Будто сон наяву

***

~Молли~

      Было не по сезону холодно.       Мрачно. Соответствующее слово, и теперь, когда она подумала об этом, слово показалось ей настолько подходящим, что оно запрыгало у нее в голове, как резиновый мячик, окрашивая все ее мысли, наполняя галогенные лампы в комнате странным зеленым сиянием.       В гостиничных номерах было ужасное освещение. Как правило, она находила их безжизненными и скучными. Эта конкретная комната была менее удобной, чем та, к которой она привыкла до этого. ФБР не так свободно распоряжалось своими деньгами, как Уилл. Они не часто путешествовали, но когда это случалось, он всегда бронировал какое-нибудь хорошее место. Что-нибудь с приличным постельным бельем и без пятен на ковре. Это место было немногим лучше придорожного мотеля. Она повернулась к окну, тупо моргая на затянутое тучами небо. Оно было серым. В углах оконного стекла виднелся легкий иней. Мрачно, вот как это было. Это было правильное слово.       В другом конце комнаты раздался тихий кашель.       — Молли, вы поняли, что я вам сказал?       Она прикоснулась к стеклу. Там скопилось несколько дождевых капель, и она на мгновение подумала, что именно так это и происходит в кино. Дождь… серое небо… внезапный шторм, гонимый ветрами перемен.       — Молли.       — Я понимаю, агент Кроуфорд. — Молли отвернулась от окна, плотнее запахивая халат. В воздухе повеяло холодом. — Вы говорите мне, что мой муж… — Она заколебалась и решила произнести его имя, просто чтобы вызвать дрожь в теле мужчины, которая, как она знала, последует. — Вы говорите мне, что Уилл мертв.       Она не была разочарована. Челюсть мужчины дернулась, почти незаметно. Он стоял рядом с дверью в ее гостиничном номере, нависая над своим путем к отступлению, в одной руке шляпа, другая — в кармане. Молли пристально смотрела на него, пытаясь прочесть его эмоции по языку тела. Она не могла. У нее не было такого дара. У Уилла был. Уилл бросил бы на него один взгляд, прочитал бы его позу и выражение лица, прошептал бы ей на ушко все его секреты. Она была поражена способностями Уилла, никогда не понимала, почему он говорил, что это самое ужасное проклятие на свете. Способность постигать глубины человеческого сердца казалась Молли поистине великим даром. Она жаждала этого сейчас. Уилл сказал, что она более проницательна, чем большинство, и, возможно, именно поэтому они так хорошо ладили, но это было не одно и то же. Когда она смотрела на лицо Джека Кроуфорда, она могла прочитать горе на поверхности, но мало что еще. Там что-то было. Было что-то, чего он ей не говорил. Ей чертовски хотелось знать, что это было.       Он собрался с духом.       — Я бы хотел, чтобы вы были готовы к худшему, — ответил Джек категорично.       — Вы не нашли тело. — Ее челюсть двигалась, глаза остекленели.       — Нет.       — И… другое тело тоже не нашли.       — Да, мы не нашли ни того, ни другого. Береговая охрана прочесывает акваторию, но… — поморщился Джек.       — Вы даже и не думаете, что найдете их, — перебила Молли, опускаясь на край кровати и глядя на стену напротив. — Вы пришли сказать мне, что я буду хоронить пустой гроб.       Джек выдохнул. Его рука была на двери.       Она поняла, что он хотел уйти. Он винил себя. Это была его вина. Он вернул Уилла обратно. Он использовал его и бросил. Джек Кроуфорд всегда знал, что была возможность такого исхода, и все равно втянул Уилла в это дело. Теперь он просто хотел дистанцироваться от этого, от скорбящей вдовы.       Молли не двигалась.       — Я… я буду держать вас в курсе расследования, — прогудел Джек и распахнул дверь. Порыв холодного воздуха ворвался в комнату, и Молли вздрогнула.       — Агент Кроуфорд, — наконец она посмотрела на него, глаза наполнились слезами, губы сжались, — мне нужно знать, есть ли шанс, каким бы маленьким он ни был, что мой муж жив.       — Это очень маловероятно, — поколебался Кроуфорд.       — Но всегда есть шанс.       Он вздохнул. Позади него начинался проливной дождь. Абсолютный мрак.       — Там было много крови, Молли. Не вся она принадлежала Долархайду. — Он пожал плечами. — Уилл получил несколько травм. Он потерял чертовски много крови.       — А Лектер? — раздула ноздри Молли.       Это имя заставило мускул на челюсти Джека дернуться. Забавно, сила имени. Имя Уилла вызывало печаль и сожаление. Имя Ганнибала Лектера сотворило что-то другое.       — Было много крови.       — Вы знаете, что произошло?       Он медленно выдохнул.       — Лектера подстрелили. Траектория и брызги крови указывают на центр тела. Скорее всего, в живот. Но большая часть крови, которую мы обработали, принадлежала Дракону. Мы знаем, что Уилл получил травмы, но… сцена трудна для обработки. Дождь не помогает.       Он говорил ей далеко не всё.       Молли была терпеливой женщиной. Она должна была быть такой, чтобы иметь дело с сердитым мальчиком-подростком, капризным мужем, страдающим от посттравматического стресса, и стаей непослушных собак. Однако у нее не было терпения выслушать Джека Кроуфорда и официальную версию событий. Она встала, широкими шагами пересекла комнату, чтобы встретиться с ним лицом к лицу, и ее глаза ярко вспыхнули, внезапно став сосредоточенными и целеустремленными.       — Я хочу знать правду, агент Кроуфорд. Не успокаивайте меня. Не облекайте это в красивые слова. Я прожила два года с человеком, который хранил секреты, и мне до смерти надоели секреты, вы меня понимаете? Скажите мне правду. Меня не волнует, что она уродлива. Мне все равно, если будет больно. Ответьте мне сейчас же! Есть ли хоть один чертов шанс, что мой муж жив?       Джек нахмурил брови. Что-то в его глазах изменилось, и он улыбнулся, натянуто, жалко.       — Это зависит только от одной вещи. — Его губы скривились. — Если Ганнибал Лектер выжил, то выжил и Уилл.       Ей показалось, что на спину вылили ведро ледяной воды.       — Почему? — прошептала она.       Темные глаза поднялись, чтобы встретиться с ней взглядом.       — Потому что Ганнибал не позволил бы Уиллу умереть, — хрипло ответил Джек, — от чьей-либо другой руки, кроме его собственной.       Они больше ничего не сказали друг другу. Джек выскользнул в дверь, и Молли ее заперла.

