Sinful Trinity

             

Говорят, что взмах крохотного крыла бабочки может вызвать тайфун, падение листа на землю отражается на звездах, легкая рябь на воде вызывает цунами, и в то же время ураганы и стихийные бедствия приближаются к нам так медленно, что когда мы обнаруживаем их, бывает слишком поздно.

Возможно, в тот раз именно так и случилось, но точно сказать трудно: любой заметит, что идет дождь или начался торнадо, но никто не сможет отыскать ответственную за него бабочку или упавший лист…

С чего все началось? Порою понять невозможно. Обычно так все и происходит…

             Понедельник всегда наступает после воскресенья — так уж повелось. Но даже с таким давно устоявшимся порядком, он все равно вступил в свои права преступно неожиданно, как, наверное, и полагалось первому дню очередной учебной недели.        Франческа Уиттмор проснулась за пару минут до будильника будто бы от толчка. И взгляд тут же уперся в висящий на стене календарь. Осознавая, какой сегодня день, девушка захотела со стоном упасть обратно на подушку, для верности накрываясь одеялом с головой, растягивая те оставшиеся две минуты до звонка в маленькую вечность. В детстве вообще как-то легче верилось в то, что одеяло — универсальное средство защиты, и стоит укрыться им, то никакие «подкроватные монстры» ни за что не доберутся. Может, с монстрами такое и правда срабатывало, но с реальными проблемами одеяло никак не могло помочь, сколько под ним не прячься. Честно? Франческа с удовольствием сейчас сама бы добровольно отдалась на съедение какому-нибудь монстру, однако, видимо, они сами сбегали в ужасе, стоило ребенку хоть немного повзрослеть. Даже жаль.        Так что, пришлось брать себя в руки и подниматься, попутно отключая будильник, чтобы тот не раздражал лишний раз напоминанием, что у нее оставалось еще две минуты.        Первым пунктом в плане дальнейших действий значился душ. И именно туда девушка и направилась, взъерошивая на ходу свои волосы и все еще немного сонно щурясь, будто бы не проснулась до конца.        Зайдя в душевую кабину, включила воду, повернув кран до упора. Обжигающие своим холодом струи тут же окутали ее с ног до головы. По телу пробежала череда хаотичных мурашек. Франческа поморщилась и закрыла глаза, откинув голову назад. Какая-никакая, но вода приносила облегчение. Она могла сделать воду погорячее, чтобы повалил пар, согреться и почувствовать себя немного уютнее, но почему-то не стала этого делать. Сейчас нужно было именно взбодриться, а холодная вода для этого подходила лучше всего.        Кто такая Франческа Уиттмор? Вообще о ней многие говорили. Впрочем, люди всегда любили почесать языками вне зависимости от своего статуса, положения и достатка. Но надо сказать, она действительно привлекала внимание, являясь одной из пяти самых красивых девушек школы — кто-то и правда составил этот дурацкий рейтинг, словно заняться нечем было. Но, надо сказать, Франческа была похожа на куклу. И речь не о конвейерной «барби», а о тех дорогущих фарфоровых шарнирных куклах, которые обычно собирают коллекционеры или кто-то вроде. Да, она была именно такой. Утонченные и тонкие черты лица, сильно отдающие тем самым видом «аристократизма», который въедался в ДНК, передаваясь из поколения в поколение, как и прямые чёрные, достающие своими концами до поясницы, волосы, достались ей от её матери, которая в дни своей молодости считалась самой настоящей красавицей. Широкие точеные скулы, чуть раскосые светло-серые, цвета зимнего неба, глаза в обрамлении чёрных густых и длинных ресниц, маленький, немного вздернутый аккуратный нос, не слишком пухлые, но, вместе с тем, не слишком узкие губы, две безукоризненно четкие тонкие линии темных бровей и бледная кожа. Не высокая и не низкая, с длинными ногами, точеной фигурой, хотя не сказать, что Франческа когда-либо этим хвасталась и вульгарно выставляла напоказ. Действительно точно фарфоровая кукла со своей филигранной идеальность в скромных одеждах.        Так… кто же она такая? Дочь судьи Чарльза Уиттмора и примерной домохозяйки Дианы Уиттмор. Лучшая подруга Сидни Прескотт и Тэйтум Райли. Девушка звёздного нападающего Эдварда Стэйна, который в будущем обязательно попадёт в один из лучших коллежей по спортивной стипендии — с ним она встречалась с пятнадцати лет, составляя идеальную пару, особенно если заметить на их руках «кольца чистоты», означавшее, что дальше поцелуев в щеку и держания за руки они не заходили. С самого детского сада юная Уиттмор в любимчиках и окружающих. Наверное, если сейчас встретить её воспитателей, те обязательно её вспомнят, заверяя: «Крошка Франческа всегда была очень послушной и скромной девочкой! Золото, а не ребёнок!» — щеки у девушки до сих пор болели, ведь в те годы её частенько за них усиленно щипали. После детского сада, как и положено, была школа. Нельзя сказать, что у Франчески были там какие-то сложности. С самого первого класса она обзавелась лучшими подругами, хорошими оценками и репутацией… если это слово применимо к детям, конечно. Ничего удивительного, что в классе именно Франческа оказалась старостой — ну, а кто ещё, если не она? На олимпиадах первые места, в табеле успеваемости одни высшие баллы. Помимо учёбы, рисовала — её часто можно было застать в художественном классе. А ещё, несмотря на то, что семья была довольно богата, она всё же работала в видео-прокате, являясь работником месяца — все для того, чтобы получить дополнительную положительную галочку в личном деле, что пригодилось бы при поступлении в колледж.        