Зеркальная палитра

Синим инеем покрыты алые ягоды в ее ладонях. Совершенные, драгоценные капсулы смертельного яда. Их нельзя выпускать, нельзя позволять им касаться земли. Там, где упадут ягоды их отца, уже никогда ничего не вырастет. Потому Мир’ринан движется осторожно, порхая над заледенелой изумрудной травой. Синий иней проникает в каждый ее вздох. Сковывает алые губы незримой печатью. Но она, подобно сестрам, не прекращает петь. Духи не услышат тишину, не явятся на безмолвный зов. Песнь сестер сладка, преисполнена обещаний. Все, что может пообещать духам Мир’ринан, это уважение к их воле. Недооцененная редкость, ценой в плевок Ллинтэ. Алый, потому что горло разодрано морозными иглами. Причудливые узоры синего инея — единственное, что скрывает ее наготу. Это заботит Мир’ринан даже меньше, чем наказ матери оставаться этой ночью в аравеле. Эта ночь принадлежит ее отцу, и лишь ему судить, чем она закончится. Алая луна нависает над ними знаком вседозволенности и свободы. Это странное место. Изменчивое совсем иначе, нежели их дом. Все здесь как-то… быстро. День сменяет ночь. Жар обращается холодом. Вода и воздух — льдом. Твари, выпущенные Андруил гулять средь застывших деревьев, дряхлеют и умирают. Строения и механизмы Джуна порастают зеленью. Даже Народ… Мир’ринан не хочет думать о том, что видела. Она уверена — плоть не более, чем временная слабость. Вскоре они одумаются. Все одумаются. — И тогда нас не станет, — безразлично роняет Ллинтэ. Берет за руку, рассыпая ядовитые ягоды на острые лезвия травы. Царапает ногтем костяшку пальца. Мир’ринан проклинает себя за неосторожность. Они делят один тон на Троих. Все чаянья, страхи, сомнения. Это отягощает. Но это и есть они. Мир’ринан не слишком хорошо помнит, зачем их сотворили. Фрагменты, осколки тех, не слишком давних мгновений, беснуются на границе сознания. Пересыпаются алыми ягодами в ладонях. Им не собраться в единую картину. Не утолить ни голод, ни жажду. «Нести волю многих голосов». Чьих? Народа? Матери? Отца? Тех, кто стоит рядом с ними? «Слушать и понимать Песню». Лишь им Троим? Почему никому иному? Почему прочие боятся даже заговорить о Песне напрямую? Мир’ринан не нравится каждый раз спускаться во тьму, где Песня единственно слышна. Вычитаться из формулы реальности, лишь бы увидеть ее инструмент. Стать им. Она бы с радостью отдала эту долю кому-то еще, лишь бы обрести свободу. «Помнить и вершить предназначение». Зачем? Неужели Народ не может сам решать свою судьбу? Выбирать путь, по которому жаждет идти? Мир’ринан ненавидит навязанную им предопределенность. Предназначение. Но именно в этом приказе кроется главная цель жизни Трех. Они — проводники предназначения, сеятели чужой воли в умы Народа. — Не тебе мечтать о переменах, — сестра оборачивается, и Мир’ринан замечает легкую улыбку на ее губах. Ллинтэ тянет к ней вторую руку. Ледяными пальцами проводит по линиям на ладони. — Я прошу тебя не думать о своих печалях всего одну ночь. — Ты просишь? — с сомнением спрашивает Мир’ринан. Ллинтэ улыбается шире и коварнее. Сквозь цветущие заросли поступают силуэты гостей. Первыми приходят духи Увлечения и Любопытства. Мелькают лазурными искрами в инеевой дымке. Ллинтэ с ними особенно мила. Совершенство требует их рядом. Требует, чтобы его познавали, добивались, но никогда не достигали. Ее танец быстр, едва уловим для них. Смотреть, но не иметь возможности коснуться — и в этом вся она. Следом неспешно плывут Долг и Щедрость. Их принимает Явана. Не танцем, но долгой беседой, скрытой в шелесте листвы и песнях ночных птиц. Ей — Верности — приятно общество таких гостей. Приятно, что ее чтят, никогда не пренебрегают. Она отвечает им сполна, кормя ягодами с рук, позволяя владеть своим вниманием. Мир’ринан тепло приветствует своих друзей: Сострадание и Выбор. Эти духи особенно редки, но лишь с ними она способна находить