щеку и отдаст последнее, чтобы кому-то было хорошо. Нет. Никогда такого не будет. У нас были правила, Панз, когда-то давно. Ты помнишь? Никакого вандализма. Никакого воровства. Что стало с этими правилами? Никто их не соблюдает, вокруг море хаоса. Так почему мы — должны? Лично я должен исключительно и только лишь самому себе.       Лицемер.       Ненормальный.       Опасный, как обоюдоострый меч, на который будешь неосторожен — сам напорешься. Может быть, даже лицом.       Завораживающий, как волчий вой во тьме ночной, который заставляет покрываться пугливыми мурашками и манит вопреки здравому смыслу, точно флейта Гамельнского крысолова.       В какой-то момент Панз поймал себя на том, что смотрит на него, склонившегося над картой территорий, так же, как он сам когда-то смотрел на мальчишку. С тем же болезненным упоением, почти одержимостью… как на то, что увлекает.       Панз глубоко вдохнул, втянув носом прогревшийся воздух душевой и мелкие капельки воды, скопившиеся над верхней губой. Протяжно выдохнул, сглатывая тот болезненный ком в горле, ощутив невыразимое чувство удовлетворения, когда Дрим здоровой рукой обнял его поперёк спины, схватившись пальцами за скользкую кожу. И негромко прошептал, ревниво прижавшись щекой:       — Ты ненормальный.       Вот и всё, что он действительно хотел ему сказать. Этого вполне достаточно, потому что:       — Но это всё ещё я.       Панзу казалось, что он сам стал таким же ненормальным, но это — да к чёрту!.. — его полностью устраивало.       Первый этаж его дома в целом не использовался, здесь было настолько пусто, что это и минимализмом трудно назвать, не было никаких предметов обстановки, лишь что-то временное, что можно собрать или даже сколотить за пять минут, и так же быстро убрать. Панзу этого хватало, этого — и нормальной спальни.       У Дрима не было сменной одежды, откуда бы он её взял, скажите на милость?.. чужой халат смотрелся на нём весьма нелепо: коротковат, едва ли до колен, самое то, чтобы зваться пикантным. Особенно, если так сидеть, раскинув ноги и даже толком не подпоясавшись. Но это была как раз одна из тех вещей, на которые ему было более чем плевать. И на всё остальное в этот момент, видимо, тоже, потому что он ел прямо руками, как дикарь, беспорядочно хватая куски с тарелок и жадно запихивая в рот всё подряд.       — Тебя что, в тюрьме вообще не кормили?       Дрим рассмеялся с закрытым ртом, рискуя подавиться, проглотил и утёр жирные от мяса губы тыльной стороной ладони.       — Да нет, нормально. Хреново, конечно, но нормально. Сэндвичи, которые таскал Бэд, были ничего так. Просто я соскучился. Не по самой еде — по разным вкусам. Жалко?       — Бога ради!.. Не лопни только.       — Лопнет моя задница, но это будет не скоро. Не раньше, чем я доем всё это, так что, отчасти — это будет твоя вина.       — Ты сам сказал, что будешь всё.       В каждой шутке есть доля правды — он ведь и правда попросил всё… ответил на вопрос, что он будет есть, одним словом: «Всё». Это можно было понять как «всё, что угодно» или как «всё, что принесешь», однако Панз решил немного пошутить, прикинулся дурачком и действительно притащил всё, что было. Всё, что нашел в башне, опустошив половину сундуков.       Прошло чертовски много времени, это нормально, чувствовать некоторое напряжение и неловкость, просто находясь в одной комнате, лишь от того, что не знаешь, как себя вести, ведь столько всего случилось… иные браки длятся меньше, можно успеть пожениться, разбежаться, завести ребёнка и даже стать совершенно чужими друг другу людьми. Но вот Панз с максимально серьёзным выражением лица водрузил на наскоро собранный стол свой шалкер и извинился, что так долго собирал «всё», а Дрим прикрыл глаза ладонью и сквозь тихий смех проронил: «Ты такой идиот…» — и всё иное стало вдруг почему-то неважным. Несущественным. Как будто в комнате распылили баллон с веселящим газом, и они оба надышались закисью до полного отрыва от реальности. Казалось, голова вот-вот пойдёт кругом, а сердце выскочит из груди. Это было почти больно, и у Панза внезапно — задрожали руки.       Наблюдая за тем, как Дрим методично изничтожает его запасы съестного, он молчал. И думал, что будь ты хоть инопланетным злодейским генералом из какой-нибудь видеоигры, чья священная миссия заключается в уничтожении всего живого вместе со всей планетой и благами цивилизации — отказывать лично себе в оных, в банальном отдыхе, в комфорте, в удобствах и во вкусной еде не просто бесчеловечно. Это просто-таки вселенская глупость.       — Расскажешь, что случилось? После того, как мы разошлись.       — Зачем?       — Просто интересно. Кажется, ты успел найти Томми…       — Ох-хох, не просто найти!..       Панз подумал, что его надо бы подстричь. Отросшие волосы закрывали большую часть лица, даже если частично убрать за уши или откинуть назад, они все равно падали на лоб и лезли в рот. Но безумный блеск в глазах, мелькнувший на мгновение взрывной искрой, ярким бликом в болезненно расширенных зрачках — скрыть эти патлы не смогли.       