Трещина

Крейгдарроч-Касл не хранил абсолютную тишину. Как всякий не просто старый, а уже старинный дом, он дышал каждой половицей, каждой балкой. То тут, то там раздавались скрипы и шорохи, возможные только в таком месте, как это. Оттого и казалось, что особняк — живой, живее некуда. Я уверена, что Франко так и убеждал себя. Он, конечно, пытался проанализировать, почему и от кого я сбежала: по нему видно, он вполне разумный человек и не действует очертя голову. И я уверена, что у него было несколько версий происходящего. В одной из этих версий мы с Дэмиэном, вероятно, повздорили, причём крепко — так что я вынуждена была спасаться бегством. Не представляю себе, правда, Дэмиена в таком состоянии. Он, конечно, был капризным крикливым папенькиным сынком, но последнее его прижизненное деяние заставило взглянуть на него совсем другими глазами. Может быть, Дэмиэн и сделал что-то плохое и непростительное по отношению к отцу, но со мной подонком он никогда не был. Франко крался по коридору, держа меня впереди за плечо. Он уткнул пистолетное дуло мне в затылок, хладнокровно осматривая одну комнату за другой. Двери открывала я: он так велел. Каждый раз, не представляя, что найду в закрытой комнате, я, скрепя сердце, заходила первой — на свой страх и риск, потому что боялась, в глубине души, что Брамс будет там. Впрочем, неизвестно было даже мне до конца, что страшило больше: если он покажется или если выйдет так, что он потерял сознание или вовсе погиб от своих ран, хотя я всё же склонялась к мысли, что Брамса вот так просто было не убить. Франко был благоразумен и хранил молчание. Он больше не звал дружка по имени, вполне решив, что, если тот жив, мы найдём его и так. Я равнодушно посмотрела себе под ноги: высокие резиновые «Хантерсы» оставляли грязные следы на паркете и ковровой дорожке, и я подумала, что случилось бы с аккуратистом Брамсом, если бы он это увидел. Ощутив себя марионеткой в руках судьбы ещё больше, чем обычно в последнее время, я прошла долгий путь вместе с Франко, от первой комнаты до кабинета Дэмиэна, где и началось самое интересное.

***

Брамс хорошо знал, что все ужасы при свете дня выглядят отвратительнее и страшнее, чем под покровом ночи. Он знал также, что днём люди не ожидают ничего жуткого и сверхъестественного. Они более расслабленны, более беспечны. Даже если ходят с пушкой наперевес, их куда проще заманить в ловушку, особенно когда они, глупцы, об этом вовсе не подозревают. Брамс любил поиграть. Детские игры всегда забавляли его. Одинокий и запертый в своей тёмной обители, скрываемый родителями от целого мира, спрятанный, как паук в коробке, он рос, и рос, и рос, и набирался сил и ума. Будь он психически здоров, живи он в обычном мире — не в мире Крейгдарроч-Касл, не в мире только Хилшеров — и он, быть может, сумел бы стать кем-то другим. У Брамса был пытливый, изобретательный, быстрый ум, который находил выход из многих щекотливых ситуаций. Он был изворотливым, как крыса. Учитывая, сколько крыс Брамс повидал в застенках своего дома, ставшего ему и тюрьмой, и логовом, он бы этому не удивился. Он шёл по пыльным ходам, затянутым паутиной, и неотрывно наблюдал за ублюдком, который ворвался в его дом и ударил его женщину. То, что принадлежит Брамсу, больше не может принадлежать некому! Сжав тяжёлые кулаки и чувствуя, как от ярости поднялся каждый волос на его теле, Брамс с ненавистью в глазах смотрел на его рыжие зализанные волосы и худощавую грудь под расстёгнутой на две пуговицы рубашкой. Брамс думал о том, как сожмёт в руке этот хрупкий череп и сделает несколько смертельных трещин в хилом теле. Всё, что может противопоставить ему этот ублюдок с заволоченными наркотическим туманом глазами — пушка. Но Брамс знал, что ни одна пушка его не остановит, как не остановила отвёртка в живот от предательницы Грета, как не остановил пожар, как не остановило бы ничто и никогда; Брамс шаг за шагом неотрывно следовал за Джеймсом, зная, что, как только выдастся удобный момент, с ним будет покончено. Единственное, чего он хотел — сделать это тихо. Он желал всей душой поглядеть на выражение