Трое в башне

      Женя Любич — Колыбельная тишины       После того, что произошло в Сибири, кошмары стали для них обоих частыми гостями. Да и раньше бывали, но тогда у них был Птица, который обнимал теплыми крыльями, ворковал что-то мало значимое, и сразу становилось спокойнее.       Он вообще был удивительным под покровом ночи, когда лежал с ними в кровати и охранял их сон. Называл своими птенчиками.       Днем его боялись и ненавидели все, кто с ним сталкивался, и даже сами Сережа и Тряпка иной раз побаивались говорить ему слово против. В особенно трудные времена они готовы были пойти на крайние меры, чтобы остановить заигравшегося Птицу.       Но когда один из них просыпался в криках и слезах, Птица всегда оказывался рядом и успокаивал одним своим присутствием. Сережа еще помнил это умиротворяющее, теплое ощущение его объятий, помнил тихий шорох крыльев, который давно перестал пугать, бархатный звук его голоса и мерцание его глаз в темноте.       Теперь они остались вдвоем.       Тряпка честно старался быть для Сережи поддержкой в той же мере, в какой тот стал для него, но это мало получалось. По крайней мере, так считал он сам, в чем сознавался, когда они в обнимку сидели на диване, поддаваясь моменту слабости.       Но когда Сережа, как раньше, просыпается с криками, Тряпка — Тряпочка — просыпается тоже, обнимает так крепко, как только умеет, и принимается тихонько напевать на ухо:       — Баю-баю-бай…       Птица, конечно, им не пел. Хотя мог, наверное, у него же был такой красивый голос. Но именно это яркое отличие успокаивает Сережу, напоминает, что рядом с ним совсем другой человек — не менее близкий и любимый, такой же родной.       Когда Тряпка в самый первый раз начал петь ему колыбельную, Сережа замер скорее от неожиданности; Тряпка тогда смущенно замолчал, но Сережа переплел с ним пальцы и тихонько попросил продолжить. И Тряпка продолжал вполголоса:       — Мне бы звезды, чтоб осветить твой путь…       Сережа прикрыл глаза, слушая его голос, проникающий куда-то в самую душу, сливающийся с ней, согревающий ее теплом.       С тех пор это стало традицией. Удивительно, но Тряпке кошмары снились куда реже — может, потому что он был меньше связан с Птицей, а может, потому что он подсознательно защищал Сережу от страха за него. Ведь однажды, когда это всё же случилось, Сережа сам испугался куда сильнее — от мысли, что не сумеет успокоить.       Он умел, правда. Умел обнимать так, что страхи прятались глубоко в подсознании. Умел мягко и ласково перебирать длинные Тряпкины волосы, и эти медитативные прикосновения убаюкивали не хуже колыбельной.

***

      В ту ночь Сереже снится Кутх.       Точнее, поначалу он видит башню Вместе, знакомый офис, потом свою комнату и гардеробную. Выбирает одежду и слышит позади себя веселые разговоры. Потом примеряет костюм — цвет быстро забылся — и смотрится в зеркало.       А потом видит за своей спиной черную тень и не может двинуться. Тень хватает его за плечо — но тут он понимает, что вовсе не его, а то, что он считал своим отражением. Птицу. Который смотрит на него обреченно и улыбается.       Сережа кричит, бросается вперед — и просыпается от того, что сердце слишком быстро колотится в груди.       Он судорожно вдыхает, медленно выдыхает, борясь с комом в горле, изо всех сил прогоняет слезы, кусает одеяло, чтобы не разбудить Тряпку.       Но тот не спит — проснулся, будто что-то почувствовал.       — Сереж?.. — зовет Тряпка очень тихо и аккуратно касается его плеча. — Ты слышишь меня, маленький?       Хочется скулить от того, как нежно это звучит. Кажется немного неправильным, потому что — ну какой он маленький? Это Тряпка маленький и хрупкий, это он, Сережа, должен защищать Тряпку от страхов, а не наоборот.       Но сейчас Сережа и правда чувствует себя слишком маленьким и слабым, неспособным сопротивляться страху и плохим воспоминаниям. Он сдается — кивает, сжимается в комок и чуть подается назад, ища спиной тепло.       Тряпка тут же оказывается совсем близко, прижимается к нему и накрывает своей рукой.       — Расскажешь, что тебе снилось? — спрашивает еле слышно.       Сережа долго кусает губы, дышит медленно, чтобы прогнать подступившую истерику и не всхлипнуть, не разрыдаться после первого же слова. Наконец, выдавливает:       — Он. Его забрали.       Тряпка затихает на секунду, но уже не вздрагивает. Больше нет.       Но прислоняется, кажется, лбом к его спине и шепчет:       — Я тоже по нему скучаю.       Сережа освобождает из-под одеяла одну руку, нашаривает ладонь Тряпки и переплетает их пальцы. Некоторое время они лежат молча. Уже неясно, кто кого успокаивает, потому что спиной, сквозь тонкую ткань футболки, Сережа чувствует горячую влагу.       А потом Тряпка начинает петь. Слышно, как дрожит его голос, и можно легко представить, что ему физически больно прорываться сквозь ком в горле, и всё-таки он поет:       — Мне бы крылья, чтобы укрыть тебя…       Сережа крепко жмурится и утыкается лицом в сгиб локтя.       Почти всегда эта песня, но сегодня почему-то особенно больно. Но оба хотят слышать только ее, потому что так кажется, что Птица незримо остается с ними. Укрывает крыльями, убаюкивает своей внутренней вьюгой. Освещает им путь светом звезд, с которыми теперь сверкает на ночном небе.       На припеве у Тряпки почти всегда срывается голос.       — Баю-баю-бай, ветер-ветер — улетай.       Сережа плачет. И чувствует, как со слезами уходят его страх и скорбь, как вся накопленная за последнее время горечь испаряется, сменяясь светлой печалью.       — И до самого утра я останусь ждать тебя.       От слез глазам горячо, и их так приятно держать закрытыми. А уставшее от эмоций сердце постепенно замедляется, уводя Сережу в сон. Перед тем, как окончательно провалиться в забытье, он покрепче сжимает ладонь Тряпки.       Скоро башня погружается в уютную тишину.

Мне бы небо чёрное показать, Мне бы волны, чтобы тебя укачать, Мне бы колыбельную тишины… Точно корабли проплывают сны.