Трое в башне

      Если бы не Птица, Сережа точно сошел бы с ума. Как бы это ни звучало.       Наверное, все люди иногда задумываются, потерять какую часть себя было бы для них страшнее всего — скажем, руки или ноги, способность говорить или слышать. Когда Сережа думал об этом, он всегда точно знал: ему не обойтись без рук и без голоса, потому что как без них он будет кодить и как объяснять инвесторам, почему его проект стоит спонсировать?       Ни разу в жизни Сережа не задумывался о том, как много значат для него глаза.       Начать с того, что он банально не может ходить по офису, не спотыкаясь и не теряя равновесие через каждые два шага, и заканчивая тем, что картины, которые он так сильно любит, теперь ему недоступны.       И — да, он не может кодить. Смешно, но это оказалось не самым страшным и заставило Сережу заново переосмыслить свои приоритеты.       — Стой, — резко бросает Птица, и Сережа тормозит. Погрузившись в размышления, он забыл об осторожности. Как всегда. — Ступенька наверх, небольшая.       «Спасибо» Сережа не говорит, потому что если бы озвучивал каждый раз, уже потерял бы смысл этого слова — так часто пришлось бы его произносить.       Он осторожно ступает дальше, нервно хмыкает. Он и с превосходным зрением то и дело запинался на ровном месте, наталкивался на все возможные углы и сбивал локтями нетвердо стоящие предметы — а уж теперь совсем беда.       Когда это только случилось, Сережа не сразу осознал произошедшее. Подумаешь, приложили головой — он ведь даже смог добраться до дома! Но, почти упав в руки к Олегу, Сережа потерял сознание, а когда пришел в себя, первым делом спросил, почему в комнате так темно.       Выяснилось, что теперь ему еще долго будет темно. И Сережа благодарит вселенную за то, что это не навсегда. Врачи сказали, что чуть бы удар посильнее, и всё, никаких шансов вернуть зрение уже не было бы.       — Тихо, — проговаривает Птица, одновременно придерживая его за плечо и помогая обойти что-то. — Лично я был бы не против разнести эту жутко скучную статую, но ты же расстроишься, да?       Сережа не отвечает, только улыбается виновато.       Первые несколько дней с ним носился Олег. «Носился» — именно так, не просто помогал и поддерживал, а именно носился, как со слепым котенком, и в какой-то момент Сережа накричал на него и прогнал прочь. Кажется, Олег не слишком обиделся, потому что не ушел, пока Сережа не доказал, что вполне может обойтись без его помощи.       Правда, о присутствии Птицы пришлось умолчать — но зачем Олегу знать подробности, верно? Главное, что он своими глазами (ха) убедился: Сережа вполне способен пройти от спальни до кухни, разогреть себе еду из доставки, поесть и так же мирно вернуться обратно, а потом попросить Марго зачитать последние новости или поставить аудиокнигу.       И вовсе Олегу не нужно было знать, сколько раз за время этих простейших действий Сережу направлял присутствующий рядом Птица.       Теперь, когда весь мир для Сережи потерял облик, Птица стал казаться совсем настоящим. Если раньше удавалось убеждать себя, что это лишь внутренний голос, то сейчас, когда всё вокруг стало таким же нереальным, каким раньше был только Птица, Сережа стал верить: он — отдельная личность, отдельное живое существо.       Но переломным был момент, когда Птица впервые за всё время, сколько присутствует рядом, к нему прикоснулся — и Сережа почувствовал его так, как чувствует любого человека.       Он тогда чуть не обжегся: потянулся выключить газовую плиту и случайно поднес руку к самой конфорке. Но его резким движением остановила теплая, мягкая ладонь. Сережа тогда замер в удивлении.       — Птиц? — позвал он. Но Птица, кажется, был ошарашен не меньше, потому что так и стоял молча, сжимая его руку то сильнее, то слабее.       В тот момент Сережа готов был продать свою соцсеть за возможность увидеть выражение лица того, кто внешне похож на него, но вместе с тем — совершенно другой.       Теперь такие прикосновения стали обыденностью, а лежа вечером в постели, Сережа засыпал в объятиях Птицы.       — А всё-таки, — задумчиво начал он однажды, сидя на подоконнике у окна, за которым шумел дождь, — что ты такое? Прости, если прозвучало грубо, но ты понял.       Птица не ответил, но интуитивно чувствовалось, что это не из-за обиды. Он просто сам не знал, как лучше сформулировать.       — Я не знаю, Птенчик, — вздохнул он, и Сережа невольно расплылся в улыбке от уютного звучания прозвища. — Я сам всегда думал, что я — часть тебя, но в последнее время… Не знаю.       — Ты давно перестал быть просто частью меня, — мягко возразил Сережа.       Птица хмыкнул и ничего не ответил.       Теперь он совершенно привычным жестом поддерживает Сережу за спину, помогая добраться до рабочего стола в офисе, и негромко подсказывает, где что лежит, не забывая по-доброму подшучивать.       — И зачем Олегу так срочно понадобились эти документы? — ворчит Сережа, перебирая бумаги и сетуя, что на ощупь их никак не различить. Надо будет пометить кусочками разной ткани хотя бы по годам.       — Вроде говорил же, что хочет устроить на работу какого-то своего друга, нет?       — Вроде…       — О, вот они! — Птица останавливает руку Сережи и помогает выбрать нужную папку. Сережа благодарно кивает, откладывает ее на стол — и вдруг весело хихикает.       — Вот он удивится, когда поймет, что я без зрения нашел именно то, что надо.       Птица неожиданно отмахивается:       — Не удивится.       — Это почему?       Сережа прислушивается. Он так и не понял, то ли правду говорят, и слух действительно улучшается с исчезновением зрения, то ли мозг просто концентрируется именно на информации, поступающей через уши, не отвлекаясь на целых шестьдесят процентов из того, что прилетало через глаза.       Например, Сережа всегда с настороженностью смотрел в блестящие золотом глаза Птицы и ни разу не обращал внимание, как тот мило сопит, когда хоть немного злится. А еще он пугался огромных черных крыльев, которые Птица так любит раскрывать неожиданно, и никогда не думал, что их тихий шорох может успокаивать. Не говоря уже о том, какие они приятно теплые и как комфортно засыпать укутанным в них.       Сейчас он слышит, как Птица пару раз коротко выдыхает, будто беззвучно смеется.       — Олег лучше других знает, что ты гениален, — просто отвечает он. — Поэтому не удивится.       То, как меняется голос Птицы, когда он говорит что-то приятное или когда беспокоится, Сережу до сих пор пробирает до мурашек. Он тянет руку вперед, чуть теряясь, когда не получается сразу коснуться плеча Птицы (он же, кажется, стоит совсем рядом), а тот замечает и тут же перехватывает его ладонь своей. И становится спокойно: вот он, рядом, как всегда. Всё хорошо.       Сережа не знает, что им движет, когда он спрашивает вполголоса:       — Можно я тебя поцелую?       И затаив дыхание, чтобы ничего не пропустить, жадно слушает, как Птица сначала замирает без движения, потом резко выдыхает, чуть дергается назад, замирает снова. Его дыхание сбивается, а рука начинает мелко дрожать, и Сережа уверен: если бы Птица позволил сейчас обнять его, было бы слышно, как быстро-быстро бьется сердце в его груди.       Всё это звучит намного честнее обычных ответов, и всё-таки Сережа ждет, лишь едва-едва подавшись ближе.       И Птица, громко сглотнув, шепчет:       — Птенчик, это я должен был тебя спрашивать о таком.       Сережа не сдерживает счастливой улыбки, а потом очень бережно находит ладонью лицо Птицы и проводит пальцами по острой скуле.       — Я счастлив, что ты рядом, — просто говорит он.       У Птицы снова сбивается дыхание, но прежде, чем он успевает сказать что-то лишнее, Сережа прислоняется к нему всем телом и осторожно прихватывает нижнюю губу своими. Поцелуй совсем легкий и ласковый, он сам не ожидал от себя такого порыва, а еще меньше ожидал, что Птица подхватит его настроение и не станет настаивать на более страстном продолжении. Нет, тот лишь обнимает его обеими руками, невесомо и едва ощутимо, как будто держит хрустальную вазу. И продолжает целовать с упоением и бесконечной нежностью.       Наверное, они бы полдня так простояли, если бы со стороны двери не послышались приближающиеся шаги. Сережа с сожалением отстраняется, смущенно опускает глаза; может, он и не видит ничего вокруг, но его-то видят прекрасно. Наверняка изучают взглядом пристально, не пропуская ни одной детали.       Сережа напоследок чуть сжимает плечи Птицы, делает пару шагов назад и поворачивается лицом к двери ровно в тот момент, когда та открывается.       — Серый, прив… — начинает было Олег, но почему-то резко замолкает и продолжает уже совсем другим, жестким и подозрительным тоном: — О, ты не один?       Сережа застывает. Не может быть. Птица же рядом, он бы сказал, если бы здесь кто-то… или о чем речь?..       — Что? — глупо переспрашивает Сережа, не найдя другого варианта для уточнения.       — У тебя гости, говорю?       Тон Олега не меняется, зато голос звучит уже ближе; Сережа может отчетливо представить, как тот выпрямился, чуть запрокинул назад голову, внимательно оглядывая незнакомца, и заложил руки за спину, готовый однако в любой момент броситься в драку или сразу схватиться за пистолет.       Вдруг голос подает Птица:       — Ты мне? — спрашивает он сипло, и Сережа перестает дышать.       Не может быть. Птица всегда, всю жизнь был рядом с ним, и никто его не видел, никто и никогда! Кем бы он ни был, он является только ему, и не могло же всё поменяться за… за сколько, за три недели?       «Ну вообще-то могло, — передразнивает подсознание. — Раньше ты и прикасаться к нему не мог, а теперь что?»       Сережа не верит, пока Олег не говорит:       — А ты видишь здесь кого-то кроме нас троих? — И добавляет угрожающе спокойно: — И я не припомню, чтобы нас знакомили.       