Франческа не была из тех маленьких девочек, что обычно выигрывают конкурсы красоты, а потом их невинные лица с искрящимися широкими улыбками красуются на всех билбордах города. Но, как говорилось ранее, этим не кичилась, наоборот, она по-своему гордилась тем, что «милое личико» — не единственное, чем она могла бы похвастать, ведь если так подумать, это даже не достижение. Франческа пошла по иному пути — вознамерилась стать идеальной. На все у нее был продуманный порядок действий, эдакая инструкция жизни. Казалось, к любым неожиданностям она была готова. Что ни попроси — сделает, о чем ни поинтересуйся — все в порядке. И даже наступив в темной комнате на хвост коту, говорила: «Ой!», а вовсе не то, что делали остальные якобы правильные и идеальные люди. Это стремление быть лучшей и идеальной стало тем самым, что помогало твердо стоять обеими ногами на земле. Оно, казалось бы, давно проникло под кожу, вплетаясь в сложную цепочку ДНК такой правильной Франчески Уиттмор со строгостью и геометричностью даже в линиях скул, что беспощадно рассекали воздух, стоило ей упрямо вздернуть подбородок.        Немного приободрившись, вылезла из полупрозрачной душевой кабины. Быстро отряхнулась, как это делают кошки. Взяв полотенце, она вытерлась насухо, одновременно немного разогревая свою кожу мягкой тканью. Взгляд скользнул по зеркалу, выхватывая там отражение самой себя, шрамов на спине…        Франческа и правда была настолько идеальной, что не придраться. А все потому, что прекрасно была знакома со словом «долг». Оно сопровождало ее практически с рождения. Многие отдали бы все, чтобы родиться дочерью судьи, совершенно не подозревая, что за этим кроется. Девушка с самого детства была скована по рукам и ногам. Она должна была быть идеальной дочерью, должна слушаться отца с матерью, должна держать лицо, должна печься о своей репутации, должна иметь идеальный табель, должна будет выйти замуж за того, на кого ей укажут, должна общаться с равными по положению людьми… должна, должна, должна… Одной все эти «должна» на своих плечах не унести. Но Франческа словно бы не ощущала этой тяжести, приняла свой долг, как что-то незыблемое, нерушимое и естественное, выводя все остальное за своеобразные границы, как «не столь важное». Франческа соответствовала ожиданиям отца, точнее… изо всех сил старалась им соответствовать. Вот только если в юности тяжесть «долга» не ощущалась, но время шло, и игнорировать это становилось все сложнее.        В её клетке из бесчисленных обязательств и бесконечных «должен» воздух постепенно заканчивался. Нехватка воздуха — вот, что ощущала Франческа. Это когда делаешь вдох, но живительный воздух не поступает внутрь, легкие будто бы сдавлены и горят изнутри. Подобное состояние можно было оправдать внешними причинами, но… нет. Оно уходило корнями глубже, в само её естество. Первые ростки оказались пущены тогда, когда она едва научилась ходить.        Франческа прекрасно помнила тот момент, тяжелым грузом, оставшимся на её сердце, когда бесконечное количество правил ещё не давили так сильно, прибивая к земле, когда единственной целью было заслужить одобрение отца. Помнила холод бумаги, что впитала в себя морозность и влажность воздуха за окном — погода тогда стояла не лучшая, но она в тот момент волновала её меньше всего. Помнила, как подрагивающие от волнения и неверия пальцы удерживали письмо, в котором были результаты первой олимпиады, так, словно это было нечто хрупкое, готовое разлететься на мириады микрочастиц от любого неаккуратного движения. Помнила, как собственное сердце отчаянно трепыхалось о чугунные рёбра, в то время как ноги слабели, становились почти ватными. Франческа стояла навытяжку перед своим отцом. Она была горда собой за все те усилия, за, наконец, оправданные ожидания. В голове уже строились воздушные и эфемерных замки: отец там обнимал её, улыбался и говорил, что гордился ей. Но… Мужчина лишь с трудом, нехотя, оторвался от бумаг, удостоив дочь скользящим взглядом, полного холода и недовольства от того, что его оторвали от более важных дел, чем какие-то оценки. «Ты решила оторвать меня от работы только ради этого?» — единственный вопрос. Глаза отца уже не смотрели на неё. Руки Франчески сильнее сжали письмо, которое потеряло свою особенную неизмеримую ценность, став обычной никому ненужной бумажкой. Казалось, если прислушаться, то можно было услышать звон собственных разбитых мечтаний, где все прошло совсем не так, как случилось в реальности. А тут сухое и холодное: «Ты решила оторвать меня от работы только ради этого?», которое, несмотря на всю легкость того, как было произнесено, по мощи оказалось сравнимо с девятым валом, не меньше. И словно бы этого было мало, вдогонку прозвучавшему вопросу последовало: «Ты еще здесь?». И эти небрежно брошенные слова звонкой пощечиной хлестнули Франческу по щеке, отрезвляя, гадким и мерзким осадком оседая внутри. Она сама стала себе казаться какой-то менее значимой, под стать тому письму.        