Зеркальная палитра

Город сияет золотом. Золотые крыши зданий отражают сияние светил. Золотые статуи богов молчаливо простирают руки к небу. Золотая листва деревьев звенит мертвым металлом. Двое кружат по арене, усыпанной звездной пылью. Оба — воины, избранники Народа и его богов. Прекрасные, искусные в своем ремесле, сияющие. Золото и лучи солнца вплетены в их косы, огонь ярко пылает под загорелой кожей. Движения отточены в сотнях поединков. Сострадание затуплено в них же. Они не остановятся без приказа. Не пощадят даже того, кто годами был ожившим отражением. Мир’ринан это знакомо. Она невольно бросает взгляд на сестру и вздрагивает — Ллинтэ неотрывно наблюдает за ней. Ее глаза — золотые зеркала. В них холод и жестокое любопытство. Покорность предназначению и верность приказам эванурис. Глаза Ллинтэ веками созерцают тщетные попытки Народа добиться совершенства, и те жертвы, что приносятся во имя того или иного Пути. Потому все тепло в них вымерзло, стало золотым стеклом. И даже Мир’ринан не видит в них любви. — Тебе не по нраву представление, дорогая? — Ллинтэ криво ухмыляется. — Разве разбитое сердце не услаждается отмщением? Мир’ринан не отвечает. Близнецы на арене синхронно совершают выпад, опасно открываются для удара. Но уходят от мечей друг друга за мгновение до касания. Возвращают равновесие тел, разворачиваются, скрещивают клинки. Осколки разбитых звездных сфер под их ногами перекатываются, чарующе звеня. Прекрасный поединок, лишенный видимых изъянов. Конечно, она восхищена мастерством, выверенными движениями, постановкой. Но ей боязно и стыдно за то, что брат пошел на брата. Один из них задумал изменить свою судьбу. Выжить на войне, где ему было предназначено умереть. Он пришёл к ней за помощью, был готов отдать ей все, что имел, за одну лишь возможность вернуться. Каалан, совершенный Избранный Эльгар’нана, стоял перед ней на коленях и умолял спасти его. Мир’ринан поняла его обещание по-своему и потребовала слишком многое. Целое сердце. Вот только красавец стремился вернуться не к ней. Он обманул ее. И теперь платил сполна. Но сама Мир’ринан хотела не этого. — Я прощаю его, — шепчет она, когда острое лезвие клинка оставляет красную полосу на плече Каалана. Ллинтэ безучастно отпивает из кубка и продолжает наблюдать за поединком. Мир’ринан приходится сорваться на крик. — Его возлюбленная мертва! Кровь пролилась! Он заплатил достаточно за свою дерзость! Я прощаю его. Ллинтэ, останови их! — Нет. Поставив кубок на столик рядом с миской сырого мяса, Ллинтэ опускается на подушки. Запрокидывает голову, блаженно щурится и вытягивается на ложе. Манит пальцем белого ворона — Страх. Тот садится ей на бедро, пронзая когтями ткань платья, покорно ожидает угощения. Сестра аккуратно вылавливает из миски сочный алый кусочек и с улыбкой скармливает его ворону. Кровь струится по ее ладони, капает на белые перья, на золотые браслеты, на парчу обивки. Кажется, что Ллинтэ уже потеряла интерес, но Мир’ринан знает, что это не так. Сестра лишь изводит ее саму ожиданием, прежде чем начать объяснять. — Нанесенное тебе оскорбление не сравнится с истинным преступлением. Это отребье посмело помыслить о выборе. О возможности отринуть предназначенное, — Ллинтэ подносит пальцы к губам, пробует кровь на вкус. Улыбается. Мир’ринан становится дурно. — Эванурис решили дать ему… возможность. Победит брата — будет вольно жить дальше. Если захочет. — Его зовут Каалан. — Это не имеет значения, — мягко, все с той же улыбкой, говорит Ллинтэ и кивает в сторону арены. Отражение пятится в попытке увернуться от удара, поскальзывается