***

      Через три дня Молли собрала их вещи посреди ночи, стараясь не разбудить мальчика, спящего на соседней кровати.       Несмотря на все усилия ФБР и береговой охраны, не удалось обнаружить ни единого следа Уилла Грэма или Ганнибала Лектера, и Джек расставил агентов у их гостиничного номера, как дьявольских часовых. Уолли не произнес больше нескольких слов с момента исчезновения Уилла: для него это было все равно, что снова потерять отца. Он винил ее… она знала, что он винил ее. Она выбрала двух мужчин в своей жизни, и оба они погибли. Каким-то образом это было просто ее виной. Плохая карма или что-то в этом роде, верно? Она предприняла несколько отважных попыток пробиться сквозь стену молчания, но Уолли вместо этого уставился на свой телефон, игнорируя ее.       Так что Молли тоже провела три дня, просматривая телефон. Больше делать было нечего, и как бы она ни старалась, она не могла избавиться от образа сурового выражения на лице Джека.       Ганнибал не позволил бы Уиллу умереть от чьей-либо другой руки, кроме его собственной.       Это была такая странная фраза, произнесенная таким странным образом. Что-то более глубокое было скрыто за этими словами, на что он не хотел смотреть и не хотел, чтобы смотрела и она. Молли знала, что у Уилла были секреты: в подвале были коробки, которые он не хотел, чтобы она открывала, и были долгие часы, в течение которых он не хотел, чтобы его беспокоили. Бывали дни, когда он выглядел меланхоличным, в его глазах читалась далекая тоска, до которой она не могла дотянуться, не знала, как дотронуться. Уилл немного рассказал ей о своей прошлой жизни, мягко попросил ее не давить, и она согласилась. У каждого есть прошлое, рассуждала она. Не имело значения, кем он был. Что имело значение, так это то, кем он был сейчас.       Ей и в голову не приходило, что прошлое Уилла будет искать его… или что он сам отправится за ним в погоню. Как будто мужчина, за которого она вышла замуж, был тенью, мутной фигурой, которая исчезла в клубах туманного дыма в тот момент, когда ее разум потянулся к нему. Их совместная жизнь не была ложью, но Молли начинала задаваться вопросом, сколько в ней было правды.       Пришло время узнать настоящего Уилла Грэма.       В течение трех дней она сидела, свернувшись калачиком, на бугристой гостиничной кровати, читая статьи, интервью и рассказы из первых рук о странных и запутанных отношениях между серийным убийцей и человеком, которого она любила каждый день с того момента, как он впервые вошел в ее жизнь. Большая часть материалов была устаревшей — безумный результат судебного разбирательства, которое потрясло нацию. Переизбыток информации и догадок, но когда она немного отматывает назад во времени, всплывает только один источник, снова, и снова, и снова.       Фредди Лаундс, при всех ее недостатках, была талантливой ищейкой.       Молли сидела, застыв, на своей кровати посреди ночи, слушая сопение своего сына и уставившись на голубое свечение экрана своего телефона.       У нее было некоторое представление о том, что произошло между ними. Она была не права. Уилл не был правдив, ни капельки. Недомолвка все равно оставалась ложью, и Уилл Грэм, похоже, был самым большим лжецом, которого она когда-либо знала.       Самое худшее из всего этого было запечатлено на фотографиях Фредди. Молли провела с этим человеком целых два года. Она смотрела на снимок, который Фредди Лаундс тайно сделала на месте преступления, она увеличила изображение лица своего мужа, когда он смотрел на Ганнибала Лектера, очевидно, погруженный в беседу.       Он даже не был похож на самого себя. Уилл на фотографии был неопрятным и растрепанным, волосы торчали в разные стороны, давно не бритая борода… но его глаза были яростными, горящими эмоцией, которую она не могла определить, потому что никогда раньше не видела в нем этого. Он смотрел горячо, почти страстно.       Ее взгляд переместился на мужчину рядом с ним. Конечно, она видела фотографии. Даже на фотографиях с места преступления, или в комбинезоне, который он носил в суде, или на нелестных, поспешных фотографиях, сделанных журналистами таблоидов, Лектер был поразительной фигурой. Однако, когда она увидела его таким, у нее перехватило дыхание. Он был статен, напитан классической красотой старого света, и он смотрел на ее мужа так, как будто Уилл был самым очаровательным существом во вселенной.       Уилл не сказал ей вообще ничего.       Это было болезненное открытие, особенно после безвременной кончины Уилла. Не осталось почти никаких сомнений в том, что теперь они мертвы. Джек Кроуфорд сам пришел сказать ей об этом. Воссоздание сцены оставляло мало места для воображения. Несмотря на упорное утверждение мужчины о том, что Уилл был павшим героем, Молли не была дурой. Причастность Уилла к смерти Дракона была красиво замалчиваема, но Молли могла читать между строк. Он убил этого человека. Он убил человека, который пришел за ней и ее сыном, и она не знала, как к этому относиться. Ее материнский инстинкт был рад, очень рад, что монстр, пытавшийся убить ее сына, был мертв и умер от руки ее мужа. Однако, какое бы она ни испытывала облегчение, тихий голос, похороненный глубоко внутри, нашептывал коварные, ядовитые, порочные слова в ее сердце.       Он сделал это не для тебя. Он сделал это не для Уолли. Он сделал это, потому что хотел, потому что Ганнибал Лектер мечтал об этом, и потому что это было в его натуре поступить так.       На третий день Фредди опубликовала свою новейшую статью: Мужья-Убийцы: История Любви, Написанная Кровью.       Слова были напечатаны на первой странице ее веб-сайта, и Молли смотрела на них целых десять минут, прежде чем швырнула свой телефон через всю комнату и начала собирать вещи.       Всего этого было слишком много. Три дня одержимости и открытий, и она начала подозревать, что вообще никогда не знала своего мужа. Она никогда не сможет выкинуть из головы образ Рэндалла Тьера, установленного как экспонат в музее. Она никогда не сможет избавиться от десятков фотографий Уилла и Ганнибала, которые она нашла в Интернете, Уилла и Ганнибала, Уилла и Ганнибала. Стоят слишком близко. Ведут интимные беседы. Удерживают зрительный контакт. Касаются плеч. Посылают тайные улыбки.       Она собрала их вещи посреди ночи, и они уехали из отеля еще до восхода солнца.