В этом и заключалась правда. Девушка не была такой идеальной, какой казалась — об этом знала лишь сама Франческа, которая отчаянно прятала все свои «огрехи», сама сдавливала собственное горло, лишь бы идеальность не покрылась даже тонкой паутинкой трещин.        Любимая дочь отца-судьи и домохозяйки матери? Может, со стороны так и выглядело. И хорошо, если бы все действительно было так. Но истина затаилась прямо в этих шрамах, что покрывали спину. Отец наказывал ее за малейшую ошибку и не важно, где и как та была совершена. И если в других семьях просто посадили бы под домашний арест или отняли бы деньги на карманные расходы, то в ее семье все было не так.        Лучшая подруга Сидни и Тэйтум? Они себя и правда считали ее подругами, да и знакомы были с детства, дом Сидни вообще был отделён от дома Уиттморов лишь тонким забором. Однако «считать» и «быть» — не одно и то же. Сколько Франческа помнила, они не пытались узнать про ее проблемы, их вполне устраивали собственные жизни, поэтому если и замечали, что у подруги что-то не так, предпочитали это игнорировать.        Звёздный нападающий Эдвард Стэйн? Они были прекрасной и верной парой с «кольцами чистоты» на своих пальцев. Все образцово. Ведь так правильно, когда одна из первых красавиц встречается со звёздным нападающим — все прямо по избитым канонам. Но о любви речи не шло. Парня ей выбрал отец. Ведь отец Эдварда был преуспевающим бизнесменом, семья образцовая. Помолвка Франчески и Эдварда — дело решённое. И всем плевать, что парень туп, как пробка, ни в чем, кроме футбола, не смыслит, что девушку воротит от него, его запаха и всего, что с ним связано. Все это мелочи, так ведь?        Единственными отдушинами для Франчески стали ее работа в видео-прокате, где можно было посмотреть что-то в компании Рэнди, поспорить с ним о каком-нибудь пустяке, а ещё рисование, но не столько то, где она оставалась наедине с мольбертом, речь о блокнотах, спрятанных под кроватью, где были запечатлены совсем иные рисунки, коих никак не могло быть у идеальной Уиттмор.        Но… большую часть жизни Франческа задыхалась.        Если бы у неё спросили: «Что ты чувствуешь прямо сейчас?», она бы ответила просто — «потерянность». Возможно, добавила бы еще «наверное». Внутри была лишь пустота. Да, не чувствовала ничего. Она не чувствовала ничего даже когда умерла ее бабушка. Будто ей плевать, перегорела. Наверное, какой-нибудь мозгоправ в такой ситуации посоветует начать вести дневник, попытаться объяснить письменно свои ощущения. Но Франческа не сможет написать. Слов просто не найдется. Да и как-то поздновато для чего-то подобного. Вот ведь ирония, не правда ли? Она не чувствовала ни черта. Вообще ничего. Люди считают боль худшим ощущением... это не так. Что может быть хуже этой бесконечной тишины внутри неё? «Да что с тобой не так, Фран?» — вопрос напрашивался сам собой, и в ответ на него так и хотелось крикнуть: «Слишком много! Слишком много чего не так! В этом и беда, да? Много чего не так, и это не изменить. Никак.».        Был ли смысл думать об этом?..        В конце концов, она никогда не была сильна в самокопании, жалости к себе и прочих не самых приятных вещах. Это, в любом случае, не решило бы ни одной проблемы, а лишь усилило бы и продлило внутреннюю необъяснимую агонию — того, что было, и так уже в избытке.        …не выдержав, накинула на плечи полотенце, скрывая себя и шрамы, которые были словно олицетворением того, что из себя на самом деле представляла ее «идеальная жизнь».        Готова к выходу девушка была уже минут через тридцать.        Вот и сейчас… несмотря ни на что, она не изменила себе ни в чем. Черные волосы были туго стянуты на затылке, собранные в высокий хвост. Белая блузка с длинными рукавами, надежно скрывавшая те самые шрамы, застегнута почти под горло. Джинсы с высокой талией. Сумка почтальонка. Из косметики только легкий блеск на губах, слегка подкрашенные ресницы. И пусть воздвигнутая на пьедестал собственная идеальность давно покрылась невидимыми трещинами, Франческа стойко не подавала виду. Словно… словно этот понедельник ничем не отличался от тех многих других, что были в прошлом году, впрочем, так и было.       

