мы сказочно богаты;

      Предзакатная синь приятно обнимает ей глаза, тянет спать, но она, пересилив усталость и покрепче закутавшись в куртку, продолжает шагать по пустой дороге. Ей отсюда видно, как подъезжает линкольн Космоса, и вот, громко смеясь, парни беспорядочно высыпаются из машины.       Сашка тормозит, заметив Елисееву. Фая видела, как она шла сюда же только другой тропинкой, поэтому не удивляется. Когда Гончарова оказывается у беседки, их силуэты уже пропадают в тени кустов.       — О, Фаня, сама пришла, — первым замечает её Фил, — а мы сразу сюда решили, Сашка в порядке, поэтому тебя не стали беспокоить.       Они договаривались, что Фая будет ждать их у себя, чтоб если что, Белому не домой, мать пугать, а к ней. Папа в Пятигорске, в санатории, поэтому в это время она хозяйничает одна.       — Цел, самое главное, — говорит девушка, ее слова тухнут в общем красноречивом молчании. Фаина занимает место рядом с Витей, и он отдает ей открытую бутылку светлого, купленного специально ей. Она мельком заглядывает через плечо, но в черноте вечера ничего не различить.       — Видела, а? — будто выжидавший повода начать, спрашивает Космос, прислонив горлышко к деревянному ребру беседки. — Наглости нет предела, — негодует он, ударив сверху по металлической крышке, — её встретил и как в дерьмо наступил.       — Косма, — одергивает его Валера, — пиво своё пей.       Пчёла, между тем, склоняется к Фаине.       — Гончарова, чего по темноте шастаешь? — шепчет он рядом с ухом.       Фаина отвечать не торопится, потягивается, потом задирает ногу до груди и упирается пяткой в лавку, опуская на коленку подбородок и поднимая глаза на Витю.       — Вы не появились, я пошла проверить, может, не доползли. Валяетесь здесь где-нибудь, — нарочито просто говорит Фая, ведь в этом бы действительно не было ничего особенно примечательного. — Вот аптечкой-то припастись забыла, — подтрунивает она, уголки её губ чуть приподнимаются.       — Забыла, да? Жена декабриста, блин, — Пчёла хрипло смеется, делает затяжной глоток, — одна сюда дотопала, за нами, — с каким-то, сперва непонятным ей, налетом пренебрежения выходят у него эти слова, — а если нас прижмут в чьем-нибудь ржавом гараже на другом конце города, — светлые брови сведены к переносице, и, наверное, он даже не замечает, как близко придвинулся, — туда придёшь?       — Пчёл, жена декабриста априори трусом быть не может, — резво отвечает ему Фая, — только не всем такими быть.       Слышала она, что отец у Лены год назад умер, и в Люберцы они переехали не от хорошей жизни — героинями куда проще казаться, когда ты с детства в достатке, поэтому осуждать она не осмеливается, однако и оправдывать не хочет.       — Ну-ну, — подразнивает ее Пчёла, а сам думает, что Лена Елисеева всё-таки та еще сука, но, обнадеженный ответом подруги, он предпочитает на этом о ней забыть. — Слушай, Фай, — заговорщически начинает он, переглянувшись с ней, зная точно, что может занять парней, — а че мы в этом году ничего на заборе не черкали?       Фаина ухмыляется, почти сразу же замечая движение в противоположной от них с Пчёлой стороне, но вида не подает.       — Пчёл, ну договаривались же, — притворно раздраженно шипит она, — вот Мирославские уезжают, тогда, — и, когда ее совсем перестает быть слышно, звучит заветное Филатовское «а ну-ка щас погромче там».       К приходу Белого беседка уже вовсю гудит — они безостановочно трещат между собой, и, чему он благодарен, до Елисеевой им как до Камчатки. — ОКТЯБРЬ;       — Куда едем? — интересуется у друга Пчёлкин, лишь на секунду оторвав взгляд от привлекательных бумажек в руке.       — А, щас бабки сдадим и Саню с Фаней заберем, — с дымящейся меж губ сигаретой отвечает ему Космос.       — А где они?       — За городом, — затянувшись, выдыхает он, — Мастиф покупают.       — Кого?       — Собаку, кого!       — …собаку, — Пчёла хмыкает, ведя шеей, — ещё б слона купил. Жрать самому нечего, а ему собаку подавай, — цедит он, вернувшись к пересчету купюр.       — А Фаине нравится, — как бы между делом вбрасывает Холмогоров, и, незаметно покосившись, следит за реакцией друга, но Пчёла оставляет реплику без внимания.       Вместо этого говорит:       — Ты останови мне у Галкиного прилавка. Надо ей че-то захватить, — это он, конечно, всё-таки про Фаю, фыркает Космос.       — Пчёл, — усмехается брюнет, — она скоро сладкой, как сахар станет. Яблоки, груши, крыжовник, — берется перечислять тот.       — Ты чё прицепился? Не ты ли позавчера её яблочный пирог нахваливал, — нисколько не растерявшись, ловко уворачивается Пчёлкин.       — Шарлотку-то я, может, и нахваливал, да только пирожков с грушей нам никто не передавал, — тут ему кажется, что Пчёлу он-таки поймал. — Втюрился если, цветы дари.       — Да ничё я… — он заглядывает за стекло, — Космос, ты проехал, твою мать!       — Чёрт! — парень давит по тормозам, а Витя спешит вылезти из машины. — Она сирень любит! — разразившись смехом, кричит ему вдогонку Космос.       В его отсутствии Холмогоров успевает выкурить еще одну сигарету. Пчёла возвращается с маленькой банкой мёда в сотах, и на эту тему они больше не разговаривают. Космос начинает рассказывать о приключившейся с ним недавно ситуации. — ВЕЧЕР;       Белов, как доказательство, протянул сидящему на переднем сиденье другу визитку, которую ему оставил новый знакомый — Александр.       — Ты глянь, Кос, реально, — хвастается Пчёла оказавшейся в его руке вещицей, и возвращает её Белому.       — Фань, — посматривает на девушку через зеркало заднего вида Космос, — ну ты-то как не узнала его, а?       Фаина удивляется его не менее удивленному тону.       — Кось, да ты смеешься, я ведь таким не интересуюсь.       — Ну да, — пожимает плечами он и подрагивает от подступающего смеха, — ты больше по порче чужих заборов и краже ковров.       Фая цокает и, выловив из поясной сумки расческу-гребень, чуть подается вперёд стремительным движением правой руки окольцовывая Холмогорова:       — Отвяжись от меня, ты понял? — грозно произносит она, поднеся к его шее псевдо-нож и продолжая в рэмбовской манере, — или получишь войну, какую и во сне не видел!       — Ну дурёха! — выдает Космос под гогочущих на фоне пацанов.       — Напряглось чудовище космическое, ты видел, Саня, — заливается Пчёла.       — А удачно получилось, Фань, — говорит ей Белый, поглаживая по макушке своего новоиспечённого товарища, и Фая тоже протягивает ладонь к умной, шоколадной мордочке.       — У меня с каждым разом всё меньше сомнений становится, что Строгуновой нос и впрямь ты разбила, Фань!       — Да ладно тебе, после пятого класса было, — отмахивается девушка, потому как нос тогда разбили ей, — Кос, можно я ногу закину на сиденье? Пятку натерла, пока от остановки с Сашей шли.       — Закидывай, конечно, — Космос останавливает машину возле какого-то магазинчика у дороги и разворачивается к сидящем сзади, — так, щас мы с Пчёлой за покурить сгоняем, а потом домой, лады? — захватив бумажник, он кивает Вите, и они выходят, переговариваясь о «рабочем».       Фаина провожает их взглядом и чему-то улыбается, пальцы отбивают ритм по стеклянным бокам банки, что перед этим вручил ей Пчёлкин.       — Фай, это мёд, что ли? — спрашивает Белов, когда та поворачивается от окна.       — Да, в сотах. Помнишь, папа у него угощал?       — Помню, — он перенимает баночку из Фаиной протянутой руки и следит, как плотный, словно лава, янтарный слой медленно ползет по стенкам, — Пчёле отец всегда, когда мог, что-нибудь после смены таскал. По мелочи там, гостинцы. А он те для матери перепрятывал, чтоб её побаловать, — делится Саша нахлынувшим и явно приятным ему воспоминанием о друге, невольно улыбаясь. — Тут им с сыном повезло.       