Дрим оторвал кусок хлеба от корки, сминая мякиш в пальцах, повозил по тарелке, собирая пряный мясной сок и жир, после чего положил в рот и с чувством раздавил на языке.       — Давай начистоту — это было не специально. Поверь, эта мелкая пакость отнюдь не первое, о чём я подумал, оказавшись снаружи… даже не в первой десятке. Но чёрт подери, когда ситуация сама так складывается, скажи, ты сам бы упустил подвернувшуюся возможность? Ну серьёзно, я, конечно, хорош — но откуда я мог знать, что он внезапно там появится?       — Так уж и не знал?       — Вероятность такая была, не спорю… но я отнюдь не искал его специально и уж точно не поджидал на том острове целенаправленно. Я пришел туда совсем за другим. Я, знаешь ли, не люблю быть должен.       Вполне похоже на правду, решил Панз. Он прекрасно знал, что единственное, что извечно подводит и ставит подножку такому рассудительному, расчетливому и в целом очень даже неглупому человеку — его эмоциональная неустойчивость. Напоминает взрыв, так же оглушает и опустошает. Вкупе с его привычкой позлорадствовать и склонностью к театральности, чертовски убийственная смесь, иногда кажется, что ему это необходимо больше, чем воздух. Ходячий комплекс превосходства.       Панз легко мог это представить. Чтобы, столкнувшись с Томми лицом к лицу, Дрим просто взял себя в руки, развернулся и тихо ушел? Да скорее по аду потечёт вода! Нет, это как раз тот момент, когда, даже прекрасно понимая ситуацию, последствия и их неправильность, он отпустит руль абсолютно сознательно и с удовольствием. И надавит на газ. С превеликим удовольствием, разрешив себе это.       О чём Панз не догадывался, так это что Дрим не просто допускал возможность и не просто от неё не отказался — он безумно обрадовался, увидев, кто выходит из портала. Так что никаких «если» и «или» в его голове в тот момент просто не существовало.       В тот момент его накрыло опьяняющей волной удовлетворения, почти эйфории и экзальтированного восторга, как когда стираешь последнюю ячейку в билете моментальной лотереи и понимаешь, что сорвал джек-пот. Если в первую секунду, когда поверхность портала только-только пошла волнами, в его голове имелась здравая мысль, что нужно поторопиться и поскорее уйти, пока его не заметили, и он даже успел спрятаться, затаившись в стороне — но как только разглядел появившуюся фигуру, всё остальное резко померкло. Ведь когда небеса благоволят — никто не отказывается от даров. И он сорвался, потерял контроль, когда увидел выражение краткого облегчения на мальчишечьем лице, когда Томми принялся раскапывать землю.       Откуда оно, это выражение глупого чувства успокоения? Что, мощное оружие позволяет почувствовать себя в безопасности? Или люди за спиной, это дает чувство защищенности? Причина этого вздоха облечения, сорвавшегося с его губ, когда он коснулся крышки сундука — что это? Ложь, какая же нелепая ложь, всё — сплошь враньё! Никто не в безопасности, даже в самом безопасном и неприступном месте — потому что неприступных и неподкупных нет…       Будь это что-то физическое, то вероятно — «словно череп треснул», потому что-то такое он и ощутил. Как будто его сейчас просто разорвёт от клокочущих в висках эмоций. Каждый шрам, каждая сломанная и зажившая кость — всё заболело с новой силой, напоминая о себе. О том, как они появились. И о том, почему… Его распирало от желания выплеснуть это. Вырвать, как подступившее к горлу гнилое мясо. Выдрать из себя и убедиться, что нечто иное, поважнее ненависти, жалости к себе и неостывших обид, всё ещё при нём… то, что никто никогда не сможет отобрать. Кое-что неизменно, и он — это всё ещё он, несмотря ни на что, избавиться от этого не в их жалких силах. В конце концов, это не оружие или броня, что переходят из рук в руки, точно трофеи, и неподдельный страх в голубых глазах стал тем, что оказалось ему так необходимо. Незаменимо, как воздух. Потому что зачастую боль причиняют вовсе не за тем, чтобы сделать кому-то плохо, а чтобы сделать хорошо себе. Как в том совете для снятия напряжения, стресса и агрессии: «Представьте, что вы у реки. Прохладный горный воздух, пение птиц и вода прозрачнее слезы. И вы можете легко разглядеть лицо человека, которого держите под водой…».       — А, да к чёрту!.. в любом случае, это было приятно, знаешь, так поднимает тонус, — Дрим негромко рассмеялся, искренне веселясь. — Оно того стоило. Даже если из-за этого я опоздал в другое место, и этот сукин сын успел напялить на себя мои доспехи… Тебе никогда не приходило в голову, что он похож на завистливого сопляка, который донашивает за братом одежки и статус во дворе? Я говорю о твоём приятеле, о Сапнапе.       — Не знаю, может быть. Мне как-то всё равно.       — Да-а? О, тогда ты не будешь возражать, когда я хорошенько взгрею его?       Панз нарочито равнодушно пожал плечами. Может, он и возразит — если это будет столь же опасно и безрассудно, как предыдущий план, дырявый во всех местах, будто заношенное до состояния ветоши исподнее.       — Я заставлю его пожалеть о каждом решении, что он принял в своей жизни, начиная с самого первого дня и заканчивая тем, в какой он возомнил, будто может так просто угрожать, что убьет меня! Так, чисто по-дружески !       Панз невольно усмехнулся. Месть, конечно, не выход — зато прекрасное развлечение. Зависит от того, насколько сильно Сапнап сумел разозлить его на этот раз, ведь Дрим многое спустил ему… такого снисхождения не получал никто. И тем страшнее, ведь когда вконец обозревший бешеный пес начинает кусать хозяина, то его ведут к дрессировщику — или подальше в лес, чтобы застрелить и закопать.       — Сапнап угрожал тебе?       — Что тебя так удивляет? По-моему, самое неоригинальное занятие — хотеть меня убить, что-то вроде пожеланий «счастливого рождества» при встрече. Такая добрая традиция. Смехотворно. Слушай, неужели он действительно верит, что достаточно просто раскаяться и отложить меч в сторону, и можно начать всё с чистого листа? Что за чушь!..       — Не сказал бы, что он отложил свой меч в сторону. Скорее, наоборот. Ты бы видел…       — Мне не надо видеть, я и так знаю. Это несложно. Он ведь теперь самый сильный. Я прав? — тон голоса Дрима упал, потяжелев, словно обернутый в бархат нож. — Как только меня не стало, он вдруг понял, что больше нет никого, кого бы он боялся и кто бы мог его сдержать, и что теперь он — главный над собой и может делать все, что хочет. Баран. Он всегда таким был. Он может говорить, что успокоился и изменился, может даже верить в это, но это не так. Дай ему безграничную силу — и ты увидишь нечто ещё более абсолютное и хаотичное, чем я… Все мы жадные эгоисты, все чего хотим: богатства, власти, любви, признания, силы, семьи, тихого дома или чтобы нас просто оставили в покое… и всем нам очень нравится думать, именно мы — хорошие.       Он вновь ненадолго замолчал, выдерживая паузу, задумавшись, и его взгляд уполз вправо и вверх.       — А вообще, если так подумать… это следовало сделать тебе. Забрать мою броню. Заранее.       — Ну тогда тебе следовало сказать мне об этом. Заранее, — парировал Панз.       Одно из главных правил, которое он взял себе на вооружение: в общении с Дримом нельзя оправдываться, иначе он просто задавит. Не обозначишь заранее собственную точку зрения четко и ясно — он выберет её за тебя и поставит перед фактами, прямо как буриданова ослика, в весьма интересной позиции.       Дрим сощурил глаза, хищно двинув крыльями носа, словно собираясь оскалиться, и прижал кончик языка к передним зубам, с тихим нарочитым смешком качнул головой.       Даже смешно, насколько живая и открытая его мимика, всё можно прочесть, как в книге… и как сильно меняет его маска, давая свободу от этого.       Когда он впервые снял её, не потому что пришлось, а потому что захотел — в тот момент Панз почувствовал себя по-настоящему особенным. Не из-за тех вольностей, которые ему прощались, не из-за того, что Дрим обращался к нему с завидной регулярностью, и не из-за той своеобразной заботы о его безопасности, которую тот проявлял от случая к случаю, — а из-за его раздражающей маски. И Панз не просил об этом. Честно признаться, он бы предпочёл, чтобы этого никогда не случалось, чтобы эти отношения не переходили грань выгодного партнерства, во главе которого стоит исключительно личная прибыль. Потому что так было намного проще. Потому что тогда его верность могла бы стоить три десятка золотом и три десятка алмазами в блоках. Тогда — он мог бы спокойно спать, а его жизнь была бы настолько скучной, насколько может быть скучной жизнь обычного наёмника. Однако тот факт, что подобные мысли вообще возникли в его голове, заставляя колебаться там, где обычный наёмник не колебался бы ни секунды, сам по себе служил доказательством, что всё не так просто.       Ещё сложнее было произнести это вслух. Панз не смог, той ночью он просто протянул ему табличку с начерканным на ней посланием. Вместо тысячи слов. Длинные пальцы Дрима почти любовно огладили её, вторя вдавленным в поверхность деревяшки символам, не страшась заноз. Он довольно долго молчал, прежде чем заговорить:       — И ты пришел с этим… ко мне?       — А ты бы предпочел, чтобы не приходил? — фыркнул Панз, немного обиженный подобным вопросом. Он и сам не понимал, почему его так гложет это чувство, заставляет чувствовать себя скотиной, хотя он не собирался клянчить и угрожать, набивая себе цену. Он пришел вовсе не за тем, чтобы вытрясти из Дрима надбавку, в любом случае, вне зависимости от решения, помогать Томми или нет, если бы не предупредил его об этом, Панз бы себе не простил. Кто бы что ни говорил, но по крайней мере этого Дрим заслуживал. Честности. Искреннего и откровенного отношения. Иронично немного, учитывая, сколько порой полуправды, манипулирующей фактами, и откровенной лжи льется из его рта, но Панз так думал. Иногда… иногда, если так кажется, чем меньше кто-то заслуживает чего-то — тем важнее ему это получить.       — Нет… — медленно, будто сонный или сбитый с толку, Дрим повернулся и отложил табличку на край верстака, поднял лицо, запрокинув голову, сделал глубокий вдох. Ему словно не хватало воздуха, как если бы под лопаткой вновь торчала стрела, подскрёбывая ребра изнутри при каждом вдохе.       — Нет, это хорошо. Я рад, что ты пришел. Рад, что ошибался в тебе.       После чего поднял обе руки и снял свою маску. Он стоял с закрытыми глазами, и Панз не смог тогда понять, что за выражение лица у него. Просто непередаваемая мешанина эмоций, от боли до трепетного восторга в уголках глаз и на изгибах сдвинутых бровей, торжествующая улыбка, замершая на приоткрытых, обкусанных губах, которые он облизал, прежде чем начать говорить.       — Я не был до конца уверен, что ты расскажешь. Нет, откровенно говоря, я даже не хотел верить… да и почему должен был? Ничего личного, просто бизнес, я это понимаю, так легче, если это лишь услуга в обмен на услугу, и никаких лишних привязанностей. Я был к такому развитию событий готов.       — За кого ты меня принимаешь, а? — Панз хотел возмутиться, но внезапно осекся. — Стоп. Так ты знал? Знал, что он попытается меня купить?       — Это было очевидно, нет? Если бы после стольких намёков до него не дошло, что это можно сделать, мне оставалось бы только подписать похожую табличку прямым текстом «Этот парень наёмник, он свободен, и его можно нанять!». И поставить перед твоим домом.       — Ты меня использовал.       — Ты так думаешь?       Панз открыл рот, чтобы ответить, но в следующую же секунду до него вдруг тоже дошло. Разрозненные мысли собрались в единую картину, вполне очевидную догадку, словно законченный последним, недостающим кусочком пазл. Легкий смешок Дрима, в котором сквозил едва заметный упрёк, как будто стал той самой потерянной деталью. Ведь если нечто подобное способно растревожить чувства такого хладнокровного и невозмутимого наёмника, как Панз, то… почему его самого задеть не может? Может, ещё как!       Несмываемая, ничем непоколебимая улыбка, маска вместо лица. Нарочитое бесчувствие, онемевшая после анестезии душа. Кому какое дело, что там в ней, на донышке, просто сделай счастливое лицо, и всё будет в порядке! Незачем страдать над этим, сожаления и раскаяние самые бесполезные вещи в мире, бесполезнее ядовитого картофеля, так что отбрось их и улыбайся! Улыбайся всем назло, сделай счастливое лицо — оно будет бесить людей.       Этого человека упрекали в равнодушии, в жестокости и эгоизме, ставили ему в вину отсутствие всяких привязанностей к кому-то или к чему-то, будто он не заботится ни о ком, кроме себя, судили за нулевую терпимость и оправдывали необходимостью, серой моралью, чем-то ещё… Как если бы знали его лучше него самого, что именно он должен чувствовать и когда. Но люди в любом случае будут что-нибудь думать в меру своего понимания, и даже если он ляжет на землю и позволит по себе ходить, они начнут ворчать, что он недостаточно плоский, так какая ему разница, что они будут думать о нём? Если можно сделать счастливое лицо и получить удовольствие от их воплей, что не такой, как им хочется. Такой неудобный для них.       — Ты меня проверял. И это довольно унизительно, знаешь ли, после всего, что было, — Панз прикрыл на секунду глаза ладонью, провёл по волосам, откидывая их назад. — Ну серьёзно, чел, с твоей паранойей нужно что-то делать, это ненормально.       — С каких пор здравый смысл считается паранойей?       Этот человек понимал, что предательства и предатели существуют. Они были, есть и всегда будут. Это в природе людей, менять мнения и стороны ради чего-то или кого-то, пойти на принцип и удавиться из гордости и упорства способны немногие. И с этим ничего нельзя сделать. Можно только попытаться использовать в своих планах, обратить даже предательство себе на пользу, раз предотвратить нет возможности, ведь с паршивой овцы хоть шерсти клок.       — Ну, так… каков план? — спросил Панз, понимая, что пауза затянулась, и это от него чего-то ждут. — Ты сказал, что готов, значит, у тебя есть план.       — Разумеется, у меня есть план.       — Не терпится услышать.       — Вот только это план не для наёмника, Панз.       — В смысле?       — Я не доверю такое дело наёмнику. Мне не нужен простой исполнитель и тот, кто лично не заинтересован. Этот план — он для того, кто будет на моей стороне, не смотря ни на что, для единомышленника и союзника. Для того, кого можно назвать…       — Другом?.. Слушай, ну я же здесь.       Дрим усмехнулся и внезапно сменил тему:       — Сколько он тебе заплатил?       — Хох, более чем достаточно!.. Больше, чем ты.       — Отлично. Считай, что эту плату ты честно заслужил, поскольку тебе в любом случае придется сделать это.       — Сделать что?       — То, за что он заплатил. Возьми предложенную награду и сделай то, что, по твоему мнению, ты бы сделал, если бы действительно предал меня. Что-нибудь по ситуации, я не скажу точно, как именно развернутся события… ты можешь это сделать, Панз?       Тупой вопрос. Ему нужно было тогда спрашивать не о том, сможет ли Панз пойти против него и привести на помощь этому ребёнку целую толпу эмоционально заряженных людей… но Дрим просто не сказал того, что могло создать лишние проблемы. Заставил поверить, что всё будет в порядке.       