лица последнего вторженца, на удивление, шок и испуг, когда он, Брамс Хилшер, выползет из стены и убьёт его. А ещё он желал, как ничего другого, увидеть глаза Ким прежде, чем он вернёт её себе. И дальше… Брамс задумался. Что будет дальше? После того, что она с ним сделала, и после побега, разве он может ей доверять? Брамс стиснул кулак ещё крепче. Если ему и придётся убить её, это будет долго и мучительно. Он сделает это так, чтобы натешиться с ней и утолить тот голод, который терзает его сейчас. Удобный момент напасть на Джеймса выдался, когда они зашли в спальню Ким. То, что с ней сделал Брамс, явно поставило даже этого мерзавца в ступор. Кандалы в стене, кровать, застеленная клеёнкой, вынесенная или сломанная мебель — Джеймс что-то начал понимать. Почесав крыло носа тонкой, бледной рукой, он повернулся кругом на каблуках и процедил: — Что за хрень… Он точно знал, что Дэмиэн Роу не жил бы в таких условиях; а если и жил, и содержал жену… Тогда какого чёрта здесь вообще творится? И где тогда прячется этот психопат? Он был так глубоко погружён в собственные мысли, что не заметил, как Брамс улучил миг и бесшумно вышел из потайного хода в стене. Брамс знал каждый скрип здешних половиц, каждый шорох, каждый звук. Огромный, как крадущийся тигр, надвигающийся на ничего не подозревающего оленя, он весь подобрался. Он не собирался преуменьшать опасностей и рисков нападения на человека с пистолетом. Пистолету нужна секунда, чтобы сделать из него покойника, и ошибиться здесь нельзя. Неотрывно глядя Джеймсу в спину, Брамс прыгнул на него, когда тот ничего не подозревал. Обхватив мощным предплечьем его шею и пережав кадык, Брамс Хилшер, чудовищный в своей растрескавшейся маске, выбил пистолет из его руки и вжал Джеймса себе в грудь. Под ногами у них был ковёр, он смягчил стук от упавшего пистолета. Брамсу понадобилось около пяти или семи секунд, чтобы удобнее встать, уперевшись ногами в пол, и резким движением свернуть Джеймсу шею. Он не стал отпускать труп, когда услышал мерзкий хруст костей и почувствовал, как Джеймс обмяк в его руках. Аккуратно положив его на ковёр и хорошенько подумав, он поднял пистолет и, обыскав карманы мёртвого ублюдка, чьё лицо навсегда застыло в смертельном ужасе, скрылся тем же путём, каким пришёл. Прячась в стене.

***

Франко провернул на двери кабинета защёлку замка. Затем, не спуская с меня чёрного пистолетного дула, спокойно велел: — Сядь у окна на корточки. Я послушно выполнила это, озираясь и разглядывая кабинет, залитый серым дневным светом, так, словно оказалась здесь впервые. Боже, как много времени прошло с того момента, как Дэмиэн принёс сюда фарфоровую жуткую куклу. Казалось, это было в прошлой жизни. А теперь Дэмиэна нет в живых, да и моя жизнь тоже висит на волоске. — Где у вас сейф? — спросил Франко. Я поморщилась, указав на высокий дубовый шкаф между таких же книжных полок, с разницей лишь в том, что он был закрыт красивой, резной панелью. — Только там ты вряд ли что-то найдёшь, — предупредила я. — Не думаю, что то, за чем вы приехали, Дэмиэн, как полный идиот, хранил в таком очевидном месте. — Значит, ты в курсе дела, — подытожил Франко, всё же подойдя к шкафу. — А вот и сейф. Какой от него код? Я назвала. Код был тривиальный — не дата нашей свадьбы, не дата моего рождения и не что-нибудь подобное в романтическом ключе, а в духе Дэма: номера двух его самых любимых автомобилей. Почему-то только теперь я улыбнулась, подумав об этом. Раньше, когда Дэмиэн был жив, меня это дико злило. Ну как же, он не уделил мне достаточно внимания и не поклонился так низко, как я того ожидала… Господи, какой же я была дурой со своими мелочными обидами и проблемами. Франко открыл железную дверцу и долго рылся там, внутри сейфа. Я увидела несколько денежных стопок: Дэм всегда, по настоянию отца, хранил дома кое-что из наличности. Затем, там были мои украшения, которые не хотелось бы просто так оставлять на туалетном столике. Всё это Франко отодвинул в сторону, точно мусор. Его заинтересовали две обычных чёрных папки с бумагами, которые он вынул и разложил на столе, углубившись в их