Зеркальная палитра

Мир’ринан тонет. Безвольно. Жалко. Как брошенный в пучину камень. Как солнце из песен Народа. Как самоубийца. Не пытается всплыть, спастись, поднять голову и вздохнуть. Зачем пытаться, если сильные руки на плечах все равно удержат её под багровой водой? Рубины в тяжёлых кольцах обжигают. Оплавляют плоть до костей. Хочется кричать, смеяться, плакать, вырываться — тело борется с безразличием души. Не может принять неизбежность конца и отдаться ощущениям. Агонии, страху, экстазу. Мир’ринан хорошо. Впервые за очень долгое время. Когда красный заполняет лёгкие без остатка, последнее, что она видит, это алые глаза Эльгар’нана. На какой-то момент — краткий, слишком несущественный — она совершенно свободна. Прутья разломаны, клетки нет, сон, страшный, безумный сон умершего Создателя, закончился. Есть только лёгкость, покой и Воля. Она есть Воля. Не Мир’ринан. Никакой связи со Справедливостью-Митал. Никаких ограничений плоти. Первый и единственный порыв — бежать. Как можно дальше. За Море Снов. Затеряться среди тех, кто так и не был скован. Не успевает. Огненный свет тянет ее назад в сон. Мир возвращается калейдоскопом красных пятен. Вновь алый. Глаза, губы, нервный румянец на щеках эванурис. Эльгар’нан разгорячен убийством. Зол на себя за то, что поддался на уговоры. Самую малость возбужден. Бледное лицо — красивое, выточенное специально для него — слишком легко отражает потаенные желания и страхи. Мир’ринан знает, насколько тяжело ему дается каждая совместная минута. Она слишком похожа на мать. Больше, чем одичавшая Явана или укрытая сумраком Ллинтэ. Им он сумел бы отказать, но не ей. Рубиновый. В скользящих тканях одеяний, на штандартах победоносных армий, ожидающих новой войны среди барханов. В жестоко клеймящих кольцах. Она не рабыня, чтобы носить метки, но и ожоги не валласлин. Они расцветают на ненавистной коже. Загораются тысячами костров. Огненный. Тусклое пламя жаровен вокруг купальни. Жадное, вечно голодное, словно забытые Народом предатели. Однажды Мир’ринан попросит сжечь себя в нем. И Эльгар’нан вновь не откажет, нежно положит ее руку на раскаленные угли. Может, тогда ее не сумеют вернуть в клетку? Она тянет к нему руки. Обвивает длинную шею, скрытую под золотым воротником. Утягивает за собой в багряную воду. Не воду уже вовсе — вязкую венозную кровь. Мир’ринан не напиться. Не почувствовать себя еще больше живой. Ощущения яркие, болезненные, абсолютные. Они переливаются через край всех масок и хрупкого тела, но не доводят до желанного конца. Багровые волны бьются о прутья. После приходит винный. Почти черный. Эльгар’нан сам разливает вино по кубкам и протягивает один… племяннице… любовнице… жертве… Мир’ринан раз за разом ловит в пьянящей жидкости три отражения. И каждое отчасти лжет. Их не связывает общая кровь, хотя бы потому, что у эванурис нет крови. Лишь ее искусная, бессмысленная имитация. Однажды Мир’ринан оцарапала Эльгар’нану бедро. Мир’ринан ли? Сложно сказать, с кем из Троих Бог Мести делит ложе. Общая память стирает границы. Точно не Ллинтэ. Ллинтэ верная, во всем совершенная. Она не царапается, не кусается в постели. А еще Ллинтэ ненавидит красный. Может быть, это сделала Явана? Мир’ринан легче от этой мысли. Она пьет до дна. — Как поживают твои сестры? — лениво спрашивает Эльгар’нан, заново наполняя кубок. Мир’ринан от такого вопроса хочется только вновь утопиться. — Я не видела Ллинтэ с прошлого суда. Кажется, ее совсем замучили дела в Вир’Диртаре, — вино горчит и отдает железом, словно настоящая кровь. Мир’ринан вспоминает разодранную карминовую губу и злобный прищур золотых глаз. — О Яване сказать нечего. Драконы. Море. Спеси на легион. Она считает меня… Она решает не договаривать. Не важно. Глупо и по-ребячески — жаловаться дяде на сестру. Но Эльгар’нан смотрит внимательно, без жалости, но с нехорошим, шальным гневом. Такой он ей особенно мил. Он кажется свободнее, счастливее и моложе. Словно столетия заточения в плоти повернули вспять потоком песчинок в часах. Багровой рекой крови посреди барханов. — Говори, — не просьба, но приказ. Удар наотмашь огненным бичом. Мир’ринан подчиняется, но по-своему. Воля не терпит чужой хватки. — В чем мое предназначение? Эльгар’нан отвечает полупьяной, задорной усмешкой. Но гнев внутри него начинает пылать ярче. — Разве ты не помнишь? С тех пор, как Митал создала вас, оно не особо изменилось. Разве что земля внесла… коррективы. Пламя жаровен опасно дрожит, а алые глаза темнеют в подступившем мраке. Мир’ринан знает, что ей не стоило даже напоминать. Что там, где прочие эванурис благоговейно произносят «Слушать и понимать Песню», Эльгар’нан горько шепчет «Не допустить второго Предела». Камень — ответственность, возложенная на Троих. Они не справились, и Тирашан почти целиком погиб. — Я помню, Эльгар’нан, — Мир’ринан накрывает его ладонь своей. Совсем невинный жест. Он должен успокоить пламя. — Нести волю многих голосов. Помнить и вершить предназначение. Я