и падает на острые звездные осколки. Золотая кожа пузырится и лопается. Животный крик заглушается одним выверенным ударом. Предшествует ликованию толпы. Кто именно из братьев пал, до горечи очевидно. Мир’ринан молчит и не смеет лить слез. Лишь мелко дрожит, когда холодные, окровавленные пальцы Ллинтэ проводят дорожку по ее позвоночнику и подталкивают к краю балкона. Она почти что забыла. Их поганое предназначение. Их роль в «совершенном механизме Элвенана», как любит называть тиранию Джун. Исполнители божественной воли. Недостающее звено вертикали власти. Не эванурис. Не Народ. Три сестры всегда существуют где-то между. Трибуны, заполненные зрителями самых разных возрастов, оживают. Их слух, их взоры, их души обращены к двум из Трех. Яваны нет рядом, потому как в многих элувианах от них появляются на свет новые драконы, и старшая должна быть рядом. Так повелели эванурис. Но даже разделенные, они триедины. Отражения, копии. Никогда одна не сможет без двух других. Ллинтэ поднимает руку в приветственном жесте. Мир’ринан повторяет за ней без опозданий и осечек. Синхронно, слаженно. Но почему же внутри все вопит о желании прекратить этот фарс? — Воля Творцов исполнена. Душа-отражение, ты примешь новое имя из наших уст, и продолжишь жить в сиянии Эльгар’нана. Отныне все будут звать тебя Ми’Нумин. Ибо ты клинок в наших руках, что омоет землю слезами неверных. — Ступай с миром, — возглашает Мир’ринан, мысленно желая близнецу Каалана мучительной смерти. Ми’Нумин кратко кланяется и спешит удалиться, даже не взглянув на остывающее тело брата. Мир’ринан это кажется жестоким. Ей бы послать в спину убийцы одну из десятка золотых шпилек, украшающих ее прическу. Но Каалана это не вернет. Не очистит золотой звездный песок от крови. Потому Мир’ринан лишь складывает ладони в молитвенном жесте и повторяет за Ллинтэ. — Наш суд справедлив, ибо мы — Справедливость. Помните и вершите предназначенное. Трибуны пустеют за считанные минуты. Народ возвращается к ежедневным хлопотам. Словно не было крови. Словно не было смерти. Словно золото их города, кроваво-красное изнутри, вовсе не слепит глаза. Тело так и лежит. Все еще красивое, но сломанное. Разбитое отражение. Мир’ринан не может отвести взгляд, даже когда Ллинтэ обнимает ее за плечи. — До сих пор тяжело? — впервые за день голос сестры не полнится довольной насмешкой. Глаза прожигают макушку. Пальцами, липкими от крови, она задевает золотые застежки на плечах. Невесомо, вполне возможно, что случайно, но Мир’ринан болезненно приятно от этого касания. Ллинтэ отступает. Берет со столика пустой кубок и кувшин вина. Вновь будет пить. Но нет же, медлит. Ждет ответа. Тишина абсолютна, и потому страшна. В их городе никогда не должно быть так тихо. Хотя бы один, едва уловимый тон, должен звучать. Мир’ринан решается быть этим тоном. Устала молчать. Они лишь вдвоем. Никто не увидит. Никто не расскажет, что совершенство прогнило и осыпалось в звездную пыль. — Тяжелее, чем могло бы быть. Из-за тебя. Ты могла пощадить его. Кувшин с грохотом летит на пол. По мрамору с золотыми прожилками течет черное вино. На лице сестры нет места вспышке гнева, но Страх издает протяжный крик и арена расплывается миражом. Вокруг них привычный с детства полумрак, серый туман и сотни спящих элувианов. Здесь они свободны от надзора эванурис. Здесь нет ни капли крови или золота. Только Музыка, отражения и далекий вой метели. Мир’ринан могла бы назвать это место домом, если бы его населяли не только призраки. Массивные, окованные сталью дубовые ворота, промерзший сад и пустующий тронный