Don't care!..

Да, мы все глубокие и умные люди, и именно поэтому всегда думаем о сексе.

      В его фантазиях Дрим тоже этого хотел. Панз желал ответного влечения, обоюдного интереса — того, что способно привести двух людей в постель к взаимному удовольствию, ведь даже ища очередное приятное приключение на ночь, мы выбираем тех, кто понравился нам, и тех, кому понравились мы. Такая связь свободна от расчётов и обязательств, когда единственная причина — просто потому что так хочется.       В его фантазиях всё начиналось с иронично изогнутого уголка губ, чуть приподнятых в удивлении бровей и внимательного, изучающего взгляда, кончика языка, скользнувшего по передним зубам, резкого взбудораженного выдоха…       — На самом деле, главная причина, почему мы до сих пор не переспали, в том, что ты никогда этого не предлагал.       — Что?       — Ну, знаешь, мы были вместе в душе, и ты не раз видел меня голым, но никак не реагировал. И я думал, что ты просто не заинтересован в вещах такого рода. Стоило сказать об этом. Или хотя бы намекнуть.       А затем, эта игривая улыбка становится откровенно провоцирующей, такой манящей. Сама ситуация представляется свежей и волнующей, электризующей почти в буквальном смысле, до вставших дыбом волосков на руках и лёгкой дрожи на кончиках пальцев, участившегося сердцебиения. В его глазах блики отражённого света, будто затейливые искры, и видно, как расширяются его зрачки, когда хватаешь за ворот, чтобы рывком притянуть и завладеть его охотно приоткрывшимся ртом, наглядно демонстрируя упомянутый интерес к «вещам такого рода»…       — Сойдёт за намёк?       С другой стороны, идея самому снять с него маску была такой соблазнительной. Подступить к нему, развернуть и привлечь к себе, обняв одной рукой, и подцепить пальцами его маску, сдвигая вверх, поцеловать, попросту наплевав на место, время, людей и мир вокруг, вызвав закономерный вопрос «Что ты, чёрт возьми, делаешь?..», на который всегда лишь один ответ: «То, что хочу». Здесь, сейчас. Позволить себе побыть во власти смятенного разума… им взволнованного, опьянённого его присутствием.       Панз с тихим вздохом прикрыл глаза, убирая мокрые волосы со лба, переступил с ноги на ногу и уперся ладонями в стену. Стекающая по плечам и по спине вода нежила тело, согревая и смывая усталость, на смену ей приходило чувство приятной расслабленности. Как пузырьки шампанского, коим отмечают успех, будто щекотало где-то внутри, легко возбуждая…       Желание узнать, какие его губы на вкус, было чем-то из разряда спортивного интереса, простое любопытство с долей нездорового азарта, потому что… почему бы и нет?.. так бывает с навязчивыми идеями. Точно заевшая песня, они не дают уснуть и дразнят воображение подобно сладким голосам сирен.       Когда он приподнимает маску, скажем, чтобы съесть золотое яблоко, хорошо видно его подбородок и рот с чётко очерченной линией губ. Его чуть бледноватые, неяркие губы прижимаются к гладкой поблёскивающей кожице яблока, в то время как зубы вгрызаются в мякоть, и наполняющий его рот сок растекается мутными каплями. Его губы становятся влажными и липкими, он облизывает их. Покусывает в задумчивости, в волнении или в нервном возбуждении. Выглядит заманчиво. Подбивает прижаться к его сомкнутым губам, провести по ним языком, исследуя их чувственный изгиб, и кончиком поддеть верхнюю, просясь внутрь, встретиться и познакомиться с его языком во влажной, тёплой глубине его рта…       Панз коснулся пальцами собственных губ, стремясь ощутить это приятное упругое давление. Рука будто сама собой двинулась вниз, вдоль живота к паху.       Нельзя сказать, что всё началось в какой-то конкретный, строго определённый момент. Нет, это заняло у него не один день, Панз прошёл некие условные стадии принятия, от отрицания и раздражения до констатации неизбежного, когда перестал бегать от того факта, что мысли о Дриме — доставляют ему удовольствие.       Почему же он вообще начал думать о нём в подобном ключе, на этот вопрос не было однозначного ответа, это почти что «раз в столетие звезды выстраиваются в определённой последовательности и вершится чудо». Не потому что кто-то из них сказал или сделал нечто, что сместило поток мыслей в эту сторону и добавило легкий оттенок чувственности, эротического, даже сексуального подтекста, и шуточки на грани фола остаются просто шутками, пока не воспринимаешь их всерьёз, хотя видит бог, расхаживающий по его дому Дрим в одном полотенце на бедрах, разглагольствующий о предстоящем деле, то ещё зрелище, вполне пойдёт для не слишком откровенного журнала для взрослых, но, наверное… да, наверное, тому в какой-то степени поспособствовал этот придурок. Этот ревнивый придурок со своими женихами, переметнувшись, Панз начал проводить с Сапнапом слишком много времени — более чем достаточно, чтобы споткнуться о такую шальную мысль… если бы его интересовали подобные отношения… если бы они у него были… кто бы мог его привлечь?.. кто бы мог заставить его испытать такие бурные чувства, заставить ревновать так же сильно?       — О-о, да ладно, брось, должны же быть и у тебя какие-то предпочтения, желания! Фантазии, в конце концов! Все это делают, ты же не монах!       — Не монах, точно, — усмехнулся тогда Панз, думая в тот момент, как бы съехать с этого разговора, пока Сапнап не припомнил ему в очередной раз давнее свидание с Карлом, если то можно так обозвать. Он был уверен, что Карл это нарочно, чтобы побесить. — Просто нахожу удовлетворение в других занятиях. Знаешь, вполне достаточно.       Так бывает, когда кто-то намекает на определённые идеи, они потом некоторое время крутятся в голове, сами собой обрастая соображениями, и поневоле принимаешься осмысливать привычные вещи по-другому, через призму чужих слов. Наблюдая за любовными интригами окружающих, Панз порой размышлял о том, как же это глупо. Некоторые люди слишком озабочены тем, чтобы кого-то любить и чтобы любили их, и придают слишком много значения тому, кто с кем и в какой позе спит… даже если это не их чёртово дело от слова совсем. Такой глупый романтичный вопрос, но что, если?.. — и вот, перед его внутренним взором с какой-то стати сам собой возник хорошо знакомый образ. Почему так? Кто знает — пусть наберёт… Всего лишь любопытство, он не искал таких отношений, но стоит признать, Дрим занимал приличную долю его размышлений, прочно засел где-то в его голове, и Панз сознавал, что увлечён им. Практически одержим, прямо как новой видео-игрой, которую хочется изучить со всех сторон, открыть все секреты и бонусные уровни, проглотить жадно и без остатка. Может, это будет любовью всей жизни и пристрастием, что не надоест и через десять лет. А может, лишь лёгким проходящим интересом, который забудется через неделю. Однако не попробуешь — не узнаешь, так что, если?..       Хах, обычный спарринг по степени интимности подчас не уступает парным танцам. Когда быть ближе просто невозможно, и все чувства и реакции обострены до предела, и либо ты опрокинешь его на землю, либо он тебя, сбитое дыхание и азарт горячат в груди, и что, если?..       Панз закусил губу, упёрся лбом в сгиб локтя, прислонившись к стене душевой.       Что, если обхватить его горло ладонью, проведя с лёгким нажимом, вверх от межключичной впадины, где собрались мутные капельки пота, побуждая запрокинуть голову и открыть шею для ласки? Чтобы можно было тронуть губами вдоль пульсирующей жилки, где чувствуется взволнованное биение сердца, прихватить ртом дёрнувший кадык и бледную, солоноватую кожу. Сорвать, сбросить маску, пускай с глухим стуком свалится на землю. Обвести кончиками пальцев контур лица, лаская те огрубевшие от постоянного трения ремней местечки на висках, запустить пальцы в волосы, крепко стиснуть и услышать судорожный вздох, когда он невольно сглотнёт, осознавая, что пойман…       Его так редко можно увидеть без доспехов, он всегда в них, но к чёрту, это просто лишнее и мешает. Панз не единожды видел, как он одевается, — и представлял, как бы помог ему раздеться. Стянул бы с него эту кофту, ухватив со спины, и прильнул к нему, целуя жадно, глубоко, мокро… Прижался бы, оттянув ворот водолазки, и провёл ладонью вниз, ища, за что бы зацепиться точно так же, как за ворот, и где ещё можно добраться до тела. Снял бы с его талии защитный корсет, стянутый липучками. Сорвал эти липкие ленты с громким звуком, нарушающим томную тишину наравне с возбуждённым дыханием, желая поскорее освободить его из этих эластичных тисков. И так шаг за шагом, пока между ними не останется ничего, кроме собственной разгорячённой кожи.       Иногда Панз давал волю воображению и представлял, как бы Дрим цеплялся за него, как хватал бы за шею и за плечи в поисках опоры, притягивая к себе и оставляя саднящие царапины, как стискивал бы бёдрами, поджав пальцы на ногах, весь трепещущий в его объятьях, весь мокрый не только от пота… Упоительно — и так нереально, так не в его характере. Панз хотел узнать его с этой стороны, но в то же время признавал, что Дриму нравится быть хозяином положения. Без обиняков, его заводит это, он утверждал себя как лидера с сильной волей и, вероятно, в горизонтальной плоскости тоже предпочёл бы взять инициативу в свои руки.       