2. Теория вероятностей.
Случайность и неизбежность вовсе не обязательно противопоставлены друг другу.
Случайность — это случайность неизбежности, а неизбежность — это неизбежность случайности.
Фэн Цзицай, «Полёт души».
Ночь на Вудсборо опускалась медленно и тягуче — наверное, так же, как переливается густой кисель через край переполненной чашки. Небеса смуглели издевательски постепенно. Солнечный диск нехотя проваливался за горизонт, расходясь в стороны кроваво-золотистыми разводами, будто стремясь ими зацепиться за свинцовые тучи и задержаться подольше. В зданиях вокруг уже зажигали свет, и по этажам расползались причудливые геометрические рисунки, созданные бликами от стекол и тенями. Под кронами деревьев, в кустарниках и пустынных закоулках улиц уже клубились наполненные сгустившейся чернотой тени. День для Франчески прошел обыденно: без происшествий, если не считать таковым то, что вечно активная Тэйтум случайно пролила кофе ей на джинсы. Уиттмор к работе пришлось переодеться, надев бежевую плиссированную юбку. Благо, блузка осталась чистой, а то бы пришлось заезжать домой после школы, чего не хотелось: сегодня отец должен был отправиться в командировку на месяц, мама вызвалась его сопровождать, чтобы быть поддержкой на протяжении всего того судебного заседания, куда в качестве судьи и вызвали Чарльза Уиттмора — встречаться с ними до их отъезда, провожать их… не хотелось. Так что, переодевшись, сразу отправилась на работу, ведь сегодня ей предстояло быть на смене до закрытия в гордом одиночестве из-за того, что Рэнди взял отгул по семейным обстоятельствам. Итог? Все шло своим чередом, вопреки газете, лежавшей на прилавке, с новостью на первой полосе о том, что якобы в Вудсборо приехали какие-то залётные байкеры из соседнего, менее безопасного и благонадёжного, городка: жителей настоятельно просили быть осторожнее и соблюдать бдительность. Честно? Не особо верилось, что те залётные байкеры вообще существовали. Вудсборо был слишком пресным, от того и случалось, что журналисты или те же жители сами придумывали новости и происшествия в желании хоть сколько-то разнообразить собственное существование, такое же пресное, как и сам городок. Поэтому… да. Обычный день без каких-либо происшествий. На часах было уже начало десятого — меньше часа до конца смены. Тишина нарушалась лишь тиканьем часов. Этот звук своей регулярностью странным образом успокаивал, почти затягивал, уносил куда-то далеко, прочь от надоевшей до колик действительности. Время невозможно поторопить, хотя порою хотелось сделать это до ломоты в костях, им нельзя управлять. Стрелки не бежали и не останавливались, они всегда будут двигаться в своём ритме, а если подгонять их, тормозить или вовсе уничтожить, то это будет касаться, к сожалению, только этих стрелок, и не более — факт, проверенный Тэйтум при помощи своего собственного будильника ещё в детстве. «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» — Гёте, несомненно, знал толк в неподдающемся, неподвластном, в том, что определяет, направляет и что невозможно уловить. Даже жаль, что порою люди это самое время слишком недооценивали. Древние греки боготворили Зевса, в Скандинавии главнее всех был Один, но никто даже и не подумал поставить во главе какого-нибудь часовщика. Создавай Франческа свой пантеон, она бы сделала главным богом именно того, кто имел бы власть над временем — подобное было бы хотя бы практично. Внутри было пустовато, как и в чашке из-под кофе, что стояла рядом на стойке, оставляя под собой след чёткого кофейного полукружия. И вокруг было пустовато — основной поток посетителей схлынул, и до конца смены заглянет разве что пара человек. Какая гармония. Ничего больше не надо, тишина, тиканье часов. Застыть бы вот так… Но… нет. Если внутри и было пустовато, то в голове прибоем шумели мысли — разговор с Эдвардом, пусть и недолгий, оставил свой неприятный осадок, отдавая горечью на самом кончике языка.«Едва по коридорам разнеслась громогласная трель звонка, знаменующего конец последнего урока, Франческа распрощалась с подругами и поспешила к спортивному залу, где, если верить расписанию, скоро должна была начаться тренировка футболистов. И вскоре девушка безжизненной красивой статуэткой замерла у входа в зал в ожидании своего молодого человека, сжимая пальцами ремешок сумки-почтальонки, висевшей на её плече.