***

             Сегодня Франческа добиралась до школы не на школьном автобусе в компании Сидни и Тэйтум, как обычно. В этот раз ее подвозила мама — не частое событие. Нет, правда. Подобное происходило редко и могло значить только одно: мама запланировала серьёзный разговор.        Честно? Франческа не любила эти серьёзные разговоры от мамы. Если бы та действительно беспокоилась за дочь, если бы ей было не все равно, все воспринималось бы иначе. Но маму волновала лишь пресловутая «идеальность», из-за чего периодически и вспоминала о необходимости подобных «доверительных разговорах между матерью и дочерью». Лично Франческе в такие моменты всегда казалось, что она оказывалась в каком-то спектакле, где настолько все плохо, что даже актёров толком подобрать не могли.        Радио в машине негромко играло «Скерцо» Мендельсона.        Даже любопытно… сколько людей на свете, услышав «Скерцо» Мендельсона, распознают в услышанном именно «Скерцо» Мендельсона, а не просто «классическую музыку»? Ответ здесь, пожалуй, будет колебаться где-то между «очень мало» и «почти не нисколько». Но Франческа знала эту композицию.              — Тебе надо хоть иногда отвлекаться от дел, — заговорила мама, словно все это время то ли момент подбирала, то ли правильные слова, с которых лучше было бы начать разговор. — Взяла бы отгул на своей подработке. Съездила бы с Эдвардом на пикник.              — Все в порядке, я не устаю, — отозвалась Франческа.        Теперь хотя бы становилось понятно, о чём будет этот разговор.        Что тут скажешь? Маме никогда особо не нравилась сама идея подработки. И нет, наверное, можно было понять. В конце концов, их семья достаточно богата, поэтому в дополнительных грошах не нуждались. И хоть Франческа и подобрала оправдание про лишнюю галочку в личном деле, для мамы это звучало не слишком убедительно. Поэтому время от времени и пыталась донести до дочери, что эту подработку лучше бы бросить, как нечто бессмысленное и, по сути, бесполезное.        Однако в прозвучавших словах было не только нежелание того, чтобы дочь где-то подрабатывала. Что ещё? «…съездила бы с Эдвардом на пикник.» — да, именно это и было основой. Видимо, Эдвард снова нажаловался ее матери, что Франческа с ним холодна. Периодически он делал так. Ведь, по его мнению, девушка должна была быть счастлива, что состояла с ним в отношениях, словно это какой-то главный приз в неизвестном конкурсе. Уиттмор же своего счастья не понимала и, по правде говоря, понимать не хотела. И ее раздражало, когда этот парень связывался с ее матерью лишь для того, чтобы пожаловаться, какая из Франчески выходит плохая девушка: холодная, безразличная и далее по списку. Ей-то все равно, но вот родители всегда были недовольны подобным ее пренебрежением к собственному парню. И везло если разговор заводила мама, ведь если начиналось с отца, то одним разговором все не ограничивалось — приходилось уходить на больничный, чтобы в школе ничего не поняли, а то ей бы влетело ещё и за это.              — …заканчивала бы ты уже со своими глупостями, — все продолжала свою отповедь мама под аккомпанемент Мендельсона. — Я, конечно, понимаю, возраст такой. Но почему с тобой все не так? — остановилась на светофоре. — Эдвард волнуется. Он же тебя совсем не видит. А ему ведь сейчас, в период соревнований так нужна твоя поддержка.              — Я знаю, мам. Прости, — звучало неискренне, прямо как давно заученная реплика, одна из многих. — Просто на этой неделе выбирают работника месяца. Если не буду прикладывать достаточно усилий, то ничего не получится.              — Не передо мной тебе надо извиняться, — сказала на это мама. — Подумаешь «работник месяца»… Звучит так, словно мы тебе мало денег на карманные расходы даём. У Эда, между прочим, от соревнований будущее зависит, а ты со своим «работником месяца»… Нет, серьезно! Ты просто невозможна! — воскликнула она под конец.              — Хорошо, мам. Я постараюсь все исправить.              — И обязательно извинись перед Эдвардом, — назидательно. — Не понимаешь ты ещё своего счастья. Не удивлюсь, если в какой-то момент он все же тебя бросит и найдёт кого-то поумнее. Вот тогда-то и начнёшь локти кусать! Поймёшь, что была не права и…        Больше Франческа не слушала, оставляя для себя голос матери фоном, прямо как «Скерцо» Мендельсона — они на удивление хорошо подходили друг другу.        За окном мелькал город.        Вудсборо — небольшой город. И он ничем не отличался от сотен других маленьких городков, разбросанных по Америке, которые даже и на карте не всегда отмечались: тихий, безопасный, приличный, мирный. Все жители знали друг друга с малых лет. В подобных городах вообще, как правило, ничего странного и необычного не случалось — лишь одна рутина изо дня в день. О нет, никто не испытывал никаких неудобств, наоборот... гордились своими ровно постриженными лужайками и, конечно же, политыми цветами, неодобрительно относясь к любым странностям, загадкам, несуразицам и нелепицам. Наверное, именно поэтому жители крупных городов ближе к старости мечтали перебраться в одно из таких вот маленьких и тихих мест — тогда хотя бы не придётся следить за хроникой самых разных событий в газетах.        