Когда заходит солнце

Когда заходит солнце за горизонт, оставляя за собой розоватый оттенок на восприимчивом небе, на крышах домов становится тихо, пусто и холодно. Птицы не летают так высоко, машины тонут в высоте многоэтажки, дорога — серое заасфальтированное пятно, разбавляемое совсем изредка зелёными пятнами отравленной травы. Воздух прозрачный, и все равно город как за вечерней завесой, отчётливо видны лишь облака наверху, да их рваные края, как вата. И на краю стоит она — демоница, чей взгляд сравним со стальным лезвием, и смертоносные слова которой, как металл по коже — стремительно и быстро ранит, даже кровь на себе не собирая. Хрустальная девочка, заламывающая пальцы, когда ее рубиновые глаза смотрят куда-то туда, вдаль, сквозь линии серых дорог и городского дыма. Она не слышит шума, и ее тело словно по ветру качается, на деле — развеваются ее нежные пряди какого-то бледного оттенка, разносится запах цветочных духов и незнакомого фруктового шампуня. С каждым днём кожа ее все бледнее, синяки по всему телу — виднее, и взгляд все мертвее и мертвее. Красивая, как богиня — сплошное произведение искусства, — даже не плачет, когда опускает свой взгляд на никчёмный город. Она плачет, когда выплёвывает желчь с кровью, а затем моет пропахшие рвотой руки мылом с какой-то цветочной отдушкой. Она плачет, разглядывая сплошь синяки и кости в зеркале, плачет, размазывая тушь, когда не словами, а лезвием разрезает бледную кожу. Красивая, как богиня — сплошное произведение искусства, — кричит, разрывая собственное хрупкое сердце на куски с острыми краями, кричит, когда эти края впиваются изнутри в грудную клетку. И с каждым днём всё прозрачнее. Руки не поднимаются от недостатка калия, и волосы остаются на подушке, но Кое все равно набирает ледяной воды в ванную, дрожа затем на кровати от истощения и переохлаждения. Ногти ломаются, и кости хрупкие — не такие хрупкие, как ее никчемное сердце, — но Кое все равно давит на корень языка, даже ничего не съев. Озаки плачет хрустальными слезами, и те стекают по фарфоровой коже, испещренной темными линиями сосудов. Она падает в обмороки под лестницами университета и лежит в пыли, пока ее иногда провожают завистливыми — никогда не сочувствующими — взглядами. У девочки двоится в глазах, когда она читает любимых авторов в библиотеке, дрожь бежит по коже даже под тремя свитерами. У Кое каждый день последний — от простуды ей выздоравливать не меньше недели, и голова раскалывается каждый день. Однажды она точно треснет. Когда Кое смотрит вниз, за ее спиной стоит Йосано и гладит ее по тощей руке, едва задевая ногтями. Акико может одной рукой обхватить талию девушки, но всегда лишь мягко гладит ледяную кожу, согревая теплом своих ладоней. Йосано — студентка медицинского, выдающаяся и гениальная — умнее среднестатистических врачей, способнее обычных специалистов, — ставит диагнозы, даже не взглянув на больных. Она знает, что болезнь у Озаки не в теле, а в душе — изломанная и умирающая, убивает себя, запивая таблетки литром воды. Акико ставит ей диагноз — булимия, Акико ставит диагноз себе — влюбленность и желание спасти. Кое греется в объятиях любящих рук, стягивая со своей девушки медицинский халат. Уж слишком у него неприятная ткань — Озаки до смерти боится больниц с их капельницами, питательными веществами и лекарствами. Кое до смерти боится болеть не своей привычной болезнью. Озаки ненавидит поправляться, хочет питаться сплошь литературными строчками и рифмами, дыша лишь словами знаменитых писателей. Йосано любит запах цветов и помаду с ароматом вишни на губах истощенной богини, но не любит ее болезнь и ненавидит Смерть, вечно преследующую ее девушку по пятам. Она не боится, а лишь хладнокровно желают придушить непонятливое существо, тянущее лапы к хрупкому телу. — Я хочу пойти лечиться, — боязливо шепчет Кое, хватаясь за предплечье Акико. Сил на обычный голос уже не осталось. — Я горжусь тобой, — чуть громче шепчет Йосано, смахивая слезы, что выкатились из широко раскрытых аметистовых глаз. — Мы найдем тебе лучшего специалиста, обещаю. Я буду рядом. Кое лежит на кровати в окружении пяти одеял, ослабевшая и замёрзшая. На тумбочке — пыльная книга и бумажные закладки чуть ли не на всех страницах — у Озаки память слабеет чуть ли не каждый день; стакан воды, пачка глицина и половинка яблока с одним следом укуса, уже подернутое коричневым налетом. Девушка даже не дрожит, и сил нет даже открыть глаза, она лишь шепчет, наслаждаясь ощущением тепла под своими тощими пальцами и нежным копошением рук любимой в оставшихся волосах. Кое боится, что она выздоровеет — и руки эти исчезнут, и вместо слов о любви в родных губах останутся лишь ледяные насмешки. Озаки боится потерять свою красоту, которой сама не видит, но верит в ее существование. Девушке страшно, что ее искалеченная душа и вовсе разобьётся вдребезги. — Спасибо, родная, — плачет Озаки, чувствуя лишь тепло чужих рук на своих щеках и громко вздыхает, почти уже проваливаясь в беспокойный сон. Акико обнимает острые плечи, проливая свои жалкие слезы — недостойные этой хрустальной девушки, пустые и сожалеющие, и тянется к телефону, уже заранее зная, какого психиатра выберет.