А если подумать... что такое это «ожидание»? Нет, правда. Сама Франческа редко философствовала, но иногда случалось — прекрасно помогает занять голову и отвлечься от чего-то более реального и предметного. О том, как воспринимать «ожидание», девушка раньше не задумывалась. Но сейчас, кажется, могла подобрать подходящую ассоциацию. Это... это как ограниченный обрывок времени. Невольно вспоминается математика, а именно начерченный отрезок с буквами «А» и «В» на концах, где сама Франческа — лишь точка, что стремится от одного конца к другому. И... Вроде хочется побыстрее, но максимальная скорость пересечения ограничена, а увеличить её нет возможности, хотя и хочется до ломоты в костях и какого-то трепета где-то внутри, под рёбрами. Да, пожалуй, это и было «ожидание» в её понимании.
Соскучилась по парню? Так хотелось увидеть его, поговорить? Нет. Совсем нет. Просто было чёткое понимание того, что чем быстрее этот разговор начнётся, тем скорее завершится, оставшись в прошлом, как завершённое дело, помеченное галочкой в ежедневнике. Никаких чувств. Почти рутинная необходимость, без которой до следующего пункта в списке, увы, не добраться, ведь пропускать нельзя было ни одного.
Надо сказать, долго ждать себя он не заставил. Вышел к ней из зала. И когда это случилось, Франческа начала говорить.
Нет, свой монолог она не готовила, не выписывала его на листе, тщательно подбирая слово за словом, чтобы в дальнейшем выучить и с чувством продекламировать, чтобы сразить одного-единственного зрителя своей неповторимой игрой, актёрским талантом, но со стороны могло показаться, что все было именно так: с тщательной подготовкой и со всем остальным впридачу. Франческа затруднялась с уверенностью утверждать, был ли у неё актёрский талант — человек редко бывает объективен в оценке самого себя, своих качеств, навыков и талантов, чаще субъективность преобладает. Однако тщательной подготовки не было. И без неё с филигранной точностью удавалось подобрать «правильные слова» — просто знала, что нужно говорить, точнее, знала, что именно Эдвард хотел услышать. Чувств тоже не было, как и раскаяния. С лихвой хватило и виновато опущенной головы — Стэйн не был особо взыскательной публикой, излишний драматизм только бы все испортил.
— …прости, правда. Я не подумала, — монолог подходит к своему завершению. — Я обязательно исправлюсь, чтобы больше не огорчать тебя, — плечи опускаются, ранее прямая спина ссутуливается, будто бы под тяжестью чего-то незримого, но четко ощущаемого.
— Рад, что ты все поняла. Я уже и не надеялся, честно признаться, — его усмешка сквозит самодовольством, смешанным с удовлетворением, а ещё в ней чувствуется какая-то фундаментальная уверенность, что все происходит ровно так, как должно быть, точнее, так, как должно было быть, по мнению Эдварда. — Ты должна знать своё место. Ведь человек способен чего-то достичь только тогда, когда знает его, — его пальцы небрежно касаются её щеки, скользят по самому краю скулы, Франческа, кожей чувствуя холод «кольца чистоты», сильнее сжимает ремешок сумки. — А в достижениях наше будущее, верно? Тебе, глупышке, повезло, что рядом с тобой я, — продолжает он, ремешок зажатый в руке девушки жалобно скрипит, прося о пощаде. — Разве это не здорово?