***

      Они зашли в Макдоналдс позавтракать, и она написала Джеку Кроуфорду, что они едут домой. Его ответ был коротким, он просил ее связаться с ним, когда они приедут.       Когда она остановилась, чтобы расплатиться, Уолли внезапно заговорил:       — Я хочу поехать к бабушке и дедушке.       Молли уронила картофельные оладьи на землю за окном машины и громко выругалась. Она повернулась, чтобы посмотреть на него, но он смотрел в окно на серебряные полосы дождя.       — Сейчас? — тихо спросила она. Уолли никогда так и не сблизился с Уиллом, не так, как она надеялась, но в последнее время они стали лучше ладить. Уилл брал его с собой на рыбалку. По вечерам Уолли бросал с ним мяч. Они оба любили собак.       — Ага. Не хочу пока возвращаться домой.       Ох. Молли сидела в тишине, вдыхая аромат жирных сэндвичей с яйцом и несвежего кофе. Они собирались домой. Домой, к собакам и картинным рамкам с улыбающимися лицами, к одежде Уилла в комоде и его любимым хлопьям в шкафчике. Домой, где на них напал Дракон и куда Джек Кроуфорд пришел, чтобы найти Уилла, принеся с собой судьбу и разрушение. Она искоса взглянула на своего сына. У него все еще был синяк на щеке от их оголтелого бегства.       — Хорошо, — прошептала она, — я отвезу тебя к бабушке.

***

      Она отвезла Уолли к своим родителям. Мальчик был слишком рад, хлопнул дверцей машины и поспешил в дом, даже не попрощавшись. Она посмотрела ему вслед и помахала своей матери, стоявшей в дверях. На обветренном лице женщины было выражение, которое Молли слишком хорошо знала. Мать была обеспокоена.       Ну, у нее имелось полно причин для беспокойства. Молли много лет не была близка со своими родителями, но она знала, что ее мать скучала по ней. Она знала, что ее мать беспокоится за нее. Она знала, что мама с самого начала не одобряла Уилла. Оглядываясь назад, возможно, ей следовало прислушаться к опасениям женщины, но любовь была забавной штукой. Запрет матери был как раз тем, что нужно было, чтобы раздуть пламя ее страсти к тихому, странному мужчине. Молли вздохнула. Ей действительно следовало выйти из машины, заверить свою мать, что все в порядке, что скоро все уляжется, и у нее с Уолли все будет хорошо. Она этого не сделала. Вместо этого она целых двадцать минут ехала по проселочным дорогам, прежде чем разразилась громкими рыданиями.       Уилла больше не было.       Она остановила машину, припарковав ее под дождем, и горько заплакала, колотя кулаками по рулю, ее тело неудержимо тряслось. Уилла больше не было, и Джек в этом не виноват. Это была не вина Ганнибала Лектера. Это была не вина Дракона. Это была ее вина.       Она подбила его пойти. Он не хотел этого… Любой, у кого были глаза, мог видеть, что он не хотел уходить. Он предупреждал ее, но она ему не поверила. Он сказал ей, что станет другим, когда все закончится, и что она сказала в своем невежестве, в своем высокомерии? Она сказала ему, что он может быть другим, но они с Уолтером будут прежними. Она думала, что этого будет достаточно. Они бы вернули его из тьмы. Они сделали это однажды, они могли бы сделать это снова.       Слишком поздно Молли поняла. Она не вызволила его из тьмы. Уилл никогда не покидал ее. Он послал к ней свой призрак, свою тень. Она только сейчас осознала, что была часть его, которую она никогда не видела, но которая никогда не ускользала от долгой, цепкой хватки Ганнибала Лектера.       Она почти чувствовала, как эти ужасные когти смыкаются на ней, даже сейчас.       Она потерла тыльной стороной ладони мокрые глаза и шмыгнула носом, сделав несколько глубоких вдохов. Дракон был мертв. Ганнибал Лектер был мертв. Уилл тоже был мертв, но это был не первый раз, когда ей приходилось горевать по потерянному возлюбленному. Если и было что-то, что Молли знала и знала хорошо, так это как горевать. Она переживет эту потерю. У нее все еще был Уолтер, ради которого стоило жить, и не важно, сколько лжи сказал ей Уилл, неважно, сколько недосказанности было, он все еще был добр к ней. Он был добр к Уолли. И теперь, когда он по-настоящему ушел, Молли не могла не хотеть узнать больше. Она хотела понять обстоятельства, которые отняли у нее мужа. В первый раз ее муж просто и глупо попал в автомобильную аварию. В этом не было никакого смысла. Не было никакой цели. Не было ничего, кроме печали и бессмысленности. На этот раз все было по-другому.       Она подумала о картонной коробке в подвале, той, которую Уилл держал подальше от пола на случай наводнения, той, за которой он иногда спускался вниз. Она подумала о его красивом лице, измученном и изборожденном морщинами, с выражением какой-то пустой покорности и беспомощной боли, когда он возвращался наверх. Картонная коробка никогда не была темой для обсуждения. Она знала это, и Уолли знал это.       Но теперь всё иначе.       Шмыгнув, Молли рывком вывела машину обратно на дорогу, ее челюсти были твердо сжаты. Ее муж был мертв. Она заслуживала знать почему.