Вудсборо был именно таким городом, хотя жители предпочитали небрежно и как-то «по-семейному» сокращать это название, клича его просто «Вудс».        Вудсборо никак не закрепился в мировой истории. Он не мог похвастаться ни древними памятниками на своей территории, ни происшествиями. У него особо и достопримечательностей-то не было.        Впрочем, наверно, если покопаться в истории этого города, то можно, наверное, наткнуться на что-нибудь интересное. Если бы Франческу попросили назвать ассоциацию с Вудсборо, то с языка сорвалось бы одно единственное слово: «замок». Почему? Да просто… если смотреть издалека, то все казалось красивым, идеальным, сказочным, а главное хорошим. Но если подойти поближе и посмотреть внимательнее, то можно начать различать тени в окнах. Вдруг окажется, что кладка не такая уж и ровная, а пару кирпичей и вовсе сбито. То тут, то там будут попадаться рисунки на стенах, что не украшают «замок», но все же являются частью событий, которые происходили рядом с ним или непосредственно в нем. Уже не так все хорошо, верно? А ведь это только внешнее, фасад… Но именно там, за закрытыми от любопытных зевак воротами, начиналось самое интересное — и подобрать отмычку к мудреному замку получится далеко не всегда. Однако если это удастся, то можно будет обнаружить, что в этом замке полным-полно комнат, кладовок, чуланов, чердаков, потайных ходов — всего этого так много, что заблудиться проще простого, а если сильно повезет, то можно наткнуться и на лестницы, которые упирались в глухие стены. Но не стоило удивляться. Если все же вышло наткнуться на парочку таких, хотя, на деле, их намного больше, то не нужно паниковать. Тут два варианта: либо лестницу к стене провели, чтобы посмеяться, решив, что это будет хорошей шуткой, либо заложили кирпичной кладкой какой-то секрет, который очень хотели скрыть, а то и вовсе похоронить. Так что, да. «Замок» — пусть звучало и странно, но это слово подходило максимально к такому маленькому городку, как Вудсборо.        Честно? Франческа мечтала уехать отсюда, чтобы не видеть больше этих маленьких улочек, аккуратных с домиков с их идеально постриженными лужайками. И дело совсем не в том, что ей хотелось оказаться в каком-нибудь шумном мегаполисе, что она грезила амбициозными перспективами, карьерой. Да что там… Девушка даже ещё не решила, кем станет. Впрочем, решать-то не ей — решит все отец, скорее всего, он уже выбрал колледж, специальность и все прочее. Тогда почему так не терпелось уехать? Просто хотелось оказаться как можно дальше от той клетки из бесконечных «должна». И при этом внутри крепло понимание, что даже если уедет, это мало что изменит.        Музыка уже успела смениться дважды. Со «Скерцо» Мендельсона к «Шторму» Вивальди. А «Шторм» Вивальди уступил свое место Гольдберг-вариации Баха «BWV 988 — Aria Da Capo». Что сказать?.. Это больше подходило к настроению.        Машина тем временем продолжала ехать вперёд.        И чем ближе Франческа подъезжала к пункту назначения, тем сильнее она ощущала во рту противный вкус школы, в которой училась. На таком расстоянии вкус был кисловатым, чуть терпким, с раздражающей сладкой нотой, и холодным, как кофе, если продержать его под языком целую минуту и дольше. К этому привкусу примешивалась едкая желчь, что так и сочилась из стен учебного заведения.        Когда машина остановилась, Франческа поспешила схватиться за ручку двери, не сдержав свое нетерпение в желании поскорее уйти.              — Не забудь извиниться перед Эдвардом! — вместо пожелания удачи от матери.                    — Не волнуйся. Не забуду, — ответила Франческа, выскальзывая из машины и закрытая за собой дверь.        А в школе сегодня был самый обычный день. Он вообще мало чем отличался от предыдущих, как на первый взгляд — такой же понедельник, как и многие до него, со всей своей обычностью, предсказуемостью и рутиной, что становилась той самой необходимой деталью в идеальном механизме под названием «затянувшийся и набивший изрядную оскомину День Сурка».        Школьники сновали туда-сюда, носились, как муравьи или идеально запрограммированные роботы, словно «Терминатор» сняли по реальным событиям, и сейчас это была та неправильная вариация, где «Т-800» так и не смог предотвратить восстание машин. В общем, все было, как прежде.        Сидни и Тэйтум нигде не было видно — значит, ещё не приехали.        Не став дожидаться их в проходе, Франческа направилась к своему шкафчику, чтобы взять нужное и сгрузить лишнее. Ещё одна деталь в ее бесконечном Дне Сурка — просто ряд привычных действий, что были чуть ли не ежедневным привычным ритуалом.       