общий язык. Может, потому почти всегда одинока. Друзья не позволяют ей поддаться унынию — утягивают в огромный, веселый хоровод вокруг костра. Совсем рядом, всего в нескольких парах от нее, кружится и Ллинтэ. Мир’ринан видит ее веселый взгляд. Чувствует, как тает под стопами сестры тонкая корка синего льда. Может ощутить запах алых ягод и привкус яда на языке. Хоровод — неистовый, шумный — сходится в своем центре и рассыпается. Наступает час, ради которого они здесь собрались. По велению отца все границы, возведенные старейшинами, опадают в прах. Они свободны. От хрупкости плоти, от запретов предназначения, от лжи. Алые ягоды кровью уходят в землю. Они — самая лучшая и справедливая жертва. Лучше крови Народа. Лучше металлов и самоцветов Детей Камня. Чище, правильнее. В этот миг сестры стоят рядом с ней. В этот миг они вновь одно целое. Все ощущается, как должно. Как прежде, до того, как мать убедила отца разбить зеркало. Всего миг, а затем возвращается клетка. Очередное Любопытство вновь увлекает Мир’ринан в пляс. От темпа кружится голова. Весь мир плывет, расстраиваются струны, теряются звуки, трава колет пальцы ног. Живой огонь дрожит вне привычного ритма и, кажется, поджигает небо. Мир’ринан становится дурно. Плоть не выдерживает то, что должен бы снести дух. Мир’ринан пропускает эту мысль, позволяет сестрам услышать, придти на помощь. Ответом ей служит молчание. Им все равно. Или же они ответственны за это. Она не знает, но просит Любопытство отпустить ее. Но они все пляшут и пляшут, пока костер не обращается золой и гости не спешат раствориться в предрассветных сумерках. Вокруг нее вновь лишь синий иней и остекленевшие алые ягоды. Сестры лежат на притоптаной траве в объятьях друг друга. Ллинтэ, кажется, все еще смеется. Мир’ринан не находит в себе сил подойти к ним. Падает, но не касается земли. — Слишком много танцев, волчонок, — отец подхватывает ее на руки. Целует в лоб. Мир’ринан может лишь уткнуться носом в волчий мех его накидки и слабо улыбнуться. — Пора спать. — Забери нас. Пожалуйста, — жалобно тянет она, когда объятия отца слабеют. — Я не хочу назад к ней. Мир’ринан чувствует печаль отца. Знает, что он ни за что не оставил бы ее. Но воля Митал стоит выше его. Воля принадлежит Митал. — В следующее полнолуние я обязательно пошлю за тобой Ллинтэ, — обещает отец, прежде чем уложить Мир’ринан подле сестер. — Спите, мои девочки. Я обещаю вам сладкие сны. *** Спит Мир’ринан неспокойно. Перед закрытыми глазами мелькают самые разные видения. Она видит их первый дом. Далекий, забытый, недоступный. Не может вспомнить, почему они его оставили. Она видит старейшин. Надменных, самодовольно восседающих на горах трупов. Не понимает, почему Народ избрал именно их. Она видит Народ и его растерянность от новой, слишком уж постоянной формы. Задача Трех проста — все объяснить, вдохновить и дать надежду. Они справляются с этим даже слишком хорошо. В каждом сне, точно как наяву, их разделяют. Едины они лишь пред ликами Народа. Ллинтэ никогда нет рядом. Она с отцом. В лесах, во снах, в самых темных тенях. Явана следует за матерью шаг в шаг, повторяя движения. Мир’ринан порой теряется в догадках, где заканчивается Явана и начинается Митал. Ей самой достается роль обузы. Мать не любит ее. Эльгар’нан, отражение отца, любит слишком сильно. Мир’ринан не хочет быть с ними. Хочет в лес. К отцу. К Ллинтэ. Она видит во снах Ллинтэ. Все та же поляна. Примятая трава. Синий иней и кусты розовых цветов там, где осыпались на землю алые ягоды. Кровавый рассвет. Волчий вой вдалеке. Воронье карканье и уханье совы совсем близко. Ллинтэ не спит. Сидит неподалеку от сестер, подставив шею ветру. Словно ждет чего-то. Прежде чем сон тает, Мир’ринан успевает увидеть черный силуэт за ее спиной. Плащ из перьев за мгновение окутывает Ллинтэ, и она исчезает. От странного сна Мир’ринан пробуждает крик.