***

      В доме было тихо и темно. Молли стояла в дверном проеме, слегка покачиваясь, волосы растрепались и прилипли к ее влажным щекам. Она не возвращалась с момента нападения, и когда она переступила порог дома, который делила с Уиллом, ее сердце глухо забилось в тишине. Она нащупала включатель, и лампочки зажглись, осветив теплые стены.       Боль была внезапной и острой. Ее взгляд сразу же упал на стол Уилла для мушек и пару грязных ботинок, которые лежали на чистом полу в кухне. Она сто раз говорила ему не пачкать кухонный пол! Она поперхнулась и направилась к ботинкам, подхватывая их и прижимая к груди. Глупый Уилл. Глупый, милый мужчина. Она ругала его за то, что он приносил грязь на ботинках, а он одаривал ее одной из своих мальчишеских кривоватых улыбок. Ему могло сойти с рук все что угодно, с этим глупым мальчишеским лицом.       Даже убийство.       Эта мысль заставила ее ахнуть и уронить ботинки. Долгое мгновение Молли стояла одна в доме, прислушиваясь к скрипу сосен снаружи, к стуку дождя и вою ветра.       Коробка в подвале прошептала ее имя.       Пока она проигнорировала это. Молли заставила себя подняться наверх, в их спальню, заставила себя раздеться и принять душ. Она не выдержала, почувствовав запах его шампуня в своих руках. Уилл всегда был немного разборчив в уходовых средствах. Однажды он сказал ей, что раньше никогда не был так переборчив, но кое-кто слишком часто критиковал его лосьон после бритья, и после этого он стал более внимательно к этому относиться. Она была благодарна тому, кто бы это ни был. От Уилла всегда так приятно пахло.       Она надела одну из старых футболок Уилла и спортивные шорты и развела огонь. В доме было немного еды, поэтому она обошлась макаронами с сыром и бутылкой вина, которую они приберегли для своей годовщины. Ушло полбутылки и целый пакет черствого «Орео», но наконец Молли обнаружила, что, спотыкаясь, спускается по лестнице в подвал, держась дрожащей рукой за перила.       Коробка сидела на полках Уилла в самом дальнем углу. Полки были сделаны вручную, крепкими и прямыми. Как Уилл. Он переделал весь подвал сам, когда купили дом: на несколько недель он буквально переехал сюда. Теперь это было прекрасное пространство, хранившее снаряжения для рыбалки и кемпинга, коробки старой посуды и вещи Молли. И одну тщательно завернутую неприметную коробку с буквой «Г».       Она несколько минут тупо смотрела на нее, держа бутылку вина в одной руке, а фонарик в другой. Уилл спрятал коробку за несколькими другими, как будто это была самая незначительная вещь в мире, сделала мысленную пометку Молли, покачиваясь на стремянке. Это оказалась единственная коробка на этих полках, которая не была покрыта тонким слоем пыли.       Коробка была на удивление легкой. Но громоздкой, и Молли споткнулась, когда тащила ее наверх, ругаясь себе под нос.       Она бросила ее на ковер перед камином и плюхнулась рядом с ней, потягивая вино прямо из горлышка бутылки. Коробка была одной из немногих вещей, которые Уилл привез с собой из Вулф Трэп, когда продавал там дом, и она не раз спрашивала, что в ней. Он всегда грустно улыбался и говорил, что в ней нет ничего важного. Но он говорил это так, что она знала, что это действительно очень важно. Возможно, однажды он покажет ей, думала она. Возможно, однажды он научится доверять ей, потому что она никогда не причинит ему вреда. Не Молли. Не Молли Фостер-Грэм. Она никогда не причинила бы Уиллу боль. Она любила Уилла. Она любила этого глупого, печального мужчину-тень в грязных ботинках.       Быстрым движением Молли схватила свободный край малярной ленты и оторвала ее от картонных боков.       Ее пальцы впились внутрь.       — Что ж, детка, — пробормотала Молли и откинула крышку коробки. — Давай посмотрим, кем ты на самом деле был.       Запах ударил ее, как молот по наковальне.       Гвоздика и кардамон. Сандаловое дерево и жасмин. Чай. Кожа. Что-то мускусное и теплое.       Она глубоко вдохнула, ее щеки вспыхнули от чувственной мужественности аромата. Молли наклонилась, руки скользнули в тень, чтобы достать первый предмет, самый первый предмет, аккуратно сложенный и неплотно завернутый в наволочку, чтобы сохранить запах. Она вытащила его, поднеся к слабому свету камина. Это был багровый свитер, его волокна были поношены и невероятно мягки. Она поднесла его к лицу, вдыхая, и ее ресницы затрепетали, когда она подумала, сколько раз ее муж делал то же самое.       Молли представила это: Уилл пробирался ночью в подвал, вытаскивал свитер из его почетного места и подносил к носу, ко рту, вдыхая его запах в легкие. Ей не нужно было задаваться вопросом, кому принадлежал этот предмет одежды. Это была дорогая вещь, дизайнерский лейбл… то, что Уилл никогда бы не купил сам.       Под свитером были стопки вырезок и газетных статей, небрежно сложенных в фотоальбом. Она просмотрела их, обнаружив, что многие из них были из статей, которые она уже прочитала. Те немногие, которые она не прочла, были сосредоточены на убийствах Ганнибала. И заметки Уилла, сделанные от руки на полях статей, вызывали беспокойство. «Негативное пространство». Она перевернула страницу. «Художественная форма». Она перевернула страницу. «Продуманная композиция». Пальцы Молли скользнули по обнаженному телу распростертой девушки, висящей на оленьих рогах на стене. В заметках Уилла к этой фотографии говорилось: «Это сделал я?»       Она закрыла альбом с хлопком.       В коробке были карточки с рецептами, всего несколько, и, перелистывая их, она не могла не уставиться на изящные линии слов на каждой карточке. Она провела кончиками пальцев по пропорциям ингредиентов, по названиям каждого блюда и подумала, пробовал ли их Уилл.       В другом альбоме Молли, затаив дыхание, изучала страницу за страницей. Наброски углем… в основном Уилл. Там был смеющийся Уилл. Плачущий Уилл. Уилл спящий. Уилл, нежно улыбающийся. Уилл и маленький терьер. Уилл, выглядящий задумчивым. Уилл, развалившийся на кушетке, обнаженный.       Ее сердце заколотилось.       На мгновение Молли уставилась на рисунок углем, на бархатистые тени, на детализированные линии стройного, мускулистого тела ее мужа.       Он был похож на ангела, лежащего там, свет ласкал его кожу и волосы. Она коснулась уголка бумаги, ее палец размазал уголь.       Уилл не сказал ей вообще ничего.       В углу стояла дата. Она посмотрела на нее, и ее грудь сжалась.       Шесть месяцев назад.       В ее мозгу что-то щелкнуло. Шесть месяцев назад. Шесть месяцев назад монстр все еще сидел в тюрьме. Это означало…       Молли ахнула и отодвинулась от коробки, ее грудь тяжело вздымалась. Ганнибал Лектер общался с Уиллом. Ганнибал Лектер никогда не переставал общаться с Уиллом. И Уилл скрыл это от нее.       Она уставилась на стопки рисунков, которые Уилл так бережно разместил в этом святилище, замаскированном под коробку ненужного барахла.       Дрожащими руками Молли потянулась за последним предметом — обувной коробкой. Она была тяжелой. Она не хотела ее открывать.       Крышка откинулась, шелест бумаги, царапающей ее, наполнил комнату, скользя на пол. В тусклом свете камина Молли откинулась на спинку дивана, ее глаза наполнились непролитыми слезами.       — Нет, малыш, — прошептала она. — О, Уилл, нет.       Коробка была до отказа набита письмами.

