Трещина

— Ну, быстрее. У них были ключи, ими они открыли чёртову дверь. Я молча стояла сбоку, голова страшно болела. Меня грубо растолкали по приезду к дому Хилшеров и держали за воротник куртки, потому что я качалась, как пьяная, и была не в себе после стольких ударов по голове за последнее время. Но я помнила, что прежде не запирала дверь. Было не до того. Я сбежала прочь из клетки; птичка, которая научилась заново летать. Тогда, если не я, то кто это сделал? Ответ я знала, но даже помыслить о нём боялась. Я умудрилась спастись от монстра. А теперь что — меня приволокли обратно? — Чего ты телишься? — проворчал Джеймс и прикрикнул на меня. — Стой спокойно, сука, или я вышибу тебе мозги! — Подожди, тут замков дохрена. Меня не держали ноги. Прислонившись к крепкому чужому плечу, я плюнула, что это был кто-то из моих похитителей. Кто-то из этих уродов. В голове было мутно, как в болоте. Меня по ней били столько раз, что она болела, болела и болела, не переставая. К чёрту: я вернулась домой, в логово этого ублюдка Брамса Хилшера, хотя мне бы хорошо было поехать в больницу и полицейский участок. Дом, милый дом! Эти ублюдки швырнули меня в коридор первой, и я едва устояла на ногах, хотя подошвы сапог были очень скользкими и оставили грязные полосы на полу. Мужчины вошли следом и заперли за собой дверь. Затем хищно осмотрелись кругом. — Отлично, — сказал Франко. — Теперь дело за малым. Кто вломил мне пистолетной ручкой? Джеймс? Или нет? Я уронила разбитый лоб в ладонь, попыталась склеить себя из осколков. Здесь это мне пригодилось бы. Я знала, что Брамс жив, потому что кто-то же закрыл эту дверь, и теперь сидит, как паук, в застенках. Брамс делает то, что умеет лучше всего. Он выжидает. — Думаешь, он здесь, прячется? — Однозначно. — Переверните здесь всё вверх дном, но найдите. И живо. Времени в обрез. Дураку ясно, что говорили они про Дэмиэна. Они разошлись по холлу. Их не интересовали мебель, предметы интерьера, моя сумочка с кредитками и наличкой — она лежала на видном месте. Они приехали сюда не воровать; это были люди совсем другой, опасной породы, и они хотели за что-то поквитаться со мной и с Дэмиэном. Уверена, мы ничего им не сделали. Сделал только Карл, папаша Дэма. Но они решили достать его через нас. Такое тоже бывает, и теперь нам не поздоровится. Точнее, мне. Тело мужа уже покоится где-то на территории Крейгдарроч-Касл. Его закопал в землю Брамс, чтобы стать только моим хорошим мальчиком. Я содрогнулась и съёжилась, но не под пистолетным дулом, хотя оно искоса смотрело мне в висок. Я боялась того, кто обитал в этих стенах. — Здесь пусто, — сказал Франко. — Дом большой, он может спрятаться, где угодно, или ты ждёшь, что он будет ждать тебя в холле? Этот трусливый говнюк уже давно догадался, что его надурили. И хватит стоять, — Джеймс оскалился. От него пахло одеколоном, но ещё сильнее — чем-то дымно-травянистым, как осока после дождя. — Ищите, мать вашу, иначе нас размажут по полу. Без этого ублюдка явиться назад — не вариант. Я сглотнула. Затем прижала тыльную сторону ладони ко лбу. Верно, это была такая реакция на стресс и боль, на сотрясение мозга, на всё грёбаное дерьмо, в котором я увязла, но смешок сам собой вырвался из горла. Джеймс резко повернулся ко мне. У него раздувались ноздри. — Что смешного? Он был не похож на человека, с которым стоило шутить. Но я не могла остановиться, даже когда он размахнулся и со всей силы врезал мне кулаком в нос. Бам! Так умеют бить только