— Это замечательно, — ответ ее звучит глухо, выдрессировано, практически обезличено.
И Франческа находит в себе силы поднять голову, а вместе с ней и взгляд, упираясь им куда в подбородок — она этого не хочет, но так нужно. Смотреть выше не получается, не хочется. Даже с трудом, но выдавливает из себя выточенную, будто из холодного камня, улыбку, которая, впрочем, совсем не трогает её глаз.
Подбородок у Эдварда тяжёлый, кажется квадратным. А ещё неопрятная выемка по центру. Ей никогда не нравился его подбородок.
— Ты же теперь будешь приходить на каждую мою тренировку? — спрашивает он, заранее зная, что существует лишь один ответ на этот вопрос. — Ты ведь знаешь, как мне нужна твоя поддержка? Не нужно меня расстраивать перед соревнованиями.»
Слова Эдварда до сих пор звучали в голове. А в носу все ещё стоял запахи прорезиненной подошвы кроссовок, пота и отголоски уже практически выветрившегося слишком приторного одеколона. Так, словно Эдвард стоял рядом, хотя никак не мог здесь оказаться прямо сейчас. Ей не хотелось просить прощения. Не видела за собой вины. Но если бы не сделала этого, проблем было гораздо больше. К тому же она должна быть идеальной девушкой, разве нет?.. На миг подумалось… а что бы сказал отец, окажись он вдруг рядом и увидь дочь в таком состоянии, об её мыслях?
«Я тобой разочарован.»
Всего три коротких и лаконичных слова. Вот только смысла в них сокрыто было гораздо больше, чем могло показаться на первый взгляд. И да… это были бы именно эти слова. Вот только ими бы не ограничился… Франческа будто бы видела его в этот момент… словно он был действительно здесь, рядом. Отец бы лишь сжал губы ещё сильнее, от чего те превратились бы в тонкую линию, в то время как в его глазах прочно застыло разочарование — именно таким взглядом он всегда щедро одаривал Франческу, несмотря на все ее успехи, несмотря на все попытки оправдать его ожидания… словно она и впрямь была самым большим его разочарованием. В такие моменты, ощущая на себе подобный взгляд, прошлая Франческа, будучи ещё совсем желтоголовой девчонкой, изо всех сил старалась все исправить, выправить. Но… Правда в том, что каждый такой взгляд оставлял саднящие царапины-порезы где-то внутри, в наличии которых она вряд ли бы призналась даже самой себе. Нынешняя же Франческа, смотря на отца, видела свой приговор. Ведь он давно не ограничивался одним лишь взглядом.«Я тобой разочарован.»
Франческа тряхнула головой, в тщетной попытке отогнать неподходящие, по ее мнению, мысли. Нужно было выйти на улицу, чтобы немного подышать и проветрить голову…***
Франческа всегда держалась подальше от суеверий, глупых верований и прочего, предпочитая твердо и прочно стоять обеими ногами на земле. Да, именно что «всегда». Ведь даже в детстве не особо понимала, что такое «вера в Бога». Но это совершенно не мешало ей каждое утро по воскресеньям ходить в церковь с матерью — иногда к ним присоединялся отец, однако подобное случалось настолько редко, что хватит пальцев одной руки, чтобы подсчитать все те «разы». Также, это не стало препятствием к тому, чтобы молиться перед завтраком, обедом или ужином — в такие моменты девочка относилась ко всему проще, чем взрослые, предпочитая не просто благодарить за еду на столе, но даже успевала попросить у загадочного Бога мороженое или еще что, правда, ни мороженое, ни что бы-то ни было ещё после таких просьб, как правило, не появлялось. Вот так девочка со всей этой своей острозаточенной приземленностью и выросла. К чему это?.. Просто была одна вещь, вера в которую у неё сохранилась, несмотря на всю ту острозаточенную «приземленность», что та в себе любовно взрастила. Во