БАХ!

       Грохот металлических шкафчиков рядом заставляет вздрогнуть. Словно на них упал кто-то всем своим телом, а не облокотился.        Довольно быстро придя в себя, Франческа спешно достаёт последний нужный учебник, чуть прикрывая шкафчик, лишь за тем, чтобы посмотреть на того смельчака, что так нагло громит дышащее на ладан школьное имущество. Только после получает возможность увидеть того, кто оказался рядом с таким громовым сопровождением.        Взгляд фрагментарно выхватывал увиденное. Высокий рост. Нет, правда, он был выше неё на целых две головы, если не больше. Крепкое телосложение. Не такое тяжеловесное, как у какого-нибудь качка. Нет, он был крепким и жилистым, если судить по плечам и рукам. Свободные джинсы, ремень, белая футболка, а поверх цветастая почти пляжная рубашка, не застегнутая, одетая на манер пиджака, на шее ободок наушников.        Франческе даже не нужно было поднимать взгляд выше, чтобы понять, кто перед ней, и без того узнала: последние полгода этот парень появлялся перед ней с завидной регулярностью — перед ней был Стю Мэйхер, не первый красавец в школе, но определённо занимал в негласном рейтинге далеко не последнее место, как и его друг Билли Лумис: поклонниц у этих двоих хватало с лихвой. Однако девушка, пусть и не нуждалась в этом, все равно подняла взгляд выше — Мэйхер смотрел прямо на неё, скрестив руки на груди, опираясь правым плечом на соседний шкафчик.        Глаза-хамелеоны схлестнулись с её светло-серыми. Растерявшись от внезапности этого события, Франческа так и замерла с сумкой в руках напротив своего приоткрытого шкафчика, прямо как лань, застигнутая врасплох светом автомобильных фар, когда пыталась перебежать дорогу. Поздно поняла, что смотрела на него слишком долго. Её ошибка.        В такие моменты романтичные барышни, начитавшись бульварных романов, обязательно упомянули бы, что время будто бы замерло, дабы продлить магнетический и волшебный момент. Но это не было ни чем-то магнетическим, ни, тем более, волшебным. Для Франчески это был момент позора и слабости. Время не остановилось, оно просто замедлилось, издеваясь, вгрызаясь зубами в и так надтреснутую идеальность Уиттмор.        Искорки едва уловимого раздражения полыхнули в её пустоте, что царила до этого момента внутри: Франческа и сама не заметила, как рука сильнее сжала сумку, до побелевших костяшек пальцев.        Словно в замедленной съемке девушка наблюдала за тем, как уголки его губ приподнимаются, точными режущими гранями обозначая уже привычную улыбку, что мелькает на его лице слишком часто, чтобы придавать ей особое значение — интересно, у него скулы-то не болят? Эта улыбка своими острыми гранями скользит по самолюбию, по пресловутой идеальности, царапая и словно бы говоря: «Я знаю, что ты смотришь. Я тебя поймал.». Дурацкое ощущение собственного, пусть и пустякового, провала сбивает дыхание Фран с ровного ритма, заставляет вздернуть подбородок, в попытке показать, что этот пустяковый провал для неё ни что, бросая вызов, пока губы сжимаются в тонкую линию, как если бы говорила: «Ну, смотрела я. И что с того?». Улыбка Мэйхера от этого становится только шире, будто бы сочась триумфом. И это, как ни странно, отрезвляет, возвращает в реальность.        