мужчины. Точно камень из пращи. Я откинула назад голову, пошатнулась, едва не упала, но устояла на ногах. В голове были фейерверки, как на День Благодарения, в глазах — звёзды с флага Конфедерации. Кровь хлынула из ноздрей, заливая дорожками губы и подбородок. Капала на воротник платья и на пол. Я была в шоке. Сколько же крови может натечь с одного носа? Было больно, переносица враз занемела. Франко подошёл к Джеймсу и встал передо мной, заслонил меня спиной. Тот развязно тряхнул рукой и сгорбился. Он улыбался. — Это было лишним, — заметил Франко. — Совершенно ни к чему. — Сука что-то знает. Надо её спросить. Хорошенько спросить и не тратить своё время на блуждание по дому. — Я спрошу, — спокойно сказал Франко. — Пока осмотрите холл и первый этаж, о’кей? Джеймс прошёл мимо меня, не спуская глаз. Взгляд у него был холодный, насмешливый, злой. Я сглотнула, пряча под ладонью разбитый нос. Во всяком случае, Франко показался мне более разумным человеком, который не будет колошматить других людей без толку. Он скорее похож на того, кто всё у тебя выспросит, а потом всадит в лоб пулю. Но так даже лучше. Человечнее, что ли. Во всяком случае, пуля в лоб — лучше, чем заточение в этом доме наедине с Брамсом Хилшером. Мужчины исчезли в гостиной — оба, и разошлись по разным сторонам. Искренне надеясь, что где-то в стенах этого дома, в тайных ходах и крысиных лазах, бродит озлобленный, раненый Брамс, желающий выместить свою злобу на ком-нибудь, я подумала, что им всем будет несладко с ним повстречаться. И пожелала, чтоб они поскорее его взбесили и нашли. Мне, конечно, тоже придётся худо. Я едва не укокошила Брамса и вдобавок сбежала. Франко повернулся ко мне и вдруг спросил: — Где здесь можно умыться? — Да духне, — сказала я с достоинством, запрокинув голову немного назад. Кровь хлестала по лицу, переносицу ломило. Франко кивнул. — Тогда пошли на кухню. Это было страшным сном. Я отсюда стремилась спастись, а в итоге вернулась и оказалась в ещё худшем положении, чем была. Дорога на кухню заняла, кажется, целую вечность. В голове постоянно крутились слова моей недалёкой, безразличной обычно ко всему матери, которая в день накануне свадьбы взяла меня за руку и сказала: «У меня дурное предчувствие, дорогая. Всё время кажется, что ты уедешь, и случится что-то плохое». Глазами она умоляла меня сделать что-то, что могло бы остановить торжество. Взять вину на себя и сообщить, что замуж я не пойду. Впрочем, её дурное предчувствие объяснялось легко. Мы с Дэмиеном оба не были готовы к браку, но хотели новых ощущений и праздника. Ну, Ким? Здорово ты теперь отпразднуешь на его похоронах? Или вам устроить двойные? — Так, — сказал Франко, когда мы вошли на кухню. — А здесь недавно кто-то был. И я даже знала, кто. Чугунная сковорода лежала под обеденным столом. Кухонные ящики были выпотрошены. Всё из них разлетелось по полу; на широком дубовом столе стояла аптечка, из неё торчал окровавленный огрызок бинта. В раковине были осколки стекла, осыпавшиеся из разбитого шкафа наверху. Я попыталась представить, что здесь случилось уже без меня. Наверное, когда я сбежала, Брамс каким-то невероятным образом очнулся, хоть я наивно надеялась, что надолго вырубила его. С другой стороны, чем я думала, чёрт возьми?! Он огромный, крепкий детина, я видела его без одежды — такой комплекции люди обычно ломают других, более хлипких людей, пополам. Даже улыбнувшись этой мысли, я подумала: ну всё, точно схожу с ума. Франко тем временем подошёл к