Да, такой вопрос всплывал в его мыслях, будоражил фантазию, однако Панз не придавал тому большого значения. Это становится не таким уж принципиально важным, когда хочешь человека, а не какую-то его часть. Будет ли он тем, кто прижмёт Дрима к стене в душевой, вынудив уступить, вынудив хватать стекающие по лицу капли воды вместе с воздухом в перерывах между поцелуями, — либо станет тем, кого опрокинут на стол, смяв карты и рассыпав расставленные по ним деревянные болванчики… какая разница? Это по-прежнему будет он, его губы и его руки, жадно шарящие под одеждой.       Обязательно жадные. Нетерпеливые, но не суетливые. Нежные касания, будто настойчивые просьбы. Властный нажим, приглашающий отбросить страх и стыд и поддаться этому беспутному чувству… и каждое слабое место — на кончиках пальцев.       Он мог поспорить с кем угодно на пару сотен алмазов — Дрим не будет груб. Конечно, этот кто-нибудь может заявить, что он такой злой, жестокий и эгоистичный, всегда делает, что хочет, и никому его не остановить, как можно думать, что он с тобой будет другим?.. Но Панз ответил бы, что именно поэтому. Потому что он эгоистичен и делает то, что хочет. А такой человек, жаждущий власти и подвластный гордыне, любящий чувствовать своё превосходство, ему будет недостаточно собственного физического удовлетворения, он обязательно захочет большего. Захочет, чтобы его запомнили. Захочет узнать все желание и пороки своего партнёра, даже если на то уйдёт вся ночь, не станет открыто принуждать и действовать грубой силой, а аккуратно совратит — если захочет. Заставит пасть — и насладиться этим. Ведь тщеславие — такая большая эрогенная зона, непаханое поле амбиций… и это не будет что-то в стиле «я его трахнул», это будет «мы занялись сексом»… или, может, даже любовью.       Всякий раз, когда Дрим говорил «мы», в груди Панза что-то болезненно и одновременно сладко ёкало. Осознание соучастия давало чувство удовлетворения, почти физической власти, всемогущества… настолько же реального, насколько реально ощущение его сердцебиения под ладонью.       Панз выкрутил кран, перекрывая поток воды, с тихим вздохом опустил ладонь ниже пояса, поглаживая пока ещё не до конца вставший член.       …была одна фантазия, к которой он периодически возвращался, разнообразя новыми яркими деталями, как мороженое с приевшимся вкусом наполняют топингами. Панз закрывал глаза и представлял, что могло бы произойти, окажись Дрим здесь вместе с ним прямо сейчас. Что его длинные пальцы неторопливо скользят по спине, вверх-вниз, лаская влажную и горячую кожу, будто обрисовывая линии спрятанных под ней выступающих мышц. Словно его спина холст или глина, и Дрим пытается вылепить их очертания столь нежными, гипнотизирующими прикосновениями. Едва ли не до стона. Дрим оглаживает его плечо ладонью и подступает ближе, так близко, что дыхание оседает на загривке лёгкой дрожью. Панз может чувствовать тепло его тела. Слышится протяжный вздох.       Ни в одном нет лишних дырок от стрел или меча, так что атмосфера несколько иная, более… располагающая. Такая же вязкая и истомная, как этот влажный воздух, ограниченный стеклянными стенками душевой. Такая же, как лёгшие испариной на кафель капельки воды, хрупкое равновесие которых может нарушить мельчайшее движение воздуха, как от тихого выдоха, и они сорвутся, подчиняясь импульсу, сползут, петляя, вниз…       Руки Дрима тоже спускаются ниже, ложатся на талию. Он склоняется к самому уху Панза, почти касаясь губами. И его голос звучит так мягко и глубоко, намеренно пониженный до того чувственного тона, который заставляет трепетать что-то внутри, может, пресловутые фибры души — а может, парочку оголенных растущим напряжением нервов.       — Только посмотри на себя… такой возбужденный. От одних лишь мыслей обо мне. Как будто в моём присутствии вовсе нет смысла.       — Неправда. Зачем, по-твоему, ты здесь?       — Хах, действительно. Хочешь, чтобы я помог тебе? Тогда скажи это. Так, чтобы я понял, чего ты на самом деле хочешь.       — Прикоснись ко мне.       