изучение. Рядом с собой он положил и пистолет. Чем дольше он возился с бумагами, нависнув над ними, тем мрачнее становился. — Что, — не выдержала я, с усмешкой наблюдая за его лицом, и вытерла струйку крови, натёкшую из ноздри на верхнюю губу. — Не нашёл то, что искал? Как же так. Наверное, вас троих за это по головке не погладят. Франко поднял на меня холодный взгляд. До того, чтобы вломить мне, судя по его глазам, оставалось совсем немного терпения — но он нашёл в себе достоинство спокойно ответить: — Не советую сейчас доводить меня. Признаюсь, ты попала прямо в точку. Без бумаг нам лучше назад не возвращаться. Он небрежно закрыл обе папки и положил их на край стола. Затем без особого интереса, понимая, что это бесполезно, пробежался пальцами по некоторым бумагам, лежавшим сбоку в металлической сетке. — Разумеется, ты знаешь, где он их хранил. — Вовсе нет. Я даже не знаю, о чём ты говоришь. Тут уже пан или пропал: я правда ничего не знала о делах семейства Роу, а потому ни на что не надеялась. Мне нечего было сообщить Франко, но даже если бы я знала, думаю, он всё равно всадил бы мне пулю в лоб. Я знала, что меня никто не пощадит и не оставит в живых, и, как ни странно, рассматривала только два варианта: придётся либо выжидать удобного случая и спасать себя самостоятельно, либо надеяться, что мёртвый водила внизу — дело рук Брамса. — Мне кажется, ты врёшь. — Когда кажется, обычно, крестятся, — беззлобно заметила я. Франко тяжело вздохнул и недобро покачал головой. Кажется, мне удалось хоть немного вывести его из себя. Он обошёл стол, снова взяв пистолет, и, двинув им, велел: — Вставай. Я безропотно подчинилась, хотя подняться удалось с трудом: всё тело нещадно болело, кости ломило, и мне хотелось только свернуться где-нибудь клубком и уснуть. И если проснуться, то только дома, в Нью-Йорке, в родительском пентхаусе. А больше — нигде. — Что ты хочешь сделать дальше? — Мы найдём Джеймса, — Франко крепко сжал моё плечо. — И немного потолкуем с тобой. Отопри дверь. Я послушалась. Мы снова вышли в коридор, покрытый дневными мягкими тенями. В дальнем конце было окно, затянутое витражной сеткой: стёкла в нём омывал сильный дождь. Впереди оставалось только две двери: гардеробная комната и наша с Дэном… бывшая наша спальня. Почему-то при мысли об этом у меня боязливо ёкнуло сердце. — Иди вперёд, — и Франко легонько подтолкнул меня. В воздухе сконцентрировалось то густое, яркое напряжение, которое появлялось у меня всякий раз, как после случалось что-то плохое. Что это было, я не могла понять — шестое ли чувство, или просто обострившийся инстинкт выживания… Возле гардеробной Франко приказал открыть дверь, и я взялась за холодную, круглую ручку, сжав на ней пальцы. И помедлила. Он заметил, что я замешкалась, и склонился ниже к моему уху, убрав прядь волос возле него пистолетным дулом. Ушную раковину овеяло тёплым дыханием: — Чего мы ждём? Негромко сглотнув и провернув ручку, я открыла гардеробную и нерешительно осмотрелась. Кроме полупустых полок и нескольких кофров с клюшками для гольфа — клюшки принадлежали Дэму — а также метёлки для смахивания пыли и вертикального парогенератора, там не было ничего. Пусто! Я потянулась за шнурком справа от себя и включила верхний свет. Под потолком зажглась лампочка, осветив вполне тривиальный шкаф с парой-тройкой картонных коробок наверху. — Ладно, — протянул Франко. — Тут ничего нет. Пойдём дальше. Куда, чёрт возьми, запропастился этот… Буквально затылком в ту самую секунду я ощутила позади нас чужое присутствие. Столько времени проведя в компании жуткого Брамса, я будто радиоприёмник хорошо настроилась на его волну, почувствовав, что он здесь. Рядом. Прямо сейчас. Медленно посмотрев назад, увидела только его тень — готова спорить, Франко тоже это заметил — но всё произошло слишком быстро. Брамс вырос, словно из ниоткуда, прямо за нашими спинами. Раздался выстрел: Франко отреагировал куда быстрее меня. Я услышала дикий рык, точно Франко сумел подстрелить не человека, а зверя, и в следующий миг Брамс бросился на него. Он случайно задел меня, отчего я отлетела на пол и