раковине и поднял одну стекляшку. — Дэмиэн показался мне сговорчивым парнем, — сказал он. — И неглупым. Мы с ним связались некоторое время назад. Франко бросил осколок назад; тот громко звякнул о кучу других. Я вздрогнула из-за этого звука. Для моей разбитой головы он был резче, чем если бы запели иерихонские трубы. Франко обернулся, внимательно посмотрел на меня. Взгляд был цепким, как у ловчей птицы. Он медленно подошёл к столу и поманил рукой. — Пока парни гуляют по дому, я тут подумал, неплохо было бы тебя перевязать, — сказал Франко и кивнул на стул напротив. — Сядь. Я села. Искоса взглянула на него. Зачем он это делает? Чего хочет от меня? Добиться моего расположения? Правду я ему никогда не скажу: он узнает, что Дэмиэна здесь нет, и нигде уже нет, разве что в могиле, и тогда мне несдобровать. Во-первых, они мне не поверят. Ни один. Во-вторых, без живого Дэмиэна я им вообще не сдалась, пришьют как лишнего свидетеля. Что же делать? В аптечке всё было перевёрнуто вверх дном. Франко кое-как нашёл перекись и вату. Он опрокинул в неё бутылку и стряхнул мокрые пальцы, пролив немного мимо. Затем приложил вату к моему разбитому и раскровленному носу. — Держи так, — сказал он. — Ну, что ж. Видишь, твоего муженька как ветром сдуло. Мы с парнями приехали только за ним. Может, ты знаешь, где он? Я молча покачала головой. Франко вздохнул, небрежно потёр шею ладонью. — У меня плохое предчувствие. Если мы не скажем правду Джеймсу, он снова сойдёт с ума. Ему нужны доза или послушание; я думаю, если бы ты оказала мне ответную услугу, он больше не стал бы тебя бить. Я мрачно взглянула на Франко, прямо в его проницательные, чертовски умные глаза. — Даже есди бы не быбо выбода, — сказала я, запрокинув голову назад. — Бы же бедя убьёте. — Что? Нет, — рассмеялся Джеймс и подал мне полотняную салфетку со стола, а затем поставил в одну ноздрю ватную затычку. — Помилуй, откуда такие пессимистичные выводы? Мы не собираемся. Мы и Дэмиэну ничего не сделаем. Просто собираемся потолковать с ним, только и всего. Мне стоит принять этот диалог за комплимент. Франко думает: раз я красива — даже в таком-то виде, то глупа; вдобавок, слишком молода. Свои преимущества нужно использовать по полной. Я свела брови на переносице. — Честдо? — Ты сомневаешься? Я разве тронул тебя хоть пальцем? — он поморщился. — Я не так воспитан, Ким. У меня не те приоритеты. Давай мы немного отдохнём и начнём разговор с начала. Отдохнём… отдохнём — это хорошо. Я бросила осторожный взгляд ему за плечо, на стену. Ждала, когда Брамс вылезет из неё, из своей паучьей норы, и хотела быть к этому готова. Если, конечно, я всё же не добила его и он не истёк кровью из проломленной головы где-нибудь в лабиринте стен. Вдруг в гостиной послышался шум, будто на пол упало что-то тяжёлое, и Франко поднял на меня взгляд. Я спокойно посмотрела в ответ, делая невозмутимый вид. Признаться, с моей разбитой головой и раскровленным носом это было проще простого — кажется, ещё немного, и меня действительно ничем нельзя будет удивить. — Джеймс? Франко никто не ответил. Тогда он встал и скомандовал: — Пойдём, проведаем их. Положив другу руку за отворот пиджака, словно там был пистолет, он повёл меня впереди, придерживая за плечо и прикрываясь, как живым щитом. Мы миновали холл, прошли мимо статуи. Но, когда вошли в гостиную, Франко застыл, ошарашенный увиденным. — Какого дьявола, — холодно произнёс он, глядя на водителя, лежавшего на ковре в луже собственной крови. Она