Пока солнце горит

Олеся громко хохочет и высовывает руку из приоткрытого бокового окна жёлтых «жигулей», чтобы почувствовать, как ветер ласково скользит невидимым прохладным языком по её коже. Лучи солнца бьют в глаза солнечными зайчиками, пригревают её блондинистую макушку и поролоновые сидения автомобиля, отчего в носу стоит специфический запах горячей синтетики, который смешался с бензином и крепкими, невероятно стойкими духами Любы, сидящей неподалёку. Тимур крутит колючее колёсико автомагнитолы, наполняя салон раскатистым пением Аллы Пугачёвы, и Олеся подпевает — сбиваясь, заплетаясь, проглатывая половину слов — потому что толком не знает слова такой древней песни; древней только для неё. «Я так хочу, чтобы лето не кончалось» Люба ритмично хлопает в ладоши, пытаясь попасть в такт мелодии, и тычет острым локтем бок сидящего рядом Дани. Она заговорщески улыбается, тем самым подначивая присоединиться к ней — отказать такой обаятельной улыбке сродни почти что преступлению. На её золотистых кудрях танцуют тени от проносящихся мимо деревьев и электрических столбов, а у ног по-уютному гремят пакеты с едой. «Чтоб оно за мною мчалось, за мною вслед» Даниил неуклюже подхватывает её задорное пение, заливистое, соловьиное, и улыбается следом. На задних сидениях тесно, особенно для трёх человек, поэтому Люба ненамеренно теснит Даню ближе к Олесе, и им приходится соприкасаться бёдрами, лодыжками, предплечьями; её светлые волосы щекочут его лицо, цепляются за очки, лезут в рот, отчего юноша, в попытках сдуть мешающие прядки, забавно выпячивает губы — Олесе это так нравится-нравится, что она прикусывает кончик языка, чтобы подавить рвущееся наружу предательское хихиканье. Их близость, пусть и вынужденная, заставляет желудок дрожать, изнывать нервно-колющими спазмами, словно бабочки внутри неё пытаются выгрызть путь наружу. «Я так хочу, чтобы маленьким и взрослым» Пение Тимура, звучное и громогласное, едва ли не перекрывает саму Пугачёву из шуршащего радио. Он весело барабанит длинными пальцами по рулю, постоянно весь извивается и озирается по сторонам, не в силах удержать свою чрезмерно бодрую натуру на одном месте слишком долго: то с сидящим рядом Андреем переглянется, то подмигнёт Олесе в стекло заднего вида, то просто начнёт жестикулировать, управляя машиной одной рукой; его грузинская энергия бьёт ключем, льётся через край, в итоге расплёскиваясь по всей машине шутками и громкими разговорами. Особенно сильный порыв ветра залетает в приоткрытое окно будто только затем, чтобы нежно потрепать невидимой ладонью его волосы цвета чёрной смородины — в салоне резко пахнуло майскими жуками и водорослями от речной воды, значит, они подъезжали всё ближе и ближе к месту назначения. Прогноз обещал знойные деньки всю неделю. «Удивительные звёзды» Андрей не может позволить себе отбиться от коллектива, поэтому поёт тоже — не менее проникновенно, громко и с чувством, словно выступает на сцене, затем оглядывается назад и кидает на Олесю добрый, выразительный взгляд, в надежде, что она тоже присоединится к ним. В его небесно-голубых глазах плещется отеческая забота — не только по отношению к ней, а по отношению ко всей их разношёрстной компании; он несильно пихает Тимура, когда тот в очередной раз отвлекается от дороги, и спрашивает у Любы, не достать ли ей бутылку воды из бардачка. «Дарили свет» Олеся убирает руку из небольшой щели в боковом окне и начинает с интересом рассматривать деревья, которые проносились мимо них буро-зелёной сплошной полосой — будто акварелью нарисовали, а затем небрежно смазали мокрой кистью, потому что картина не оправдала ожиданий. Она усиленно делает вид, что наблюдает за пухлыми кучерявыми облаками и размазанными деревьями, а не за безмятежным