зал остаются позади. Величественно, даже в потере контроля, Ллинтэ плывет по заснеженным коридорам. Мир’ринан следует за ней шаг в шаг. Когда, пройдя очередной поворот, они оказываются в отделанных обсидианом и серебром покоях, ни одна не говорит ни слова. Мир’ринан чувствует себя лишней здесь — посреди убранства, предназначенного Богу Знаний. В шаге от его жены, своей… Нет. За воззваниями к истинной справедливости, к милосердию, она лишь вновь доказывает, что совсем не знает Ллинтэ. Что для совершенного отражения она не более чем тень. Ей лучше уйти. Как она делает всегда. Зарыться с головой в какую-нибудь яму, слиться воедино с лесным зверьем. А еще лучше, вновь сбежать на войну. Туда, где с первого взгляда видно виноватых. Где совесть и обида не туманят взор. Где можно быть не собой, но волчицей, бурой медведицей, огромной паучихой, драконицей. Быть полезным оружием, черненым мечом. Не Мир’ринан. Не слабой, наивной и до дрожи жаждущей холода золотых глаз. Но Ллинтэ не позволяет. Оборачивается, подходит почти вплотную, смыкает пальцы на правом запястье. — Мы не можем и не будем обсуждать предназначение, Ринан. Я думала, что тебе удалось усвоить это, — от Ллинтэ пахнет кровью и вином. Она опьянела, но так и не согрелась. Свободная ладонь тянется к подбородку Мир’ринан, но та уворачивается, пытается выбраться из хватки. Ллинтэ это только злит. — Я надеялась на встречу с сестрой… Но что я получаю? — обиженно выплевывает она в лицо Мир’ринан. — Я надеялась на свободу выбора. Но что получила я? Золото смотрит в золото. Ветер завывает, кружит вокруг них вихрем чужих застарелых снов. Чужой плач, чужой смех, чужой крик, чужой сладострастный стон. В их доме нет ничего, что принадлежало бы им. Но это даже хорошо. Как хорошо и то, что Явана не видит их такими. Потому что их мечты — извращение. Потому что старшая из Трех все еще не понимает этого. — Почему ты всегда повторяешь за ней? — Ллинтэ недоуменно поднимает брови. Притворство, но Мир’ринан поясняет: — За матерью. Я смотрю на тебя, и вижу ее жестокость, ее безразличие. Касаюсь тебя — чувствую ее холод и яд. Она давно забыла о нас, но ты все равно заставляешь меня чувствовать себя слабой. Зависимой. Я не твоя рабыня, Ллинтэ. — Конечно же, нет. — Тогда почему ты душишь меня? Почему заглушаешь мой голос? Почему не оставляешь выбора? Ллинтэ ничего не говорит. Делает еще шаг вперед. Впивается в губы Мир’ринан требовательным пьяным поцелуем. Мир распадается на зеркальные осколки. Мир’ринан теряет себя в них. Без своих одежд, цветом в тайное знание и самую темную ночь, Ллинтэ становится ее точной копией. У них одинаковые контуры лица, полностью идентичные изгибы фигуры. Взгляд невольно цепляется за отсутствие у сестры шрамов. Ллинтэ не воин — царедворица, судья. Она не возьмет в руки оружия, пока не прикажут эванурис. Мир’ринан скрывает под одеждой хронику неисчислимых раз, когда Фалон’Дин вытаскивал ее с поля боя. Ей любопытно, есть ли шрамы у Яваны. Ллинтэ не позволяет ей думать долго. Заменяет собой притяжение, материю, время до тех пор, пока все вокруг Мир’ринан не становится ею. Абсолют, совершенство. Единственный тон музыки, единственное верное решение, единственный цвет в палитре. Золотой. Ллинтэ — золотой свет послеполуденного солнца на ее коже. Ллинтэ — сладость золотого меда на губах и языке. Ллинтэ — хлесткие удары золотых ивовых ветвей и нежные касания лепестков лилий у рваных краев ран. Ллинтэ — жестокий расплавленный металл, затекающий в самое нутро. Она обжигает, покрывает слабую смертную плоть, что дали им отец и мать. Резонирует сначала