Панз до сих пор на него за это злился — и одновременно не мог злиться, из-за того, что произошло потом… Отяжелевшие, словно набитые ватой и свинцом, конечности и отупляющий гул в висках. Чувство полной нереальности происходящего, будто в кошмарном сне. Бессилие, ярость — и бесполезность, потому что он ничего не мог изменить. Можно бесконечно долго возмущаться и кричать в небо, сыплющее молниями, почему, почему же именно в тот момент, когда соглашаешься довериться ему — он так и норовит обмануть, оставить слепым и глухим, и не у дел… оставить одного наедине со своими мыслями. Наедине со своей собственной маской, личиной продажного предателя.       Панз отложил на стол потрепанную маску Дрима, которую всё это время пытался почистить и склеить, как была, — безрезультатно, в общем-то, — и потянулся всем телом, подняв сцепленные руки над головой.       Он предпочитал не задумываться, что именно делает жизнь интересной и вкусной и заставляет сердце в груди трепетать, а просто брал это. Лишние трудности — это сложно. Чувства — ещё сложнее. Пытаясь понять, что он готов сделать для него как наёмник и на что способен пойти как друг, как отделить одно от другого, если второе окончательно размывает границы первого? Не на все вопросы можно получить ответы. Не все ответы можно услышать, и не все вопросы — задать.       В ту ночь, накануне финального сражения, должен был прозвучать совсем иной вопрос. Дрим должен был спросить не о том, способен ли Панз в очередной раз изобразить переход на другую сторону, а о том, сможет ли спокойно смотреть на то, как его унижают, попирают и лишают головы. Худшая услуга, о которой Дрим мог его просить, просто смотреть на этот самосуд и ничего не делать. Сюрприз-сюрприз, но Панз не смог. Никогда в жизни он не был так зол, и лишь осознание того, что он никого не спасет, а просто продаст собственную жизнь самым глупым и бессмысленным образом буквально за бесценок, удержало от опрометчивых поступков. Если бы знал заранее, что это будет фактически суд Линча — не стал бы в этом участвовать. И ему бы не позволил. За такое Томми должен предложить гораздо, гораздо больше… например, собственную голову. Так что, когда он её действительно лишился, и все вокруг скорбели, возводя этому самоназванному герою статуи, Панз неплохо отпраздновал. Он жалел лишь об одном — что в этот исторический момент ему не с кем разделить сладкое, как сливочный крем, злорадное чувство свершившейся мести.       Он окинул полупустые тарелки взглядом и вдруг поинтересовался:       — Хочешь торт?       — Всё мировое добро заключено в тортиках… то-то его постоянно не хватает, — захихикал Дрим, прикрывая лицо рукой, помассировал виски и над бровями. — Знаешь… давай как-нибудь потом. Прибереги на другой раз.       Дрим поднялся на ноги, сделав над собой видимое усилие, подхватив маску со стола, потянув за ремень.       — Уходишь?       — Ага. Уединиться хочу. Составишь компанию?       — Нет уж, — отказался Панз и прикрыл лицо ладонью, тихо посмеиваясь.       Прошло несколько минут, и Панз тоже встал, вновь потягиваясь и разгибаясь в разные стороны, затем посмотрел в сторону лестницы, куда, едва заметно пошатываясь и из последних сил стараясь держать равновесие, утянулся Дрим.       «Он же не рухнул прямо там, нет? Хоть бы не отключился прямо в туалете…»       В том, что это принципе возможно, Панз не сомневался, только слепой и глухой не заметил бы, насколько Дрим измотан. Он казался таким уставшим, вымотавшимся морально и физически, таким вялым и сонным, что Панз на протяжении всей беседы ждал, когда же он перестанет упрямиться и вместо того, чтобы просить очередную порцию, скажет что-то вроде «Сейчас я предпочел бы кровать. Есть в наличии?». Даже его голос стал таким же, из-за натуженных криками связок приобрел приятную хриплую глубину, и он говорил слегка в нос, а паузы затягивались, как будто ему требовалось время собраться с мыслями.       Он никуда не уйдёт, и даже если со всей уверенностью заявит, что у него есть место, где можно остановиться, какой дурак ему поверит? В таком состоянии он дошел бы только до ближайшей канавы.       Выждав ещё несколько минут, Панз отправился проверять, где этот упрямец свалился.       Вовсе не в туалете и не на пути к нему, Дрим отыскал себе теплое и уютное местечко по соседству, Панз едва не расхохотался в голос, найдя пропажу в собственной постели. Ему, окончательно разомлевшему в тепле и сытости, её зов представился непреодолимым соблазном, и Дрим просто послал остатки приличия к чертям. Ведь разрешение нужно лишь тем, кто спрашивает.       Панз приблизился, посмеиваясь в кулак, присел и осторожно потормошил его за голую коленку, выставленную из-под одеяла.       — Эй. Это моя кровать.       Дрим медленно приоткрыл глаза и уставился на него мутным, рассеянным взглядом, будто сквозь, нахмурившись, подтянул и спрятал коленку. Послышался его шепот, мягкий и приглушенный, такой ревнивый:       — Отстань. Я всё.       — Тут останешься? — Панз положил подбородок на кровать, на сложенные руки.       — Ты против?       Панз ничего не ответил, и он отвернулся, зарывшись носом в складки одеяла, согнул спину и подтянул колени к груди, а его голова оказалась на самом краю подушки. Панз присел на уголок, коснулся его виска, убирая волосы за ухо, кончиками пальцев проследил широкий шрам, уходящий за ухо и под челюсть, и Дрим тут же открыл глаза, глядя на него не мигая, как кот из темного угла, готовый чуть что хлестнуть лапой.       — У тебя жар.       — Знаю. Это не смертельно, к утру пройдёт. Всё в порядке.       «Лжец. Обманывай кого угодно, но не меня».       Панз заметил это, ещё когда нашёл его на берегу по колено в снегу и почему-то без брони, когда обнял в эмоциональном порыве, а затем в дýше убедился, как же сильно он похудел. Не критично, на отдыхе с хорошим питанием быстро восстановится, но прямо сейчас Дрим очевидно был не в форме. Не в том состоянии, чтобы сражаться с кем-то в полную силу — и такие очевидные вещи так легко ускользают из виду. Вместе с тем фактом, что без подготовки лезть на толпу можно только в безумном гневе, разум же подскажет бежать без оглядки, спасая в первую очередь самого себя.       На нём было столько синяков, будто он не от преследователей убегал — прошел через строй, и Панз мог почти наверняка сказать, какие из этих черно-багровых пятен оставлены его рукой во время стычки у тюрьмы.       «Я думал, ты увернешься… как обычно».       Панзу нравились спарринги, он никогда не отказывался от предложений поразмяться, а Дрим не отказывал ему в этом удовольствии, знание чужих возможностей помогало ему в планировании. Панз действительно думал, что Дрим сумеет уклониться, как и всегда… и это было так небрежно с его стороны. Это опасное заблуждение, переоценивать чьи-то силы, ведь так легко ошибиться в самый ответственный момент. Это не доверие, когда просто полагаешься на кого-то, потому что он сильный и как-нибудь сам справится. Если не сомневаться и не задавать вопросы, то это банальное равнодушие. Сюрприз-сюрприз, но Панз больше так не мог. Не мог притворяться, что ему всё равно. Он делал это так долго, что осточертел сам себе.       Дрим вдруг тихо захихикал, не открывая глаз, и Панз невольно заинтересовался:       — Что веселого?       — Да так, глупость… никто не может спать, когда рядом монстры… я такой плохой, занял твою кровать и лишил сна… прямо как настоящий монстр.       — Ну, справедливости ради… даже таким страшным чудовищам, как ты, нужно иногда отдыхать. Ты же не можешь бежать без остановки вечно.       — Могу. Просто пока не получается.       — Ты чертовски вредный, ты знаешь об этом?       — Не мои проблемы…       Панз продолжал поглаживать его волосы, перебирая пальцами, даже когда он умолк окончательно. Тихо засопел, посвистывая носом, а веки и глазные яблоки под ними не переставали дергаться, что выглядело довольно неприятно и пугающе. Панз водил рукой по его спутанным волосам, словно успокаивая, попутно выискивая среди русых тонкие белесые нити, похожие на паутинки. Или на пепел, серые пепельные хлопья, облепившие его голову. В свете фонарей под потолком поблескивало так же холодно и резко, как металл. Их стало так много. Больше, чем было, намного больше.       Панз выждал ещё несколько минут, чтобы наверняка, после чего потянул растрепанный ремень маски, вытаскивая из его рук. Дрим вновь моментально открыл глаза, пробурив пугающим остекленевшим взглядом, в котором осмысленных мыслей не было ни одной. Ремень натянулся, потому что он потянул его на себя.       — Могу я взять это? — Ответа не последовало, Дрим просто молча пялился на него, и Панз в конце концов просто сунул руку под одеяло, нашел его пальцы и аккуратно разжал.       Он не спал — но и не бодрствовал, это было похоже на странный приступ лунатизма. Панз бы не удивился, в нём было столько странностей, красных флажков и тревожных звоночков, что ничто уже не могло шокировать. Просто немного беспокоило, как беспокоят сопли и кашель близкого человека, ведь может быть просто простуда, которая сама пройдет через несколько дней, а может, что-то посерьёзнее… А у Панза были все основания опасаться за его психическое состояние не меньше, чем за физическое, ведь если откровенно, то кого и когда тюрьма меняла к лучшему? С куда большей вероятностью это лишь ожесточит, усугубит и раскроет все самые темные аспекты личности, проявит все её недуги. Одиночное заключение страшная вещь, само по себе мало отличается от пытки, ведь в изоляторах, в одиночестве даже нормальные люди сходят с ума… и кто бы спорил, это было слишком, слишком долго.       Однако Панз принимал его любым. В свете власти, закованного в сияющую броню, стоящего на вершине — или на коленях, сбросившего доспехи и маску, бредущим босым по снегу, пьяным от побед и во хмелю безумия, нуждается ли он в помощи или нет… это всё ещё был он. И Панз ждал его.       