***

      Потребовался еще один полный бокал вина, чтобы заставить ее посмотреть на письма. Коробка из-под обуви была так полна, что она едва смогла их вытащить, но когда она это сделала, Молли была поражена, обнаружив, что ни одно из них не было от Ганнибала Лектера. Каждое письмо было аккуратно запечатано в простой белый конверт с именем Ганнибала на лицевой стороне, адресовано в Балтиморскую государственную больницу для душевнобольных преступников, проштамповано, затем помещено в хронологическом порядке в коробку из-под обуви.       Это был почерк Уилла. Уилл писал Ганнибалу. Судя по всему, он не отправил ни одного письма, но это не меняло того факта, что он их писал.       Вероятно, это был терапевтический способ справиться, рассудила Молли. Жертвы травм часто писали своим мучителям, не имея намерения отправлять письма. Это был катарсический опыт, способ облегчить травму. Она повторила это про себя несколько раз, тяжело дыша и уставившись на первый конверт.       Он был датирован почти тремя годами назад, всего за несколько дней до того, как они встретились. Она глубоко вздохнула, отправила в рот печенье и начала читать.

~

      «Ганнибал,       Да, я получил твое письмо. Алана прислала его мне. Я сжег его. Я имел в виду то, что сказал тебе, когда мы виделись в последний раз. Я имел в виду каждое слово. Я знаю, что ты думаешь, что сдаться Джеку было чертовски блестящей игрой силы. Теперь я знаю, где ты находишься. Теперь мне не нужно преследовать тебя, потому что ты перестал убегать. Теперь мне приходится жить с самим собой, зная, что ты заперт, недосягаем, я больше не смогу гнаться за тобой, как потерявшийся щенок.       Да, что ж, посмеемся теперь над тобой, Ганнибал. Я не хочу думать о тебе, и я не собираюсь думать о тебе. Я собираюсь подумать о себе для разнообразия. Я знаю, где ты, но ты не знаешь, где я. Я покидаю это место. Я покидаю этот город, эту работу, этих людей. Я не собираюсь тебя навещать. Я не собираюсь тебя умолять. Ты думаешь, что я слаб, но я не слаб, Ганнибал. Я уже однажды преследовал тебя. Я переплыл океан ради тебя. Я простил тебя, а ты пытался съесть мой гребаный мозг. Так что да. Сиди, гния там. Ты сдался полиции, теперь разбирайся с последствиями. Потому что я ухожу. И я даже не собираюсь отправлять это письмо, чтобы сказать тебе всё это.       Не пиши мне больше. Я не буду отвечать. Это единственное письмо, которое я когда-либо напишу тебе. Это мое прощание. Я собираюсь запечатать его и хранить вместе с твоим остальным барахлом, и в ту минуту, когда я найду место, где можно обосноваться, я собираюсь сжечь все это, и я не пожалею. Так что прощай, Ганнибал. Я надеюсь, ты беспокоишься обо мне, тоскуешь по мне и мучаешься из-за меня, и так до конца своих дней. Я не собираюсь думать о тебе. Ни разу. Никогда больше.       Уилл»

~

      Молли уставилась на коробку, на десятки, десятки и десятки писем, сложенных вместе внутри. Она посмотрела на последние строки прочитанного письма, и сдавленное, сердитое рыдание подступило к ее горлу.       Уилл не лгал ей. Он лгал самому себе.       Она схватила следующее и бесцеремонно разорвала конверт, ее зубы стучали.

~

      «Ганнибал,       Сегодня я нашел собаку. Я не знаю, почему я рассказываю тебе, но, наверное, я хотел рассказать кому-нибудь, и когда я подумал об этом, я понял, что не было ни одной проклятой живой души, которой я мог бы рассказать, кроме тебя. На самом деле я и тебе-то это не рассказываю. Я никогда не собираюсь отправлять это, поэтому на самом деле я никому не говорю, но я чувствую будто рассказал, и я не знаю почему, но это помогает.       Я думаю, это помесь мопса. У меня никогда раньше не было мопсов. Он уродлив, как грех, и у него не хватает пальцев на задней лапе. Почти уверен, что его сбила машина. Я собирался отнести его ветеринару дальше по улице, но, боюсь, они попытаются его усыпить. Он заслуживает шанса на жизнь, тебе не кажется? Я собираюсь подержать его у себя некоторое время. Я могу позаботиться о нем так же хорошо, как и любой другой.       Блять, я скучаю по моим собакам.       Я скучаю по терапии с тобой. Я скучаю по тому времени, когда не знал, кем ты являешься. Я скучаю по знанию и безразличию. Я скучаю по твоему голосу. Я скучаю по мыслям о тебе.       Я все еще думаю о тебе, но, черт возьми, я пытаюсь остановиться. Я так сильно тебя ненавижу. Я ТАК СИЛЬНО тебя ненавижу.       Уилл»

~

      Молли встала, бросая письма обратно в коробку. Ее ноги подкашивались, когда она оттолкнула ее в сторону, в ближайший угол. Сегодня вечером она больше не могла этого выносить. Она не спала четыре дня, а ее муж был мертв. Она была пьяна, и ее сын был зол, и Молли… Молли «повезло» больше всех во вселенной.       Она проверила свой телефон и отправила Джеку короткое смс, сообщив ему, что с ней все в порядке, что она дома в целости и сохранности, и ей не нужен агент, чтобы присматривать за ней, большое спасибо. Молли бросила телефон на диван и снова поднялась по лестнице, икнув и стараясь не думать о наброске обнаженного Уилла на кушетке.       Ганнибал Лектер рисовал это из тюрьмы. Он нарисовал это, отправил Уиллу, и ее муж сохранил набросок в целости и сохранности, любовно спрятав вместе с другими своими секретами.       Нет, Уилл рассказал ей не все.