что же она верила? В то, что невезения не бывает. Все те неудачи, что время от времени с ней случались, она сама никогда не называла именно «неудачами». Неудач, в принципе, не существовало — все они так или иначе были ошибками и просчётами, не более того. И сегодня планировалась самая обычная смена: да, могли вернуть кассеты не перемотанными к началу или возвращали пустые коробки, надеясь обдурить, но не более. Так что конкретно для Уиттмор не ожидалось ничего неожиданного или из ряда вон выходящего, все вполне вписывалось в привычные ей дни. Франческа бы назвала подобное «затишьем». Только вот… девушка забыла, что затишье — всегда лишь короткая передышка перед бурей. И эта самая «буря» случилась. Неожиданности, нарушающие привычный уклад, происходят не случайно… Не по случайности. Не по ошибке. Тут не бывает осечек. В каждом из наших поступков, от обыденного до возвышенного: когда переходим улицу, во время работы… любое решение способно изменить привычный курс, запустить цепочку событий, которую не просчитать, не предугадать. Так вот… Что там было? Точно. Совершенно обычная смена, ничего из ряда вон выходящего и все в таком духе… То, что Франческа оказалась прижата к кирпичной стене здания видео-проката каким-то байкером, от которого за километр несло кислым сыром и алкоголем, не было чем-то неожиданным. На самом деле, это прекрасно вписывалось в схему из сотни вероятностей, почти сразу прорываясь в основную десятку — «топ 10». Что сказать? В матрице вероятностей все сложнее хотя бы тем, что у каждого случая, у каждого события, вне зависимости от его значимости, есть свой топ вероятностей. Этот «топ», как правило, мы выбираем сами с помощью нашего восприятия, мировоззрения, привычек и прочего. И если так посмотреть, то этот топ весьма субъективен и ненадёжен. Но какой есть… Собственно, то, что девушка оказалась прижата к стене, и правда было ожидаемо, ведь это было ничем иным, как ошибкой, просчётом — как только её окликнули, следовало сразу скрыться за дверью видео-проката и добраться до тревожной кнопки… она не только не сделала этого, но ещё и попыталась поставить наглецов на место. Ошиблась именно Франческа. — И куда же делась вся твоя уверенность и храбрость, а? — говорит неизвестный парень. — Ведь все могло быть иначе… — в голосе явственно читается усмешка с маленькой толикой насквозь пропитанного фальшью сожаления, как подслащенная пилюля, в которой содержится яд. — Небось, уже жалеешь, что так драла нос? — едкий смешок вырывается сквозь изогнутые в ухмылке губы. — Знал бы, что выёбывалась на пустом месте, выдрал бы сразу, не сходя с места. Сзади него смеются двое его дружков. Его ладонь незаметно перетекает с плеча на талию. Но ткань её одежды недостаточно плотная, чтобы хоть немного притупить ощущение от чужой руки. Её руки инстинктивно упираются в его широкую грудь, силясь оттолкнуть от себя. Но куда там… Это изначально обречено на провал. Все же незнакомец довольно крепкий. И не Франческе с её по-девичьи слабыми руками пытаться сдвинуть эту живую «махину» с места хоть на миллиметр. — Расслабься, детка. Уверен, тебе понравится, — его шепот звучит до омерзительного возбужденно. — Еще будешь стонать и просить «ещё»… В воображении парня, видимо, эти «уговоры» должны сработать. На деле же это становится последней каплей. Той самой каплей, когда терпение обрывается, когда даже страх и надежда хоть как-то и в чем-то переубедить уходят, исчезают где-то за неосязаемой границей, а в голове загнанной мыслью бьется лишь желание прекратить всё это, остановить его любой ценой. Девушка чувствует, как чужие губы касаются её шеи. Это прикосновение