ударилась затылком о шкаф, испуганно глядя снизу вверх на то, как Брамс смёл Франко, подобно буре. Брамс вжал его в открытое дверное полотно, и оно жалобно скрипнуло под таким яростным напором. Петли вывернулись и надломились; он огромный, могучий, с кровью, стекающей по плечу и руке, невзирая на рану и боль, с такой силой сжал Франко в своей хватке, что тот, даже прилагая все усилия, не мог вывернуться, хотя, обливаясь потом и отчаянно скалясь, во что бы то ни стало пытался это сделать. Это была борьба не на жизнь, а на смерть. Франко кое-как поднял подмятую массивным телом Брамса руку, в которой сжимал пистолет, и, изловчившись, уткнул ствол ему в бок. Я поняла только одно, и только одно имело для меня значение: если он выстрелит в Брамса, я буду следующей на очереди. Если он убьёт Брамса Хилшера, я тоже покойница. — Нет! Я не знала, откуда взялись силы броситься на него и резко отвернуть его руку в сторону. Мой крик, похожий на отчаянный, животный вопль, очевидно, придал Брамсу воодушевления. В ту же секунду палец Франко дрогнул на курке, и грянул выстрел. В пылу схватки я не понимала, подстрелил ли он меня или промахнулся, но обмерла от испуга и отползла назад, вжавшись спиной в стену. Брамс, зажав руку Франко между своим бедром и дверью, напрягся и налёг на неё — и я услышала хруст прежде, чем Франко закричал от боли. Брамс сломал ему запястье, и пистолет выпал из ослабевших пальцев. Я рванула за ним, даже не подымаясь на ноги, чтобы наконец вооружиться и покончить с этим кошмаром раз и навсегда, но случилось две вещи. Брамс наступил на пушку каблуком ботинка, не собираясь уступать его мне, а затем, сжав горло Франко в руках с таким напряжением, что на запястьях и бицепсах голубыми змеями взвились вены, сломал ему шею, как цыплёнку. Застыв на коленях, я посмотрела Брамсу в лицо, скрытое под маской. Легко, как куклу, он отшвырнул в сторону человека, который ранил его, угрожал оружием мне и был готов убить, и обжёг меня недобрым взглядом. В его глазах, скрытых в глубоких глазницах растрескавшейся фарфоровой маски, горел огонь такой злой, что я застыла, боясь даже пошевелиться, как перед открытой клеткой, в которой держали хищника. Грудь его часто и высоко вздымалась и опускалась. Руки всё ещё были напряжены, как и он сам — весь, так, что мелко дрожал всем телом. Порванный свитер был залит кровью, как и майка. Под ней я заметила выпуклую повязку на груди и похолодела, вспомнив, что этой ране Брамс был обязан именно мне. Но именно тогда я поняла, что всё делала неправильно. Словно новыми глазами увидев Брамса Хилшера, я сообразила, что должна во что бы то ни стало спастись и как бы там ни было, выжить. И если побег и бой с ним ничего не решили, и если с ним не сумели справиться даже трое взрослых, крепких, вооружённых мужчин, на что тогда можно рассчитывать мне? Как быстро он сломает мне шею? Много раз и от разных людей я слышала, что любовь и доброта способны переломить волю даже самого сильного и опасного человека. В моих намерениях не было ни того, ни другого. Но, если я сумела хоть на толику обмануть Франко, чтобы выжить — неужели я не могу обмануть и Брамса? Было страшно даже помыслить об этом, но я протянула руку к его ноге и слабо коснулась брючины, а затем пальцами ощутила плотную мускулистую икру. Брамс всё ещё мерно вздрагивал, как перенапрягшаяся лошадь, сделавшая длинный забег. Конечно, он устал. Его ранили из пистолета. О чём ты только думаешь? Например, о том, что он мог бы истечь кровью и умереть… Но надеяться на это так глупо. Я много раз надеялась — и к чему это привело? Пока не нашла подходящего момента, чтобы точно избавиться от Брамса, нужно быть умнее. И нужно быть наконец-то собой, Ким Роу. У меня нет его невероятных сил и выносливости. Но хитрость… важнее всего хитрость. — Брамс, — тихо сказала я, ещё держась за его ногу и кротко глядя наверх. — Ты ведь спас меня, Брамс. Спас меня. От них. Он шумно вдохнул и выдохнул. Поднялась и снова опустилась его грудь. Он смотрел на меня то ли с презрением, то ли с гневом — чувств в его глазах было много, но что я увидела ещё — примесь