лицом Дани, отражающемся в стекле позади неё; может быть, он тоже хотел поглазеть в окно вместе с ней, посчитать количество берёз, что они проехали, или попытаться составить из облаков знакомые фигуры, но Олесе нравилось представлять, что на самом деле он любовался ею. А что, если… Даня вздрагивает, когда Олеся перехватывает его испуганный взгляд в стекле. Он резко отворачивается — потерянный, смущённый, замеченный — и пытается неуклюже влиться в разговор между Тимуром и Андреем, словно ничего такого не произошло. Всё-таки смотрел. На неё. Всю дорогу они продолжали тереться плечами — деваться было некуда. Эфемерные бабочки, копошащиеся в её желудке, стали ещё интенсивнее грызть стенки кишечника. Бок Дани был тёплым, как обычно, а солнце обыденно слепило глаза. * * * Кузнечики гурьбой повыпрыгивали из высокой травы, весело стрекоча, когда Люба стала расстилать длинный старый плед; на нём виднелись неотстирывающиеся жёлтые пятна от жира и проплешины, поеденные молью, поэтому им было не жалко накрыть грязную траву и сесть сверху. Олеся помогала раскладывать продукты для их небольшого пикника, шелестела пакетами и изредко отгоняла от себя мух-журчалок, кружащихся в вальсе над её головой. Андрей и Тимур, уже разодетые до плавок, месили песок у самого берега, разглядывая мальков и нелепо шутя о рыбалке. Даня настраивал любимую камеру… Безмятежность ощущалась в каждом звуке и запахе, пропитала весь этот небольшой участок с речкой, тихий и спокойный, только песня «Трава у дома» Землян гремела из открытой машины по прихоти Тимура, который утверждал, что с песнями будет куда веселее. Вода оказалась совсем тёплой, даже горячей, поэтому Олеся никак не отреагировала на то, что Тимур стал окидывать её столпом брызг; немного разочарованный, но не теряющий своей мальчишеской ухмылки, он выбрал новую жертву в виде Любы — та несильно шлёпнула его по спине ладонью и голосисто рассмеялась, когда тот, невзирая на шуточное возмущение, схватил её на руки и прыгнул вместе с ней в речку, тем самым спровоцировав небольшую волну, которая накрыла Олесю с головой. В рот и нос попала мутная вода, ещё сильнее повеяло тиной, но девушке было всё равно. Подумать только… Раньше бы она ни за что на свете не залезла в эту грязную, зеленовато-жёлтую большую лужу, в которой бог знает что творилось до их прихода, но сейчас она наоборот, словно ребёнок, которому в силу возраста плевать на грязь или микробы, ныряла до самого дна, собирая в волосах речной песок, и плавала на спине вместе с липкими кувшинками, наслаждаясь чистым-пречистым голубым небом. До её ушей доносилась тихая мелодия природы: певчая трель птиц, жужжание стрекоз, шелест рогоза, а ещё слабые голоса ребят, спорящих о ерунде… Кажется, Тимур хотел помыть голову шампунем в речке, а Андрей отговаривал его от этого, утверждая, что это плохо скажется на экологии; Люба смеялась, потому что знала, что Тимур, как обычно, всего лишь подшучивал. Олеся не помнит, когда ей в последний раз было так хорошо на душе. Когда в последний раз она была целиком и полностью окутана желанием жить, ощущать на себе прохладу ветра, жадно вдыхать запахи, окружающие её, рассматривать облака, своей красотой напоминающие земляничную сахарную вату из-за приближающегося заката. Почему до этого момента она никогда не замечала такой красоты? Принимала как должное? Даня, сидящий вдали ото всех на пледе, продолжал возиться с камерой, но, судя по его умиротворённой улыбке, сидел не просто так, а всё это время исподтишка фотографировал друзей, купающихся в речке. Он так и не разделся, оставаясь в своей неизменной водолазке и брюках — на фоне остальных ребят выглядел чужим, словно пришёл сам по себе. Его окружало целое поле из одуванчиков, жёлтых и воздушно-белых, а