***

      Забавно. Он оказывался на своей половине кровати каждую ночь, независимо от того, как они засыпали. Если он засыпал на спине, положив ее голову себе на грудь, в конце концов он что-то бормотал и переворачивался. Если он обнимал ее, положив тяжелую руку ей на талию, в какой-то момент он переворачивался, чтобы лечь к ней спиной, сжимая подушки в объятиях. Он спал прерывисто, бормоча и поскуливая во сне, и она часто лежала без сна, глядя ему в затылок и гадая, куда он ходит во сне.       Теперь она начинала понимать куда.       Молли вздохнула и встала в темноте своей спальни. Она подошла к шкафу и порылась в висящей на стороне Уилла одежде. Она выбрала рубашку и принесла ее с собой в постель.       Свернувшись калачиком, зарывшись лицом в ткань, Молли искала намек на запах своего мужа в мягких фланелевых волокнах. Был только запах стирального порошка и естественный аромат их дома. По воле судьбы Дракон напал в день стирки. Во фланелевой рубашке не осталось ничего от кожи Уилла, его волос, его пота. Но внизу в подвале, любовно завернутый в шелковую наволочку, аромат Ганнибала Лектера сохранился навсегда.       Она плакала, пока не уснула.

***

      Молли проснулась в промерзшем доме.       Она поплелась вниз, ее голова раскалывалась от дождя, слез и вина. Вкус во рту был похож на вату, смоченную в уксусе, и она набрала в него воды из кухонной раковины, выплюнула ее обратно и уставилась на свое отражение в окне.       Она выглядела смертельно уставшей. Она была рада, что Уолли был с ее родителями, и не должен был видеть, как она превратилась в жалкую рыдающую женщину. На этот раз было по-другому. В последний раз, когда она горевала о муже, казалось, что ее разорвало на части. Сейчас она просто злилась.       Ее взгляд медленно скользнул к коробке, безобидно стоявшей там, где она оставила ее в гостиной. Молли, пошатываясь, подошла к ней, обвиняюще глядя на нее сверху вниз. Коробка из-под обуви лежала на полу рядом с ней, и она толкнула ее ногой.       — Ублюдок, — прошептала Молли. Ее волосы упали ей на лицо, и она откинула их в сторону, выпятив челюсть. — Лживый ублюдок.       У нее зазвонил телефон. Молли подпрыгнула, вздыхая и дергаясь, посмотрела на источник раздражающего шума. Она взяла телефон, проверила идентификатор абонента, тяжело вздохнула. Джек Кроуфорд. Он не собирался оставлять ее одну. Не собирался позволять ей горевать. Ей нужно было время, время, чтобы переварить случившееся, и время, чтобы смириться с тем фактом, что последние три года ее жизни начинали казаться похожими на сон наяву. Приятный. Расплывчатый. Неуловимый. И она начала от него просыпаться.       Телефон зазвонил снова. Молли прикусила губу и схватила мобильник, печатая разъяренный текст.       [Оставьте меня в покое. Если вы не нашли тело — оставьте меня в покое!]       Ответ пришел незамедлительно.       [Я бы чувствовал себя гораздо лучше, если бы вы были под защитой.]       Она усмехнулась.       [Уилл мертв. А если нет, то он никогда не причинит мне вреда.]       Ей пришлось ждать всего пару секунд, прежде чем ответ пришел.       [Лектер причинит.]       Ее желудок затрепетал от страха.       [Вы сказали мне, что если Ганнибал Лектер жив, то жив и Уилл. А Уилл никому не позволит сделать мне больно.]       На этот раз ответ пришел не так быстро.       Молли уставилась на экран, сердце бешено колотилось. Когда ответа Джека не последовало, она сжала челюсти и набрала другое сообщение.       [Я уеду из города на пару дней. У меня там нет обслуживания, так что не звоните мне. Не пишите мне. Я буду проверять электронную почту. Если найдете что-то, пишите мне туда.]       Она даже не осознавала, что принимает решение, но в тот момент, когда слова слетели с ее пальцев, Молли поняла, что это было правильное решение. Она не могла быть здесь. На кухне на ручке духовки висели клетчатые кухонные полотенца Уилла, привезенные из Вулф Трэп.       Уилл всегда мыл посуду.       На обеденном столе в стеклянной вазе красовалось полдюжины увядших подсолнухов и засушенных гвоздик — извинение Уилла за то, что ему пришлось уехать от нее и Уолли так быстро.       Уилл всегда покупал ей цветы.       В ванной на раковине все еще лежал его бритвенный набор.       В холле его куртка была покрыта собачьей шерстью и уличной пылью.       На крыльце его рыболовные снасти ржавели под дождем.       В спальне с комода на нее смотрела его фотография.       А в гостиной стояла коробка с красным свитером, в который Уилл часами утыкался лицом, вдыхал и плакал.       Она должна убраться отсюда.       Молли поднялась наверх, бросая одежду в маленький чемодан так быстро, как только могли ее дрожащие руки. Она захлопнула его и с грохотом сбежала вниз, схватив ключи от пикапа с крючка у задней двери.       Она остановилась в дверях. В доме было тихо, смертельно холодно, совершенно неподвижно. Обручальное кольцо Молли звякнуло о дверную ручку.       Она бросила чемодан и прошла в гостиную, пригнувшись, схватила свитер и коробку из-под обуви, полную писем.       Она хотела прочитать их. Она хотела прочитать их… а потом сжечь все это.

***

      Ответ Джека Кроуфорда пришел, когда она проезжала по лесистым холмам Голубого хребта.       [Это хорошая мысль. СМИ сходят с ума сейчас. Напишите мне свой адрес.]       Молли горько улыбнулась и бросила телефон в сумку. Будь она проклята, если позволит Джеку Кроуфорду прислать агента, который будет сидеть возле ее домика и следить за каждым ее движением.       Она открыла окно, делая глубокий вдох; холодный горный воздух наполнил ее легкие и прочистил голову.       Дом был отдаленным, тихим; маленькое местечко, расположенное в изолированной долине у ручья. Они провели там свой медовый месяц, двигаясь вокруг друг друга в уютной тишине. Они были счастливы. Довольны. Она не могла себе это выдумать.       Она все еще могла видеть Уилла, сидящего ранним утром на крыльце, потягивающего свой кофе и наблюдающего за восходом солнца в одиночестве. Она могла видеть, как он разводит костер на открытом воздухе ночью, глядя на пламя с тем же самым задумчивым выражением на своем красивом лице. Она вспомнила, как думала о том, как легко с ним было: нетребовательный и тихий.       Молли свернула на горный перевал, который вел к их хижине. Ее горло сжалось. Был ли он задумчив… или печален? Этот взгляд его бесконечных голубых глаз… было ли это сожаление? Было ли это горе?       Был ли он вообще с ней счастлив?