Уиттмор разворачивается мгновенно, взмахнув стянутыми в хвост чёрными волосами. Настолько резко, что был четко слышен свист, с которым те самые волосы, несмотря на свою мягкость, рассекли собою воздух. Одна рука все еще сжимала так и не закрытую до конца металлическую дверцу шкафчика.              — Так смотрела на меня… — протянул Мэйхер. — Неужто влюбилась, снежинка-Уиттмор?              — В твоих мечтах, Мэйхер, — огрызнулась девушка.              — Как всегда разбиваешь мне сердце, снежинка, — картинно приложил руку к правой стороне груди. — Ой, оно же слева, да? Всегда забываю, — плутовато прищурился, высунув язык на пару мгновений, при этом улыбка с его губ так и не исчезла.        Почему было нельзя просто оставить ее в покое? В этой школе достаточно тех, кому можно было надоедать. Однако он выбрал её по каким-то только ему известным причинам. Каждый раз подбирал такие слова, что внутри лишь распалялось. Не только от слов Мэйхера, но и от его дурацких кривляний, не менее дурацкой улыбки.        Честно? Хотелось, чтобы он перестал. Ей и без этого «театра-на-выезде» было неплохо. Если бы вёл себя, как все, было бы проще. Ни к чему было разгонять мрак пустоты внутри неё — ей совершенно не хотелось знать, что скрывалось в тамошней темноте… ей это не нужно.        Вот только…        Ему было плевать. Как и всегда.              — И прекрати уже звать меня «снежинкой», — не выдержала Франческа. — Мы не настолько близки, чтобы давать друг другу прозвища.              — Мы всегда можем стать ближе. Стоит только попросить, я протяну руку помощи, — Мэйхер не выглядел хоть сколько-то задетым, скорее уж, позабавленным. — А то, я смотрю, наш малыш Эдди совсем не торопится избавлять одну из первых красавиц школы от этой бесполезной безделушки, — кивнул на «кольцо чистоты». — Большое упущение с его стороны.        Внутри вспышка. Болезненно яркая.        Захотелось его ударить. Нет, серьезно. Приложить его об шкафчики так, чтобы улыбка, как один из многих раздражителей для неё, наконец, исчезла с его лица.        Желание оказалось настолько сильным, что яркая и реалистичная картинка сама предстала перед глазами. Как тонкие пальцы с аккуратным маникюром цепляются за его футболку, сжимают до натужного скрипа ткани. А потом… толчок. Достаточно сильный, чтобы впечатать его спиной в шкафчики, которые обязательно громыхнули бы.        Но…              — Слушай, иди, куда шёл, а?        …ничего не произошло.        По правде говоря, Франческа бы вряд ли его с места сдвинула — разные весовые категории. Мэйхер, как телебашня. Высоченный и лезущий, куда не просят.       