натекла из расколотой головы, лопнувшей, подобно тыкве. В гостиной не было ни единого следа борьбы или разрушения, всё стояло на своих местах и казалось таким тихим и спокойным… Франко тряхнул меня: — Кто это сделал, Ким? — Я де здаю, — с достоинством сказала я. — Я быда с тобой. И опустила чуть задранную голову, придерживая салфетку у носа. А затем продолжила, в силах говорить уже лучше, чем было: — Может, это твой неадекватный дружок Джеймс? Франко сощурился, но ничего не ответил. Он повёл меня дальше, между высоких дубовых стеллажей, к лестнице, покрытой ковровой бордовой дорожкой. Франко остановил меня возле первой ступеньки и посмотрел на деревянную шишечку на перилах: она была испачкана в крови. — Послушай, Ким, — тихо сказал он. — Если это сделал твой муж, тебе надо понять, что разговор будет уже не таким хорошим, как мы на то рассчитывали. — Это не он. — Очевидно, Франко не помнил, что я говорила в машине: полторы недели назад на нас с Дэмиэном напали в собственном доме. — Это не он. И я не знаю, что с нами случится, если мы поднимемся на второй этаж. И что-то тихо отозвалось моим словам наверху. Громко скрипнула в глубине комнат половица, послышались чьи-то лёгкие шаги. Франко приложил к моему затылку холодное пистолетное дуло. — Ты показался мне более здравомыслящим, чем твои друзья, — сказала я. — Я не хотел прибегать к этому, — откликнулся он. — Но запугивать меня — это не выход. Я был готов к конструктивному диалогу с Дэмиэном. Теперь он начал играть со мной в поддавки, и это уже невозможно. — Не он играет, — повторила я, но Франко был неумолим. — Иди первой и не рыпайся. Одно лишнее движение — и я выстрелю, но не сразу в голову. Это было бы слишком просто, — предупредил он. — Вперёд.

***

Хорошие девочки так себя не ведут. Никто не вёл себя так, как Кимберли — разве что эта сука Грета, которой удалось сбежать из дома. А Ким сначала не сумела. Сначала, да. Но не теперь. Брамс был в ярости. Очнувшись после того, как эта мразь окатила его кипящим маслом, обожжённый, пылающий от боли, злой, он встал, держась за плиту, и выключил конфорку. Затем, пошатываясь, добрёл до шкафа, где хранилась аптечка, и в ярости смёл несколько ящиков с полок, получив короткую вспышку удовольствия от того, как всё, что там было — специи, пакетики с приправами, чашки и блюдца — разлетелось вдребезги по полу. Брамс надрывно стонал от боли и обиды, и в стонах тех было больше животного, чем человеческого. Он взял аптечку, положил растрескавшуюся маску на стол и промокнул шею и веки от горячих капель масла. Больше пострадали его грудь и руки, потому что маска всё же защитила его лицо — и Брамс, стащив испорченный свитер, прилипший к коже, заплакал, совсем как ребёнок. От обиды слёзы поднялись к глазам моментально, и он забыл о боли и о том, что из-под шапки кудрей на шею стекает кровь. Ким разбила ему голову, а он думал, что она будет любить его. Заботиться о нём. Он думал, она останется с ним навсегда. Брамс знал: то, что он сделал с её мужем и с ней, заставило её сбежать. У него были безумные желания, но сам он до конца не утратил связь с реальностью и отдавал себе отчёт в том, что делает. И единственное, о чём он горько сожалел, что теснило его грудь и заставляло искренно, от глубокой обиды и злости плакать — то, что Ким сбежала. Он сжал кулаки и грянул ими об стол. Хотел бы он, чтобы она была здесь — и тогда он убил бы её. Он свернул бы ей шею вот этими руками, но до того, удар за ударом, выбил бы из неё