мягкими, неспешными, но постепенно нарастающими волнами. Мир’ринан больно от всего, что делает сестра. Больно, жарко и до омерзения хорошо. Она не вырывается, не может приласкать в ответ или попросить остановиться. Лишь принадлежать, со звериным воем принимать то, что ей дают. Потому что Ллинтэ — золотые оковы на запястьях и стискивающий горло ошейник. «Люблю…» — пытается простонать Мир’ринан. Наружу вырывается лишь слабый вздох. Сестра тут же проглатывает его. Поднявшись к лицу Мир’ринан жадно, жестко накрывает ее уста своими. Золото затекает в рот, оплавляет небо и язык. Внизу становится холодно, боль усиливается. Холод горной крепости прокрадывается назад в реальность. Но Ллинтэ по-прежнему — золотой светоч желанного тепла. — Моя, — ее дыхание обдает Мир’ринан жаром. Дарит насыщающий, дурманящий глоток воздуха. Длинные горячие пальцы очерчивают совершенно идентичные контуры лица, проводят линию от шеи к груди, бегло задевают сосок. Опускаются к животу и ниже. Кажется, что отчего-то холодная кожа вот-вот треснет. Но Ллинтэ лишь согревает. Нежно, одуряюще медленно. — Ты понимаешь, Ринан? До тех пор, пока последнее зеркало не будет разбито — ты моя. Тень. Отражение. Предназначение. Кивни, и мы продолжим. Мир’ринан кивает. Лишь бы согреться. Лишь бы вновь почувствовать ее. С первым движением Ллинтэ возвращаются жар и резонанс. Музыка в ушах возрастает, сбивается на неистовый ритм и достигает пика прежде, чем Мир’ринан удается коснуться сестры. Ллинтэ — золотое клеймо порока на вечность вперед — болезненно прикусывает ее плечо и валится на серый каменный пол. Вокруг них — вновь промерзшая горная крепость. Отделанные обсидианом и серебром покои безмолвны. Только за окном слышится возня двух воронов. — Сбеги со мной, — просит Мир’ринан, когда сердце Ллинтэ успокаивается в груди, а ее пальцы замирают на волосах. — В Бездну предназначение. В Бездну Музыку. В Бездну клетку. — Забавно, что ты называешь предназначение клеткой, дорогая, — голос сестры вновь издевательски весел. Мир’ринан становится тошно от него. Она отстраняется, приподнимается на локте, смотрит на Ллинтэ. Холодную, словно вовсе не бывшую пьяной или возбужденной всего несколько мгновений назад. — Рассмотрим вероятность. Мы облачимся, сплетем иллюзии, чтобы ни Диртамен, и никто иной из эванурис не смогли напасть на наш след… Куда ты планируешь бежать из мира, где все подчиняется их воле? На что ты собралась жить? Чем заниматься? Как избежать погони, когда иллюзия развеется? — К чему ты ведешь, Ллинтэ? Заметив недовольство сестры, Ллинтэ смеется. Ей нравится читать нотации, объяснять простые вещи витиевато и долго. В этом она отражает отца. — Настоящая клетка — это выбор. Ответственность и страх за каждый сделанный шаг. Предназначение необходимо, чтобы не совершать ошибок, не зависеть от обстоятельств. Никогда не убегать. Даже эта встреча — результат прогнозирования. От поединка мальчишек и твоего недовольства до нашего соития и спора. Но это ведь не отменяет того факта, что нам было хорошо вместе. Мир’ринан смотрит на сестру, и не понимает, чего хочет больше: ударить ее или заплакать, прижавшись к точной копии своего тела. Ллинтэ обнимает ее первой. Ведет кончиком языка по щеке, собирая слезу. — Это не повторится вновь, — шепчет она, отстраняя от себя Мир’ринан. Ее глаза теплые. Золото расплавлено чужими слезами. — Диртамен обещал то же самое Фалон’Дину. Мы прошли этот этап. — А как же я?! — На все воля предназначения, дорогая. Ллинтэ целует Мир’ринан в лоб. Покровительственно, сухо, без любви. И тогда Мир’ринан выпускает когти.