***

      В домике было темно, и пахло плесенью. Прошлым летом они приехали сюда с Уолли на две недели, и с тех пор дом пустовал. Молли переходила из комнаты в комнату, проверяя свет, заглядывая за двери, заглядывая под кровати. На самом деле тут была всего одна комната, большая кровать, мансарда с детской кроватью, мини-кухня и ванная комната. Спрятаться было негде.       Молли стояла посреди тишины, рыдания застряли в горле. Она поняла, что до этого момента частично ожидала найти Уилла здесь, убегающего от своих демонов.       Его здесь не было.       Уилл был мертв. Ее мужчина. Ее милый, грустный мужчина.       Молли бросила сумку и заняла себя делами: развела огонь и разложила продукты. Она была благодарна за небольшой запас сухих дров, потому что погода была отвратительной, а Молли не хотелось завтра отправляться за сухими дровами. Она со вздохом опустилась на крошечный диванчик с чашкой чая. Уилл был хорош в домашних вещах. Он был хорош во многих вещах.       Вдали от соседей, шоссе, уличного движения и шума Молли осталась наедине с оглушительной тишиной, и в этой тишине она думала об Уилле. Она думала о его сильных руках, его поцелуях и его смехе, каким бы редким он ни был. Она думала о его любопытстве и о том, с каким удовольствием он дрессировал своих собак или приносил домой огромную рыбу из реки. Она думала о хорошем, готовясь к тому, что должно было произойти.       Она вспомнила все хорошее, что сохранилось в ее сознании и памяти, а затем достала другое письмо и начала читать его при свете камина.

~

      «Ганнибал,       Завтра я женюсь. Я знаю, что ты это знаешь: Алана сказала, что рассказала тебе. Потом она передала мне письмо от тебя. Ты не упомянул о свадьбе, но рисунок, который ты мне подарил, был красивым и грустным. Лучше бы Алана его не видела. Она так чертовски самодовольна по поводу всего этого. Я почти жалею, что она тебе рассказала, но я отчасти рад, что мне не пришлось рассказывать самому. Я пытаюсь не представлять твое лицо. Я продолжаю думать о той ночи на твоей кухне. Я продолжаю думать о том, как ты смотрел на меня. Я все еще так зол на тебя за это. Я, блядь, позвонил тебе. Я позвонил тебе, чтобы сказать, что Джек приедет, а ты все равно меня выпотрошил.       Не имеет значения. Я простил тебя за это. Я простил тебя так же, как ты простил меня, и, черт возьми, если мы так прощаем друг друга, то чертовски хорошо, что между нами стена из оргстекла, потому что мир не готов к нам с тобой.       Ты и я, Ганнибал. Ты и я. Неужели в моей глупой голове всегда будем только ты и я? Каждый раз, когда я думаю, что выгнал тебя из головы, каждый раз, когда я думаю, что провел 24 часа, не думая о тебе, самая последняя мысль, которая приходит мне в голову перед тем, как я закрываю глаза, — это «интересно, Ганнибал еще не спит?» Я бы спросил тебя: «У тебя так же?» Но, судя по твоему письму, я знаю ответ.       Ты думаешь обо мне, когда просыпаешься, и тебе подают этот ужасный завтрак. Ты думаешь обо мне, когда читаешь свои книги и когда садишься рисовать (кстати, рисунок мне действительно понравился). Ты думаешь обо мне, когда спишь. Ты мечтаешь обо мне. Ты покрываешь свои простыни семенем, мечтая обо мне. И, блять, я не могу перестать думать об этом. Ты не можешь дотронуться до своего члена, потому что ты слишком горд, чтобы устраивать шоу Алане и охранникам, но ты ничего не можешь поделать с тем, что делаешь во сне, не так ли? Бьюсь об заклад, ты просыпаешься с прилипшими простынями, как будто тебе снова пятнадцать. И это я, не так ли, Ганнибал? Во снах это всегда я, не так ли?       Пиздец, что же со мной не так?       Завтра я женюсь. Ее зовут Молли. Она просто прелесть, Ганнибал. Она не такая красивая, как ты. Она хорошенькая и милая. Ей бы никогда не пришло в голову, что она должна выпотрошить меня и положить в суп. У нее есть сын, и он хороший парень. Я больше не хочу думать о тебе. Я больше не хочу видеть тебя во сне. Знаешь, не у тебя одного есть мечты.       Это будет мое последнее письмо. Так и должно быть. Я должен попытаться.       Уилл       P.S. — Если ты появишься завтра, я пойду с тобой. Пожалуйста, не опаздывай».

~

       Следующее письмо было датировано следующим днем.

~

      «Ганнибал,       Ты не пришел.       Уилл»

~

      Молли уставилась в никуда. В свете камина сверкнуло ее обручальное кольцо, и она моргнула, глядя на него, как будто смотрела на посторонний предмет. Тонкая золотая полоска казалась ей чужой, обещание, которое, очевидно, Уилл не смог дать. Он принадлежал кому-то другому, кому-то, кого она никогда не встречала и никогда не встретит. Это обещание принадлежало кому-то злому, и Уилл, ее хороший мужчина, таил в себе свое собственное зло.       Она подумывала о том, чтобы бросить остальное в огонь. По крайней мере, если бы она это сделала, возможно, она смогла бы сохранить несколько хороших воспоминаний живыми. Однако любопытство подтолкнуло ее вперед. Она была совершенно неспособна помешать своей собственной руке вырвать еще одно письмо, и еще, и еще.       Слова были иногда сердитыми, иногда печальными. В письмах Уилла была нить раскаяния, которая текла кроваво-красной рекой по всей его прозе, и честность, которой она никогда от него не слышала. Она могла представить, как он сидит в подвале их дома, лихорадочно строча на листах разлинованной тетради, и в его глазах блестят слезы, слабая улыбка на его лице, рот искривлен сожалением. Некоторые слова заставили ее тихо рассмеяться, его сарказм и раздражительная натура пропитала все письма насквозь. Некоторые причиняли ей боль, стены ее семейного мира рушились на нее с каждым прикосновением ручки к бумаге.