Тогда он не был уверен, но не сейчас. Даже злясь, даже будучи недовольным и несогласным, даже крича и ругаясь, отвергая его бредовые идеи и его безумные планы — его самого он бы не отверг. Он не из тех, кто будет заламывать руки и вопрошать, беспокоится ли о нём Дрим, кто важен для него, а кто лишь разменная пешка. Для себя Панз решил, что он — тот, кто удержит его. Не цепью, не на острие меча, а протянутой ладонью, и он не собирался ждать, когда за неё соизволят ухватиться. Он возьмет сам, как и всегда. За ворот, если потребуется.       Когда кто-то бросается словами «Ты изменился!» или «Как же я без тебя!», это просто детский эгоизм и наивное мышление, и в том больше любви к самому себе. Панз таких вопросов не задавал, не сомневался, что справится и сможет жить без него, и неплохо — вот только не хотел… ведь это будет совсем не весело.       Панз укрыл его полностью, не поленился тщательно подоткнуть одеяло со всех сторон, после чего покинул дом и неспешным шагом двинулся вниз по деревянным ступеням. Прихватив с собой треснувшую маску с обтрёпанными и растянутыми ремнями. Всё снаряжение, оборудование и припасы хранились в башне, где на постоянной основе трудилось несколько мирных жителей, и если маску всё же можно починить — стоит делать это там, где есть материалы и инструменты для этого. А лучше просто сделать новую. И одежда, ему нужна будет новая одежда…       Называя его ненормальным, Панз никогда не имел в виду, что он сумасшедший. Дрим был полон иной действительности, мог иметь принципиально иной взгляд на какие-то вещи или людей — но сумасшедшим он не был. Люди частенько называют психами тех, кто делает то, на что они сами неспособны, и нарекают безумцами тех, кто выходит за пределы их нормальности.       Панз не считал его безумцем, даже когда он творил что-то по-настоящему безумное как будто в своей маниакальной фазе, под эгидой «твой самый худший кошмар». Панз называл это режим «кошмарить людей двадцать четыре на семь», когда Дрим вдруг решал, что иногда просто нужно убить парочку особенно раздражающих личностей, дабы наглядно доказать, где и как они неправы и что этой декларацией о независимости они могут подтереться. Или что если взорвать всё к чертям, это решит проблему, ведь нет страны — нет проблем. Или что если увезти одну такую «проблему» на другой конец света, лишив всего привычного и знакомого, пинком выбив основание пирамиды Дилтса и выстроив все её уровни заново уже под собственным влиянием, то получится изменить человека и его взгляды…       Ну или просто использовать ещё больше динамита.       Когда кажется, что он вне себя от ярости и злости, но в то же время совершенно искренне веселится, вытворяя что-нибудь, чему едва ли найдутся оправдания… которые ему не нужны.       ...— Это не то, что ты думаешь. Я не сумасшедший и не псих, это просто… разные способы быть собой. Все в какой-то степени так делают, вспомни, например, когда ты общаешься с разными людьми, ты ведешь себя по-разному в разных ситуациях. Кому-то хочешь понравиться, с кем расслабляешься, а кого-то пытаешься обмануть или напугать… Так что в определенном смысле у каждого есть своё альтер-эго, которое представляет нас в обществе, и то, с которым мы остаемся наедине, в тишине и в темноте, когда никто не смотрит. Это как маска, ничем не отличается. Всего лишь роль. Проблемы начинаются, когда эта роль начинает играть тебя…       Да, проблема. Потому что он бывает так неосторожен в своём лицедействе, в этом притворстве… так чудовищно высокомерен и настолько пренебрежителен, что доходит до полного безрассудства. Это преследовало его, точно демон. Когда он решал вдруг, что можно убить кого-нибудь эксперимента ради, просто чтобы узнать, как эта дурацкая книга работает и работает ли вообще, и что никаких проблем с этим не будет.       Эту сторону его личности видели многие, Дрим охотно демонстрировал её, точно парадно-выходной костюм, который надевают, собираясь покорять высший свет. Дерзкую и властную, циничную, уверенную в себе и в собственной правоте, в своей силе, безжалостную и пугающе равнодушную, и столь же таинственную. Когда он готов сделать всё, что потребуется, чтобы остальные сделали то, что требуется от них. Такая личность не воспринимала хоть что-то из случившегося как возмездие или карму в действии — лишь как случайность и собственный просчёт.       Но Панз видел и другую его сторону. Знал, насколько он бывает раним — и что он просто не говорит об этом. Что каждую неудачу он переживает искренно, как ребёнок, принимает лично и так же бурно, как первый раз. Так злится порой, что готов рвать и метать. Эти чувства были такими же сильными, как та безудержная эйфория, охватывающая его после каждой победы, когда он кричит оглушительное «ДА!».       И тогда, когда Панз сам рвал и метал под собственной бесстрастной маской, когда жадно прислушивался в ожидании сирен, поглядывал в сторону тюрьмы, всякий раз говоря себе, что нет, они не должны встретиться так, и с всё разрастающейся тревогой, болезненным опустошающим чувством ждал сигнала, как обещал, и как Дрим обещал ему… Тогда Панз вдруг понял кое-что ещё о нём. Нечто, присущее многим из них, что равняло Дрима с любым, кто когда-либо в чём-то его обвинял. Потому что всякий раз, когда его обвиняли в чём-то — он точно также критиковал сам себя.       