Его лёгкая, беззвучная усмешка ложится поцелуем у основания шеи, Панз чувствует прикосновение сухих губ к своей коже и ладони Дрима, слегка царапающие старыми мозолями, скользнувшие по напрягшимся мышцам брюшного пресса. Панз цепляет его за запястье и тянет вниз, задавая направление. Его пальцы послушно обхватывают возбуждённую плоть, неспешно исследуя по всей длине. Дрим стоит почти вплотную к его спине, прижимаясь грудью, приобняв, и Панз упирается рукой в стену. Тяжело дыша, он облизывает губы и смотрит за тем, как большие, с чётко выраженными суставами ладони Дрима блуждают по его телу. Как поглаживают живот и грудь, и как его длинные пальцы неторопливо скользят вдоль ствола, собирая выступающие на самом кончике прозрачные капли и обводя обнажившуюся головку, точно так же, как делал сам Панз, повторяя за ним.       — Так?.. — приторно серьёзно интересуется Дрим, мягко покусывая его шею у кромки волос.       Панз закусил костяшку большого пальца, уткнувшись лбом в кафель. Он представлял, как Дрим шагнёт вперёд, приперев его к этой стенке, упёршись ладонью под спиной. Он бывает заботливым и внимательным к мелочам, кто бы спорил, даже если упускает всё остальное из виду… Панз представлял его поцелуй, такое же горячее, отяжелевшее дыхание и зубы, легко потягивающие нижнюю губу. И как затем Дрим медленно опустится на колени, припав поцелуем к тому месту, где обычно висит медальон, оставит ещё несколько по пути вниз, а его руки скользнут вдоль боков, поглаживая ягодицы и внешнюю сторону бёдер.       Его губы касаются потемневшей от прилившей крови, бархатистой головки, и Дрим не отказывается, а наоборот, раскрывает рот шире, позволяя уложить её на высунутый язык. Панз вот-вот узнает, каково это, быть внутри его рта, и трепещет в волнительном предвкушении. Дотрагивается до его макушки, зарываясь пальцами в волосы. В его жёсткие, как солома, волосы грязного, непонятного оттенка, будто тёмный гречишный мёд замешали с песком и всё той же соломой… он позволяет ухватить себя за затылок, и Панз со стоном прикрывает глаза, запрокинув голову.       В своих фантазиях он никогда не наделял Дрима виртуозными навыками и непревзойдёнными супер-способностями вроде полного отсутствия рвотного рефлекса, не мечтал о том, что Дрим играючи заглотит целиком, точно профессионал в этом деле. Панзу больше нравилось представлять, как он плотно обхватит губами верхушку, обводя языком и посасывая, исследуя складки кожи и выпуклые вены на стволе, старательно окутывая дыханием и слюной. Не торопясь, а будто смакуя каждый момент, словно представление в собственную честь. Помогая себе руками, не обделив вниманием прилегающие «территории», лаская бёдра и мошонку…       Что, если у него чувствительный рот? Не только губы, но язык и нёбо… такие мысли будоражили нутро и воображение, ведь это как минимум будет интересно. Для них обоих, а значит, можно чуток обнаглеть. Можно сжать его голову, даже сцепить пальцы замком на затылке, немного настойчиво, но пусть, и толкнуться в его мягкий, тёплый рот, упёршись в нёбо. У него перехватит дыхание, и можно будет почувствовать, как суетливо вихляет его язык и подрагивает горло от глухого стона. Была бы у него серёжка в языке… такое великое множество слухов и домыслов гуляет о том, насколько отличаются ощущения от минета с пирсингом, кто только не слышал об этом, кто не представлял…       Панз на мгновение плотно сжал пальцы, обхватив свой член в месте, где ствол встречается с головкой, несколько раз нарочно задел уздечку кольцом на указательном пальце и задвигал рукой быстрее, толкаясь в собственный кулак. Кафель и мокрое стекло охотно отвечали эхом, вторя каждому вздоху, создавая убедительное, стыдливое ощущение чужого присутствия.       И конечно же, Панз представлял, как кончит ему в рот. В такой фантазии как обойтись без столь властного действия? Не на лицо, это для него слишком вульгарно и как-то глупо, даже немного брезгливо, нарочно пачкать другого человека… но Дрим позволит.       Он всегда позволяет — до тех пор, пока это лишь смелые, сокровенные фантазии. В них Панз и себе позволял чертовски много, однако ничуть не стыдился этого. По правде говоря, он не думал, что что-то существенно изменится — изменится в их отношениях, если они добавят туда такой пункт как «секс». Может, появится лишний повод, за которым Дрим появляется на его пороге, и лишняя причина задержаться подольше, чтобы приятно провести время, что само по себе отнюдь не плохо. Немного разнообразит досуг в перерывах между драками, стяжательством и попытками подсидеть бога. Наверное, единственное, что они ещё не делали вместе… будет обидно и как-то досадно, если в своих изысканиях и экспериментах, посягнув даже на тайны жизни и смерти, они обойдут вниманием кровать.