Тут, повторяет про себя Фаина, донышком на коленке прокручивая вернувшуюся к ней банку. Тут — это, должно быть, обо всём том, чем является их Пчёлкин Виктор Павлович, помимо жёлтого Кэмэла, группировок, любви к симпатичным девушкам, а также сомнительному заработку, о котором родителям мало что известно.       Факты биографии по сути те же, что и у многих прочих представителей мужской части нынешней молодежи, поэтому Фаину это волнует в разы меньше, чем, наверное, следовало бы. Но сомнения Белого ей вполне понятны — у него не существует столь желанной Космосу бригады, и привилегии, которыми за время его отсутствия обзавелись парни, особого веса не имеют — они ему в первую очередь братья. Другой мерки попросту нет.       — Повезло, — запоздало повторяет она, прикусывая щеку. Аккуратно прислонив медовую банку к бедру, она тянется к дверце, чтобы опустить стекло и впустить в салон воздуха.       Саша следит взглядом, как она, отвернувшись от него, чуть дольше необходимого задерживается у окна, а потом, предварительно одарив его легкой улыбкой, откидывается на спинку, глазами в потолок.       — Голова болит, — бросает Фая в оправдание.       Перетяжка в линкольне и то живее выглядит, подмечает она, чем было её лицо той осенью восемьдесят третьего, когда ей в нос зарядила соседка Фила, Строгунова Катя. Чем заслужила Фаина сейчас и не вспомнит. Зато она помнит, как уже восьмиклассник Пчёлкин насилу запихивал ей вату, потому что крови было столько, что в рот наливалось.       Сидя перед ней на корточках и матерясь, он потратил почти весь комок, который у них был. Пальцы крепко пахли табаком, они с Косом тогда только приноравливались, а Фае непривычный запах казался жутко горьким — её без того мутило. Тут-то ему, наверное, и стоило сказать, что выглядит она совсем хреново — злющая до омерзения и бледная, как смерть — но Пчёла выдал ободряющее «своих не бросаю».       — Белый, а как вы про Строгунову тогда узнали? — выведывает Фаина, так, чтобы удостовериться.       — Про нос-то её? — прерываясь от игры со щенком, переспрашивает Белов, — Пчёла рассказал, с вами же никого больше не было.       Другой мерки попросту нет и для неё — затесалась среди пацанов, среди них выросла.       Но, по девчачьей глупости, Фаине временами думается, что хоть бы и бросил её, свою. Она бы без труда рассталась со званием той, что разбила дылде-задире нос, чем смотрела, как на выпускном он уводит её тискаться в школьный сад. И не побоялась бы рискнуть долей уважения, что имеет среди парней, чтобы разок оказаться на месте тех миловидных птичек, заполучавших Пчёлу ночью — но это если только долей.       Ничего серьёзного Фаина признавать не торопилась, это — отголоски её детской зависти вперемешку с чисто женским, зазвучащим теперь иначе, любопытством — потому как она вечно оставалась не у дел, даже будучи с парнями, как говорится, на короткой ноге.       «‎Повезло!»‎ — хмыкает Фая, не глядя, нащупывает стоящую рядом банку мёда и снова берет её в руки, чтобы открыть — поест так, а пальцы можно облизать, не переломится. И, расправившись с туго закрученной крышкой, она просовывает внутрь безымянный.       — На, не пачкайся, — притормаживает её вышедший из ларька Пчёла и протягивает через окно маленькую алюминиевую ложку.       — Ты откуда её забрал? — недоумевает Фаина, поглядывая на него со своего места.       — Мне даром дали, — заливает он в своей кошачьей манере, — ты лопай, — и, наблюдая, как Фая принялась усердно отделять куски поменьше, насмешливо добавляет, — никому не давай.       Фаина его хохму пропускает и направляет парню вверх полную мёда ложку, которую он без вопросов принимает, проглатывая предложенное угощение, даже не забрав из её рук прибора.