вокруг кудрявой головы петляли бабочки-капустницы. Он выглядел почти что сказочным, нереальным, как мираж или постепенно развеивающийся сон, поэтому Олеся, испугавшись, что он и впрямь исчезнет, поспешила вылезти из воды. — Даня, а почему ты не купаешься? — она плюхнулась рядом с ним, и ей стало спокойнее, когда он обратил на неё взгляд своих ореховых глаз; боже, он существует, как же хорошо, что существует, и не собирается никуда пропадать. — Не жарко в водолазке? Даниил пожимает плечами всё с той же умиротворённой улыбкой. К вопросам Олеси, порой выбивающих из колеи, он привык. Это же девочка-ртуть — как с ней можно иначе? — Не хочется… Мне и тут хорошо. К тому же, я очень быстро обгораю на солнце, — он убирает камеру подальше, чтобы на неё не накапала вода, и вздрагивает, едва не пискнув от неожиданности, когда Олеся юркает к нему под руку и укладывает мокрую голову на узком юношеском плече. От её макушки пахнет тиной и горячим песком, ткань водолазки неизбежно становится сырой от речных капель, стекающих с её кожи и волос. — Прости, мне холодно, — ей абсолютно не было холодно. — А ты тут сидишь, солнышком нагрелся. Не жадничай, — она приглушённо хихикает, наслаждаясь чужим тёплым боком, которого не хватило в машине; наслаждаясь тем, что он живёт, как и она. Даниил не решается тронуть её, там и замерев, словно живая статуя, едва-едва касаясь Олесиного влажного плеча. Он выжидает ровно сорок секунд, предчувствуя момент, когда девушка сама от него отстранится или любым другим способом даст понять, что объятий она не хочет, но… Ничего такого не происходит, поэтому юноша позволяет себе устроить тонкие пальцы на девичьем предплечье. Аккуратно поглаживает, смахивая речные капли, в попытках согреть. Довольный выдох срывается с губ — и с его, и с её. Она не знает, сколько ещё это наваждение будет длиться — кончится ли всё то, что с ней происходит сейчас, через год, или месяц, или день? Или двенадцать секунд? Олеся закрывает глаза и отсчитывает по секунде, навострив все свои чувства: на прикосновениях Дани, на его шершавых пальцах, на отдалённых звуках музыки из машины, на плеске волн, на запахе полевых цветов… Словно пытается запомнить всё в мельчайших подробностях. Но ничего не происходит. Она открывает глаза и видит всё ту же речку и всё того же Даню. Когда-то она искренне ненавидела это время, это место, всю эту странную магическую ситуацию, а теперь до неконтролируемой дрожи в пальцах боится на следующий день проснуться в реальном времени, вернуться к угрюмому существованию без мотивации и смысла жить дальше, без Дани, без Любы, без Тимура и Андрея, без своей работы кухаркой, без комнаты в общежитии, без… — Олеся, почему ты плачешь? — над ухом слышится встревоженный голос Даниила, а его пальцы перемещаются с её плеча на щёку, чтобы убрать мокрые волосы с плачущего лица и стереть редкие белые песчинки с кожи. — Что случилось? — Ох. Ничего, — девушка отчего-то хохочет сквозь слёзы, вглядывается в лениво плывущие над ними облака. — Ничего, Даня. Я просто… Небо такое красивое. Я задумалась, откуда вообще берутся облака? Почему они такие белые и пушистые? Почему цвет именно голубой? Природа удивительная… Некоторое время юноша молча смотрит на неё с сочувствующе-недоумённым выражением лица… Потом его зубы обнажаются в улыбке. — Олеся, ты… Ты словно только сейчас осознала, каково это — жить. Слова такие простые, даже обыденные, не несут в себе никакого потайного смысла, но почему-то заставили что-то колыхнуться внутри Олеси. Она зеркалит его улыбку и кивает. Ведь он прав, как и всегда. Только сейчас она осознала, как это здорово, когда есть, ради чего существовать. Бок Дани был тёплым, как обычно, а солнце обыденно слепило глаза, догорая на закате.