грязное, ненужное. Тошнота подступает — рождаясь в ногах, волной поднимается выше, своей едкостью щекоча корень языка, заставляя сглатывать снова и снова… снова и снова, лишь бы притупить это мерзкое ощущение. Франческа дрожит, что парень, возможно, принимает за признаки возбуждения и, наверное, поэтому не ожидал того, что будет дальше, не предполагал, что мерзкое скольжение его склизкого языка станет спусковым крючком. Мгновение. Франческа вновь упирается руками в его грудь. Но в этот раз её действие не ограничено лишь её физическими возможностями, что в значительной степени уступали таковым у парня. И если бы он мог предугадать всё, то у неё бы вероятнее ничего не вышло. Но он расслабился, увлекся. Франческа же… в этот раз в свою попытку оттолкнуть вкладывает всю ту гремучую мешанину эмоций, которую испытывала. Злость, раздражение, обида, отчаяние, безысходность и много чего ещё не опознанного, не разобранного на отдельные составляющие, сплетаются в ту единую силу, которая подпитывает девушку, позволив не просто сдвинуть, а даже оттолкнуть его. А в следующую секунду раздаётся звонкий звук удара от того, что девичья ладонь уверенно хлестнула чужую щеку, заставляя лицо парня повернуться на бок. Оборачиваться же обратно тот не спешит. Он весь замер в той позе, в которой оказался. Создаётся даже ощущение, что происходящее поставили на паузу. Но… нет. Франческа видит, как ходят ходуном его желваки. Девушка решает воспользоваться этой передышкой. Она отступает в сторону, ведь остаётся единственный выход — обойти парня по кругу. Тогда она сможет сбежать. Разве не это главное? Франческа резко подаётся в сторону. И у неё почти получилось… Чужая рука хватает за локоть неожиданно, так, что наверняка останутся синяки. Одним рывком назад парень сводит на нет все её усилия. — Чертова сучка… куда пошла?! Удар по лицу. Он не шёл ни в какое сравнение с тем, который позволила себе девушка не так давно. Сила широкой ладони, что с оглушительным звоном впечатывается в щеку, оказалась настолько велика, что Франческа буквально врезается в стену, прижимая к лицу руку — место удара горит, как при ожоге. Глаза против воли слезятся. — А я ведь предлагал по-хорошему, — практически выплёвывает парень. — Даже позволил бы тебе выбрать, в какую дырку тебе присунуть, — он видит, как девушка морщится после услышанных слов. — Что не нравится, когда с тобой говорят, как со шлюхой? — усмехается жестко, высокомерно. — Ну, прости. Ты шлюха и есть с такой симпатичной мордашкой и телом. Или скажешь, что будь на моём месте кто-то другой, не раздвинула бы ноги? В следующую же секунду она снова чувствует запах уже ненавистного ей кислого сыра и алкоголя слишком близко. Руки парня одним рывком распахивают блузку — пуговицы срываются с петель, с дробным перестуком рассыпаясь по асфальту. Его чертовы пальцы с силой сжимают кожу, почти до боли, в то время как язык размашисто скользит по сгибу между шеей и плечом, оставляя влажный след. Впрочем, ощущает это Франческа недолго, так как язык очень быстро сменяется зубами, заставляя девушку вскрикнуть и с удвоенной силой замолотить кулаками парню в грудь. Все, что угодно, лишь бы не чувствовать больше его прикосновений, дыхания, запаха. Она зажмуривается до белых пятен перед глазами. Словно это могло помочь. Как уже говорилось ранее,Франческа никогда не была верующей. Но сейчас готова была молиться, лишь бы остаться в живых. И не важно, что бы при этом произошло. Казалось, она бы даже обрадовалась, если бы вдруг земля разверзлась, утягивая видео-прокат и этого мужчину в бездну. Все же не зря говорят, что если атеист вдруг попадёт в какую-нибудь безвыходную и