растерянности. — И тебя ранили. Тебе, должно быть, очень больно. Дай мне руку. Он даже не пошевелился, и я поняла: тогда моя жизнь была в одной секунде от того, чтобы навсегда оборваться. Я печально склонила голову чуть вбок, протянув руку первой Брамсу навстречу. — Пожалуйста. Я не смогу без тебя встать. Эти слова были для него всё равно что крючки. И, словно крючками, я цепляла ими Брамса всё сильнее и крепче, чтобы он понял, что мы с ним только что справились с общим врагом — а это значило, что мы с ним больше врагами не были. Так он должен был думать. Потому что враг моего враг — мой друг, или как там правильно говорилось? Моя ладонь дрожала. Я знала это. Видела. Но не убрала её, потому что Брамс должен был тоже видеть, что я устала, и мне страшно. Думаю, понимание того, что он обладает надо мной властью, и я полноценно отдаюсь в эту его власть, должно было успокоить его и вернуть ко мне не машиной для убийств, а одержимым монстром, с которым мне предстояло совладать. С монстром можно было, надеюсь, хотя бы договориться. Брамс поднял меня. Он просто взял меня за локоть и поставил рядом с собой, хотя это далось ему определённых усилий: в его плече всё ещё была пуля, и он истекал кровью. — Спасибо, Брамс. — Он не отпускал моей руки, и я тоже не искала причин отстраниться или разорвать контакт. — Ты помог мне, теперь я хочу помочь тебе. Он медленно опустил свою жуткую маску, опустил подбородок, и чёрные кудри упали ему на лоб. Глубоко раздумывая о моих словах, Брамс молчал. Только глубоко дышал, второй рукой облокотившись о дверь. Ни он, ни я словно не видели мертвеца у нас под ногами, всего-то в паре шагов. Решив рискнуть, я сделала то, чего не делала с ним никогда, потому что он мне был противен. Противен Брамс оставался и сейчас, но вся разница была лишь в том, что я наконец-то включила голову. Чего только не сделаешь ради простого, примитивного, и кто-то сказал бы — даже низменного желания выжить. Я знавала многих благородных женщин, которые в борьбе за свою честь противостояли бы Брамсу Хилшеру до конца. Даже умирая от страшных травм, они не стали бы пресмыкаться перед ним и корчить из себя доброго ангела, решившего облагодетельствовать теплом и любовью чудовище. Я не обманывалась: Брамс был именно чудовищем. Он убил людей, которые мне угрожали — и это было просто отличной новостью, но он всё ещё мог убить и меня. К счастью, к таким великомученицам я себя не относила. — Пойдём со мной, — я положила свою ладонь поверх его и несильно сжала. — Пойдём, Брамс. Он в тебя выстрелил, мерзавец. Ах да, нужно помнить, что у Брамса теперь есть еще и пистолет… — Брамс, — он всё ещё не смотрел на меня, и я сочла это хорошим знаком. Он показался мне каким-то смущённым, и показалось ещё, что агрессии в нём сильно убавилось. — Ну же. Давай. Я подняла его голову за подбородок, так мягко и осторожно, как только могла. Такой нежной и ласковой я никогда не была даже с мужем, но от него и не зависело, умру я или буду жить. Но стоило посмотреть в глазницы старой маски, и становилось ясно: пока что Брамс не планировал вышибить мне прямо здесь мозги. Он смотрел в ответ с какой-то тихой надеждой, будто ребёнок, сначала пришедший в ярость, потому что сломалась его любимая игрушка, а затем устыдившийся своего гневного порыва. Я тепло произнесла: — Теперь мы с тобой остались здесь только одни. Ты же разобрался с этим рыжим ублюдком, Брамс, верно? Он медленно кивнул, не отрывая от меня взгляда. Это было жутко. Очень жутко. По спине пробежал холодок, но я только крепче сжала его руку в своей и провела другой ладонью по фарфоровой щеке: — Ты мой спаситель, Брамс. Мой защитник. Как я этого не понимала раньше? Пойдём. В глубине его взгляда я всё ещё видела недоверие. Он смотрел и не понимал, что во мне так сильно переменилось, однако я всегда была хорошей лгуньей. Гореть мне за это в Аду. — Мне нужно теперь позаботиться о тебе, а потом ты позаботишься обо мне, — сказала я тихо-тихо, почти шёпотом, так, что ему пришлось склониться ко мне, чтобы разобрать каждое слово. — Теперь я дома, Брамс, и никуда больше отсюда не уйду.