Надо, наверное, всё ему объяснить, но всё, на что хватает Сережиных сил, это снова повернуться к Птице и невидяще уставиться туда, где предположительно находятся его глаза. Как же дорого Сережа готов заплатить, чтобы хоть на минуту увидеть их.       — Птица…       — Да, я… — Слышно, как тот пытается собраться, но сбивается на нервные смешки. — Я тоже… Черт, Птенчик, я не знаю, что сказать.       Олег непонимающе проговаривает:       — Погоди, ты сказал «Птица»? Это в смысле тот самый Птица? А что… А как это…       Кто бы знал, Олеж, кто бы знал. Сережа вот не знает, да и Птице известно не больше. Так что они просто обнимаются, не особо осознавая, кто потянулся первым.       Они оба это не обсуждали, потому что не могли бы даже в теории подумать, что подобное произойдет. Просто было данностью: им нельзя общаться при других людях и никогда не станет можно, Сереже нельзя рассказывать о своем друге и никогда не станет можно, Птице нельзя быть отдельно от Сережи и никогда не станет можно.       Но жизнь не стала их предупреждать, а просто взяла и сделала.       «Никогда» превратилось в «сейчас», и ради этого момента определенно стоило бороться.       …Когда, спустя еще две недели, Сережа возвращается из больницы, вернув себе глаза, он первым делом подлетает к картине, висящей в офисе. На улице куда больше разных цветов, по которым он так соскучился, но там и слишком яркое солнце, от света которого пока немного больно.       Он жадно рассматривает каждую мелочь на картине, когда позади раздается насмешливый голос:       — А я-то думал, что ты скучал по мне. Оказалось, только по своей драгоценной «Венере» — что ж, признаю, конкуренция серьезная.       Сережа расплывается в улыбке; это уже стало привычным — улыбаться от слов Птицы. Даже не верится, что раньше они только ругались.       — Я не знал, что ты здесь! — восклицает он не столько в оправдание, сколько просто на эмоциях. Разворачивается, по инерции бросается вперед — и запинается.       То есть, буквально запинается на ровном месте, едва не падает, но тут же оказывается в знакомых объятиях.       — Так и думал, что придется и дальше присматривать, — притворно ворчит Птица. — Зачем тебе, спрашивается, глаза?       Сережа поднимает голову и, как перед тем поцелуем, касается ладонью его щеки. И боится моргнуть, потому что… Он же…       Птица выглядит иначе. Может, кто-то, кто видел его лишь пару раз, не заметил бы разницы, но Сережа видит отчетливо: он другой. Черты лица изменились не слишком сильно, но теперь разве что слепой (дважды ха) примет его за близнеца Разумовского.       И Птица… очень красивый. Раньше Сережа не обращал на это внимания, теперь же не заметить трудно. А еще глаза!.. Они изменили цвет. Потемнели, но не в мрачно-черный, а в теплый карий, скорее даже коньячный. Всё ещё янтарные, но не такие жуткие, как были.       Живые. Весь он — живой.       Сережа хочет сказать обо всем этом, спросить, поговорить, но ему не позволяют, внезапно накрывая поцелуем. И он бы позволил, если бы не тот факт, что за секунду до этого Птица смотрел встревоженно, расстроенно и смущенно.       — Подожди, подожди секунду. — Сережа нехотя отстраняется и вопросительно ведет бровью. — Всё в порядке?       Птица неловко пожимает плечами.       — Да, если ты так думаешь.       — В смысле?       — Птенчик, ну ты же сам видишь, — он закатывает глаза, — какой я стал. Сам не знаю, почему так… Но я теперь другой. Если тебе не нравится, ты только скажи…       — Нравится! — тут же заверяет Сережа и, в качестве подтверждения, крепко-крепко обнимает Птицу. — Ты прекрасен, ты и раньше мне нравился, но сейчас — особенно. И ты такой… Я не знаю… В общем, всё хорошо, понял? Даже не думай сомневаться!       Птица улыбается, но ничего не отвечает, молча утыкаясь лбом ему в плечо.       — А еще у меня пропали крылья, — сознается он, тоже сильнее вжимаясь в объятия. — Я теперь совсем, как человек. Понимаешь?       Вот же… Сережа заставляет себя держать лицо, успокаивающе гладит его по спине, обходя стороной лопатки. Тихо говорит:       — Знаешь, пока я не мог видеть, я больше всего на свете хотел вернуть эту возможность, чтобы только посмотреть на тебя. — Птица шумно выдыхает. — Но если бы сейчас мне предложили навсегда лишиться зрения, но вернуть тебе крылья, я бы не раздумывал.       Он, конечно, эгоистично рад, что теперь Птица стал почти человеком, и всё-таки… Будь у них выбор, он бы никогда не заставил его меняться, если бы тот сам не захотел.       Но тут Птица отстраняется и сердито смотрит на Сережу.       — Ты совсем, что ли! Даже не думай о таком, понял?! И, несмотря на сказанное, он целует благодарно и прижимает к себе так, что становится ясно: если бы Сереже и правда предложили такой обмен, Птица заставил бы его отказаться — ведь крылья нужны были, только чтобы крепче обнимать его перед сном.