каждый стон и крик. Он сделал бы из неё пусть мёртвую, но послушную фею — потому что живая ему не поддавалась, даже когда он, кажется, сломил её волю. По кухне плыл удушливый запах гари и газа, который медленно выветривался в приоткрытое окошко. Брамс опустил локти на стол и вцепился обожжёнными пальцами в волосы, тяжело дыша и не утирая слёз. Они катились по щекам, путались в чёрной бороде и терялись на подбородке. Всхлипывая, Брамс боролся с двумя чувствами: горечью потери и желанием убить. Если бы он только мог выйти из дома, нагнать Ким и притащить обратно! Что тогда? Чтобы отвлечься, он обратил внимание на свои раны, залил их антисептическим раствором, промокнул кровь на голове и швырнул грязные бинты в мусорное ведро. Новыми он тампонировал грудь, заклеил их пластырями. Затем перевязал руки и посмотрел на дрожащие пальцы. Он был не в себе. Он хотел всё крушить. Брамс не помнил, сколько времени был в отключке, но огонь на плите, видимо, горел уже давно — пахло пластиком, потому что высокое пламя в конфорке касалось ковшика, который стоял неподалёку. В короткий миг Брамс вдруг страстно пожелал задохнуться от угарного газа и даже подумал открыть вентили на плите этой ночью… но после он поднял взгляд, посмотрел перед собой и, сжав челюсти, подумал, что слишком хочет жить, пусть даже страшно одинок. И когда эта мысль появилась в его голове, он услышал шум колёс по гравию. Кто-то подъехал к его дому на серебристом джипе, и он посмотрел в окно и увидел, что в нём было трое мужчин. Спустя пару минут они вышли и выволокли следом за собой Ким. Затем один из них грубо тряхнул её. Толкнул. Они прошли по дорожке к главному входу, поднялись по ступенькам. Брамс вышел из кухни в холл, бесшумно встал напротив входной двери, похрустывая костяшками пальцев. Набычившись, он посмотрел на три длинные тени, упавшие на пол в узкую щель между порогом, и услышал их голоса. Он долго наблюдал за Дэмиэном Роу и знал, что у того были от супруги свои зловещие тайны. Дэмиэн связался не с теми людьми и привёз из Америки документы, которые должен был хранить в тайне от них. Он слышал, что отец доверил Дэмиэну эти бумаги и отправил сюда, в английскую глушь, чтобы замести следы. Видимо, Дэмиэн захотел лёгкой наживы или на него надавили другие обстоятельства, но он сам вышел на врагов отца и предал его, обязуясь отдать им бумаги. Брамс чуть склонил голову к плечу, слушая, как снаружи они возятся с ключами и замками. Один из них прикрикнул на Ким и обещал прострелить ей голову. Брамс опустил подбородок. Как быстро в нём поднялась злость на Ким, так же быстро она обратилась в глухую тёмную ярость на людей, смеющих ей угрожать. Неужели они не понимают, что она принадлежит только ему, и никто из них не смеет причинить ей вред — один только он? Брамс знал, что эти люди ворвутся в его дом и будут искать Дэмиэна, но не найдут ни его, ни бумаг. Их Брамс спрятал в куда более надёжном месте, чем сейф, а тело мистера Роу расчленил и закопал. Он не присыпал могилу, разве что слегка — как знал, что скоро в ней будут лежать новые тела. Да, Брамс был в ярости. Это правда. Но свой дом и свою пленницу он никому не уступит — как хищник, на чью территорию зашли другие плотоядные, он уничтожит сначала их. Разберётся с этой проблемой. А потом вернёт себе Ким и накуражится с ней, пока она не станет молить о пощаде. Три. Два. Один. Брамс спрятался в застенках, словно его и не было, и в тот момент щёлкнул замок на входной двери. Игра началась.