Если что-то идет не по плану — значит, план был бездарно спланирован, и это его вина, его ошибка.       Если кто-то поступает не так, как от него ожидали, делает что-то наперекор и создает проблемы — это тоже его, Дрима, вина, раз он не предусмотрел такого варианта.       Если что-то важное попало не в те руки — это его допущение, он не уследил, и за это придется заплатить.       Если он терпит поражение, крах по всем фронтам — это вовсе не потому, что кто-то оказался умнее, хитрее или сильнее, а потому что он сам оказался недостаточно умён, хитёр и силён, или плохо подготовился, раз допустил такой исход.       Эта позиция кажется очень эгоистичной, эгоцентричной, будто чужие усилия и чье-то мнение вообще ничего для него не стоят. Но с другой стороны… в чём он неправ? Ведь есть всего несколько причин, по каким можно проиграть: когда не соизмеряешь свои силы, имеешь о них несколько преувеличенные представления — или когда недооцениваешь врага. А Дрим никогда не недооценивал противника, наоборот, чаще он слишком хорошо о них думал… просто потому что судил по себе. Именно из-за этого порой это выглядело как самое настоящее издевательство. Надругательство сильного над слабым. Как во время войны за независимость Л`Мэнбурга, когда у него был план на все случаи жизни, и даже на тот невероятный случай, если кого-то из них достанут, был приготовлен Энд-кристалл в качестве крайней меры, а вышло так, что противостояла им абсолютно дезорганизованная кучка детей без доспехов и нормального оружия, которые сами не понимали, что делают. Вот что значит переоценить противника. Позже Дрим между делом признался, что был немного… разочарован. Это как распланировать идеальный вечер и ночь, выпить и начать, а кончить за пять минут, и вроде бы было круто, но такое чувство, что потрачено зря.       Панз начал интересоваться, как он думает, когда застал его складывающего самолетик из предвыборных агитационных листовок.       — Я не политик, — усмехнулся тогда Дрим, пустив самолетик по широкой дуге. — Я не буду врать о том, что знаю, как лучше для всех. Хотя я всё ещё считаю, что принцип неделимости территорий важен, и он должен быть ключевым. Но знаешь, что, Панз? Я преотлично знаю, что лучше для меня — так что будь я проклят, если Уилбур получит то, что хочет!       Он видел своими глазами, как Дрим во время предвыборных дебатов без колебаний вложил в чужие руки свой арбалет просто за тем, чтобы этими руками застрелить Уилбура или Томми. Дрим почти ненавидел его в тот момент.       Да, некоторые могут не понимать или не желать понимать, что хорошо, а что плохо, но вот что понимают все без исключения — это когда хорошо или плохо им.       И Панз не считал, что это плохо. Как не считал самого Дрима плохим или хорошим, не судил его таким критерием и не оправдывал. Ему в принципе претила такая постановка вопроса, что такое «плохой человек»? Плохой для кого? Кто есть эталон, с которым его можно сравнивать? Здесь нет таких, нет непогрешимых, невинных, не причастных ни к одному конфликту, чистеньких и не запачкавшихся нигде, высоконравственных до мозга костей и добродетельных по факту, а не когда это удобно. Насилие — это не субъективное мнение, это объективный факт, и оно везде. За него неплохо платят. Люди любят трагедии. Они обожают конфликты. Им нужен злодей, а если злодея нет, они создают его сами.       Панз отложил несколько деревянных заготовок, которые планировал превратить в формы, вооружился трезубцем и ступил на подоконник. Он собирался поискать немного глины на берегах рек. Заодно, может быть, убить парочку надоедливых монстров, раз уж ночь на дворе. Обыденное занятие, бытовые мелочи, спокойная жизнь… передышка между заплывами в этом море хаоса, которые Панз просто не мог пропустить, потому что желал большего. Того, что делает жизнь вкусной и заставляет сердце биться быстрее.       В какой-то момент приходит осознание, что красивые дома, хорошие вещи, вкусная еда — всего этого недостаточно. В душе все жаждут чего-то большего. Путешествий за край карты. Поднятого флага. Свободы — или хотя бы повода за неё постоять. Звуков битвы и взрывов, противостояния на грани жизни и смерти. Принадлежности. Люди хотят бороться за что-то, чтобы их жизнь обрела смысл, ищут его, потому что жить, не находясь в вечном поиске, не так интересно.       И иногда смысл чьей-то жизни волей случая отыскиваются в другом человеке. В желании узнать, что же этот человек хочет, что ищет, что заставляет его идти за край карты и делать всё то, что он делает, в желании разделить с ним эту пагубную страсть. Страсть, что как щепотка перца к стейку, добавляет вкуса. Дома горят и взрываются, вещи ломаются, а люди — умирают. И он, конечно, однажды тоже может умереть, ну и что с того?       Что-то подсказывало ему, что если этот человек действительно получит то, что ищет, ему, Панзу, это тоже понравится.