лишь не до конца уверена, что подхожу на эту роль. — Сможешь не вгрызться Яване в глотку, если я попрошу? — Эльгар’нан улыбается ей хищно, дурно. Обжигает до вечно холодных костей, согревая ее настоящую. Мир’ринан завороженно кивает. — Тогда я с радостью подарю тебе новую роль. По крайней мере, на некоторое время. Скоро начнется война, мое солнце. Юг слишком долго сопротивлялся нашей воле, — он словно нарочно выделяет последнее слово. Подносит ее ладонь к губам. Целует костяшки. Каждый поцелуй — новый ожог, пульсирующий волдырь. Мир’ринан улыбается и терпит. Как-то же она — или все же Явана — наслаждалась этим прежде. — Мы сожжем их дотла. Гаккона. Хозяйку. Уволлу. Сигфроста. Но мне необходимо ваше единство. Трое должны выйти в Народ и подготовить его к войне так, чтобы прочие эванурис не посмели мне возразить. Из всех меня поддержали лишь Фалон’Дин и Андруил. На их власть придется опираться и тебе. Ни Солас, ни твоя мать ничего не должны знать до самого похода. Ты сделаешь это, Мир’ринан? Для меня. Для нас. Мир’ринан улыбается. Нежно проводит кончиками пальцев выше по руке, забирается в рукав. Пересаживается из кресла на крепкие бедра и целует алые губы, кончики огненно-красных волос, такую неправильно, несправедливо белую кожу. Одежды опадают на пол рубиновым ворохом дорогой ткани. Это Джун придумал платить за что-то не кровью и душой. Мир’ринан никогда этого не поймет, а потому ей не важно, сколько пустых золотых бляшек было отдано за это платье. Жаровни уже совсем не разгоняют мрак. Сколько их сейчас горит? Десяток? Больше? Мир’ринан душно и очень жарко, но до ужаса темно. Лишь Эльгар’нан — источник неверного света, от которого разве что болят глаза. Она закрывает их, подставляется под поцелуи. На утро все тело будет саднить, а сбежать из него уже не выйдет. Придется терпеть. Но Мир’ринан справится. Это ведь почти не больно. Не сравнится с жестокими словами Яваны. С пренебрежением Ллинтэ. А так она хотя бы будет полезна. Нужна. Эльгар’нан гладит ее ноги, обводит по контуру бедра и ягодицы. Слегка царапает ногтями до чуть заметных алых полосок. Смотрит пьяно и голодно — точно готов испепелить собой здесь и сейчас. Шепчет что-то совсем необязательное и даже мерзкое, прежде чем войти. Глухо рычит в плечо. Внутри нее слишком сухо. Мир’ринан думает о войне. Кровь, смерть, сладкие предсмертные крики. Они не возбуждают, лишь пробуждают звериный голод. Думает о Ллинтэ. Искристый золотой смех, голые плечи, вороново перо в растрепанных волосах, совершенное тонкое тело. Чувствует, как намокает. Благодарный поцелуй в кончик уха почти возвращает в реальность. К ритмичным толчкам и терпкому, противоречивому запаху пустынных цветов и приторной тирашанской хвои. Голову кружит, все сильнее вырывает из фантазий. В реальности тяжело, липко и ужасно хочется пить. Не терпкое, почти черное вино из инкрустированных рубинами кубков, а родниковую воду с отцовских рук. Нет. Отец заботливый, добрый и слишком чистый. О нем нельзя думать сейчас. Мир’ринан старательно возвращается мыслями к сестре. Ллинтэ будет на войне. Прилетит в лагерь верхом на Страхе или сама обратится в ворона. Не важно. На ней будет золотой доспех и черный плащ с фиолетовым подбоем. Слишком ярким. Эльгар’нан носит кровавый. Эльгар’нан… ее дядя… любовник… палач… король и бог старается доставить ей удовольствие, а она думает о сестре. Мир’ринан тошно и смешно. И жарко. Ужасно жарко. Перед глазами не осталось ничего, кроме красноты. Остается лишь надеяться, что это временно. Она выдержит до рассвета. Тоже красного. Лишь бы потом, покинув Предел, вновь увидеть зелень лесов и голубизну рек. А еще отца. Она должна убедить его, что Эльгар’нан не опасен. Что все его мысли занимает Юг. Пусть южные духи познают ярость Бога Мести. Пусть их кровь уйдет в землю и ослабит Камень. Если постараться, отдать всю себя, то война продлится долго. Достаточно долго, чтобы отец успел забрать контроль над Советом и облегчить путы Народа. Тогда никто не пострадает. Не будет войны внутри Элвенана и черноты в золотых кубках. Ее страшное видение никогда не станет явью. Можно будет дальше тонуть, сгорать, выпускать из себя кровь до последней капли, теряя и вновь обретая тело. Целую вечность. Это — самое главное. Куда важнее боли от ожогов и липкого семени на внутренней стороне бедер. — Ринан… Солнце мое… — едва слышно мурлычет Эльгар’нан. Так непривычно, так страшно слышать подобное от него. Мир’ринан затыкает его поцелуем. Пусть думает, что она искренна и влюблена. Что волчонка удалось посадить в еще одну клетку из золота и рубинов. Накрыть дорогой алой тканью и пропускать внутрь лишь краткие всполохи огня. Так ведь для всех будет лучше. Пока волчонок в клетке, волка искать не станут. А свобода — такая малость. Мир’ринан почти не помнит ее вкус и цвет. Мир вокруг нее красный. Алые глаза. Рубиновые штандарты. Огненные ожоги. Винные ночи. Кровавые рассветы. И багровые воды, что никогда не позволят ей утонуть.