смертельную ситуацию, то он прочитает все молитвы, которые знает, мантры, совершит обряд жертвоприношения самому Люциферу в надежде, что хоть что-то из этого далекого от всякой реалистичности набора сработает. И сейчас Франческа как нельзя четко понимала, что эти слова вполне себе правдивы. Внутри был лишь страх. Густой и концентрированный. Тот страх, когда хочется забиться в угол и сжаться, подобно испуганному зверьку. Все изменилось в один миг, когда девушка уже ни на что толком не надеялась… — Я бы на твоём месте не стал этого делать. Девушка резко распахивает глаза, жадно хватая ртом воздух. Сердце отчаянно трепыхается о чугунные ребра, но бьется оно словно бы не в груди, а где-то в ушах — этот звук оглушает. Пусть не видит его лица, но узнает голос: чуть хриплый, низкий, с затаенной угрозой — Билли Лумис. Как он вообще здесь оказался?.. На мгновение их взгляды всё же сталкиваются. Франческе не хотелось выглядеть в чужих глазах слабой, жалкой. Вот только прямо сейчас другого выхода не было, его попросту ей не оставили. Она хотела сказать что-то ему, правда, хотела. Но собственные связки скрутило удушающим спазмом — чужая рука с силой сдавила горло, лишая не только возможности говорить, но и живительного кислорода. Казалось, прошла целая вечность этого молчания. Франческа не могла ничего сказать, а Билли просто ждал чего-то. — Парень, иди куда шёл-а… — растягивая гласные, пробасил незнакомец, удерживающий её. — Если хочешь, будешь следующим в очереди. — Следующим, значит?.. — протянул Билли. — Слушай… свали отсюда, пока цел! Тебе нужны лишние проблемы? — тот словно бы не чувствовал угрозы. — Нас трое, а ты один… — Любопытно, — ответил ему Билли, а на его лице появилась усмешка… хищная, острая, почти режущая своими гранями. — Отлить вы тоже втроём ходите? Поодиночке совсем не справляетесь, да? Этого хватает, чтобы байкер потерял какой-либо интерес к Франческе и с обозлённым рыком, в который вплелось явно что-то неразборчиво нецензурное, понёсся прямо на Билли. От первого его удара Лумис легко и как-то по-кошачьи ловко уклоняется, тут же отвечая — удар приходится байкеру в скулу, от силы и резкости заставляя пошатнуться. Франческа кутается в порванную блузку без пуговиц, обнимает себя руками в безотчётной попытке прикрыться. Стоит зажмуриться. Не получается, как бы ни пыталась — взгляд безотрывно следует за долговязой, жилистой и неожиданно гибкой фигурой. По щекам текли беззвучные слёзы, но девушка их будто бы не замечала, как не замечала и того, что кончики пальцев, сжимавшие края блузки, соединяя их, онемели. Наверное, в каком-нибудь комиксе про супергероев, о которых Франческа лишь слышала, но не читала, герой легко раскидывает негодяев, даже если их с полсотни. Вот только они не в комиксе и не в фильме. Билли справляется с троицей, но меньше всего на тот момент он походил на супергероя: белая футболка немного в грязи и асфальтной пыли, нос кровоточит, губа разбита, кожа вокруг левого глаза покраснела, намекая на наливающийся синяк, правая бровь рассечена, оттуда течёт кровь, заливает один глаз, заставляя щуриться, костяшки пальцев сбиты. Супергерои в своих блестящих плащах, что развиваются за спиной в идеальной одинаковой интервальности. Они выходят из драк без единой царапины. Но точно не так. Билли Лумис точно не супергерой и не рыцарь в сияющих доспехах, однако он всё равно набрасывает Франческе на плечи клетчатую синюю рубашку с коротким рукавом, которую носил до этого момента на манер пиджака — от неё пахнет потом, пылью, немного кровью, но сейчас это не имело ровным счётом никакого значения. — Спасибо. Коротко. Тихо. На грани слышимости.