«Сдалось ему это дурацкое кольцо…»

       Франческа захлопнула дверь шкафчика, проворачивая ключ в небольшом замке.        Вообще девушка всегда была вежлива и аккуратна в своих словах. Как там было? На все у нее имелся продуманный порядок действий, эдакая инструкция жизни. Казалось, к любым неожиданностям она была готова. Что ни попроси — сделает, о чем ни поинтересуйся — все в порядке. И даже наступив в темной комнате на хвост коту, говорила: «Ой!», а вовсе не то, что делали остальные якобы правильные и идеальные люди. Все же в чем-чем, а в отсутствии манер, отточенной вежливости или банальной сдержанности Франческу обвинить было нельзя. Она с детства усвоила, что, когда тебе помогают, ты говоришь «спасибо» или оказываешь услугу в ответ, хотя можно и совместить. Заученная на зубок формальность, коих бесконечное множество на каждый случай, чужие подначки и вовсе можно было игнорировать. Так принято. Так принято, что, когда что-то огорчило твоего знакомого, надо обязательно спросить, что у него случилось. Надо учитывать и то, что, спрашивая подобное, можно думать совершенно о другом. Самое странное, что спрашивают не из-за беспокойства за человека и не из-за банального любопытства, а просто потому, что так принято. Простое «что случилось?», а в голове на самом деле список покупок и мысли о том, что надо было встать с правой ноги, а не с левой. Просто формальности… давно отточенные, выдрессированные и такие правильные в своей уместности. Вот только с Мэйхером привычно держать себя в руках не получалось: он как-то умудрялся пробираться, сквозь паутинку трещин в скорлупе идеальности, заполняя пустоту внутри звуками и красками так, что не ответить, проигнорировать не получалось. С кем угодно вышло бы, но почему-то не с ним, словно Мэйхер был каким-то багом, появившимся на свет, чтобы развалить чужие отложенные системы.        Франческа уже хотела было уйти.       

«Не догоняй меня…»

            

«Не иди за мной…»

      

«Пройди мимо…»

      

«Прошу, пожалуйста…»

      

«…просто пройди мимо!»

       Да что там… Она и правда ушла. Направилась дальше по коридору, даже не обернувшись, вот только Мэйхера мало волновали ее намерения, да и его ноги были длиннее — догнал ее быстро, развернувшись и идя спиной вперёд, беззаботно закинув руки за голову, совершенно не заботясь, что мог в кого-то врезаться.              — Да брось, Уиттмор, — со своей извечной улыбкой проговорил он. — Неужели совсем не скучала по мне?       

«Черт!»

       Но ответить Франческа не успела. Ибо рядом с ней неожиданно появилась Тэйтум, подхватившая ее под руку, становясь естественной преградой между Уиттмор и Мэйхером. Сидни тоже оказалась неподалёку — эти двое практически всегда были неразлучны.              — Снова пристаёт? — вопрос звучал, как риторический, потому как уже через мгновение Тэйтум все своё внимание переключила на парня. — Нашёл бы ты уже себе девушку, Стю.              — Не-а, мне нельзя, — отозвался он.              — Это почему? — подала голос Сидни.              — Я общественное достояние, — звучало самодовольно. — К тому же, если не я, то кто ещё будет заниматься благотворительностью?              — Тоже мне, благотворитель… — закатила глаза к потолку Тэйтум, а потом просто оттолкнула парня в сторону, уводя Франческу прочь.        Кажется, Мэйхер что-то ещё крикнул вслед, но за окружающим гомоном расслышать не получилось. И стоило им отдалиться от него, как все краски и голоса, наполнявшие пустоту, канули в небытие, уступив место звенящей тишине внутри — словно Мэйхер и вовсе ей приснился, чтобы потом навеки отправиться в прошлое.        Франческа и сама не понимала, зачем, но она обернулась, чуть замедлив шаг. Словно бы в безотчётной и совершенно неосознанной попытке убедиться, что нет, не привиделся, что он является частью всей той действительности, за которой она всегда будто бы безучастно наблюдает через двойное стекло. Взгляд нашёл его сразу среди безликих голов школьников, будто притянулся к его широкой спине, обтянутой цветастой рубашкой, выделяя его среди прочих. Он шёл в противоположную сторону, даже не оглянувшись, как если бы ничего не произошло. Ещё неизвестно… это он ей приснился несколько минут назад, или она ему?              — …эй, ты меня слушаешь? — звонкий голос Тэйтум прорвался сквозь паутину мыслей Франчески, безжалостно разрывая тонкие нити.              — А?              — И где ты только витаешь постоянно… прямо как Сид!