~

      7 мая       «Да, я получил твою поздравительную открытку. Иногда я задаюсь вопросом, не странно ли думает о тебе доктор Блум, посылая мне такие вещи. Рыба-крылатка, которую ты нарисовал, — одна из моих любимых рыб, но ты знал это, не так ли? Они прожорливые существа. Одни из самых красивых рыб в океане. Чертовски ядовиты, не являются естественными хищниками, и у них нет чувства границ. Звучит знакомо?»       30 августа       «Молли потащила меня сегодня вечером на урок рисования. У меня действительно плохо получалось. Это было одно из тех занятий для пар, где она рисовала одну сторону картины, а я — другую. Ее часть была вся не пойми как заляпана, но моя… черт возьми, можно было подумать, что я пополняю коллекцию Гойи. Помню, однажды, будучи мальчиком, я увидел гравюру «Сатурн, пожирающий своего сына» и был совершенно очарован и напуган ею. Я думаю, что сегодня вечером я, возможно, превзошел его в мрачности. Молли была разочарована. Она поставила мою картину в гараж».       15 сентября       «Боже мой, Ганнибал, со мной только что произошла забавнейшая ситуация. Я собирался сказать Молли, но она слушает только музыку кантри, так что она этого не поймет…»       8 января       «Ганнибал, если мне придется съесть мясной хлеб еще раз, я пробью дыру в стене. Я не хочу показаться неблагодарным. Мы готовим по очереди. Но я ненавижу мясной хлеб. Это не мясо. Это не хлеб. Он сырой. Раньше я никогда не был придирчивым. Ты сделал это со мной. Я виню тебя, тупой ты каннибальский хуй с горы!»       14 марта       «Я скучаю по тебе».       18 мая       «Эй, ты знаешь, как приготовить картофельную запеканку? Вероятно, нет. Мне нужно научиться готовить картофельную запеканку ко вторнику…»       1 июня       «Уолтер сказал мне сегодня, что я не его отец. Как будто я этого не знаю. Как будто он не напоминает мне об этом каждый день тем, как он смотрит на меня или как не смотрит на меня. Я понял. Правда понял. У меня есть и собственные проблемы с отцом. Но, черт возьми! Я не могу бороться с этим пацаном. Хотя на самом деле это не его вина. Я могу точно сказать, что не прилагаю тех усилий, которые следовало бы, и я чувствую себя дерьмово из-за этого, но что-то внутри меня не позволяет мне. Будто… как будто это что-то не позволяет мне сблизиться с ним, потому что, возможно, я все еще не совсем верю, что это навсегда. Я не знаю, насколько еще постоянным это может стать: я ведь женился на его матери. С другой стороны, я все еще пишу тебе посреди ночи, так что… может быть, в конце концов, это не так уж притянуто за уши».       4 июля       «Моя петиция о запрете фейерверков получила в общей сложности две подписи: мою и Молли. Почти уверен, что она подписалась только ради меня, Уолтер сказал мне отъебаться. Думаю, сегодня я буду спать на полу в гостиной с собаками.       Забавно. Если бы ты был здесь, я чувствую, что, возможно, ты бы спал с нами на полу. Я могу это видеть. Я не знаю почему, но ты никогда не давал ни малейшего намека на то, что ты из тех, кто спит на полу со сворой вонючих собак. И все же, если бы ты был здесь, а снаружи был бы фейерверк, и огни, и стая нервных собак, и, может быть, немного виски, и несколько одеял… Блядь. Пиздец, Ганнибал, кого, черт возьми, я обманываю? Ты бы лежал со мной на ковре, и как только мы уложили бы собак спать, мы бы устроили собственный фейерверк.       Что, ради всего этого ебаного мира, со мной не так? Почему я не могу перестать думать об этом?       Я так сильно скучаю по тебе — у меня словно ножи в животе, и мы оба знаем, что я ТОЧНО знаю, каково это.       Мне нужно идти. Фейерверк скоро начнется».

~

      Было еще много писем, еще десятки, но Молли внезапно почувствовала усталость. Она так сильно устала. Она медленно поднялась, позволив письмам упасть на пол, и подошла к холодной пыльной кровати. На этот раз она не плакала. Молли лежала посреди кровати в одежде и, закрыв глаза, смотрела на мир, который канул в черное забвение космоса.

***

      В три семнадцать утра Молли испуганно проснулась. Дождь вернулся, неумолимый шторм, который заставлял деревья, окружающие дом, скрипеть и стонать. Она села, смаргивая муть с глаз, ее пульс бешено колотился от отчетливого ощущения, что ее разбудил какой-то шум. Снаружи молния осветила ночное небо, и Молли оставалась очень неподвижной, склонив голову набок, прислушивалась.       Ветер жалобно стонал в окна. Молли спустила ноги с кровати и потянулась за пистолетом, который взяла с собой. Уилл всегда хранил его в их прикроватной тумбочке, несмотря на ее протесты, и теперь она была этому рада. Ее сердце бешено колотилось, легкие раздувались, когда она на цыпочках встала с кровати, ее ноги точно знали, куда ступить, чтобы избежать скрипучих досок пола.       Ее воображение нарисовало яркие, обжигающие глаза Дракона, преследующего ее ночью. Она закрыла глаза, тяжело сглотнув.       Дракон был мертв. Его кровь покрывала землю, впитавшись в почву, пролитая рукой ее покойного мужа. И все же его призрак преследовал ее до мозга костей, и она дрожала, пробираясь через маленький дом с пистолетом наготове.       В комнате был сквозняк. Молли резко остановилась, ее кровь застыла в жилах. Входная дверь была приоткрыта, и на полу была вода. Камин догорел до тлеющих углей, и на фоне его алого сияния вырисовывался силуэт неуклюжей фигуры, сгорбленной и покачивающейся. Она была искажена, гротескно сформирована: чудовище.       Молли навела на него дуло. Она открыла рот, чтобы закричать, но не издала ни звука. Молния ударила в землю, очень близко, достаточно близко, чтобы на долю секунды осветить фигуру резким белым светом.       Этого было достаточно. Молли выронила пистолет.       Фигура не была чудовищем, а двумя монстрами… и один из них был ее мужем.       — Молли, — выдохнул Уилл. Он дрожал и промок насквозь. На его одежде была кровь. Он был серым, как пепел, и его руки были обвиты вокруг безжизненного тела Ганнибала Лектера. — Пожалуйста.       Они рухнули на пол смятой грудой крови, плоти и воды.

***