Шоу Макки

Там не было ничего. Ойкава смотрел прямо в глаза, и они молчали в ответ. Ни слова, ни шепотка, ни знака. Редко встретишь такие даже у покойника. Существовала некая схожесть с пластиковыми зрачками кукол; не мертвенность — всё-таки мертвое раньше было живым — скорее, искусственность. Как у Барби, они не знали жажды жизни и страха смерти. Где-то им можно было позавидовать. — Пять минут? — прозвучало в наушниках. Тоору кивнул и показал большой палец вверх, затем снял наушники и повесил поверх микрофона. Прохладный воздух коридора на мгновение остудил влажную шею, но не успел по-настоящему осушить — Ойкава зашёл в соседнюю дверь меньше, чем за десять секунд. Без стеклянной стены, ограждавшей Тоору от всего мира, глаза, казалось, не смотрели на него, а сливались со стеной. Так же, как рисунок не смотрит на зрителя в ответ — это всего лишь изображение. Тем не менее, Ойкава улыбнулся. — Тебе не скучно? — спросил он, склоняя голову на бок. В ответ ему покачали головой из стороны в сторону. Боже. Ну почему это существо досталось ему в любовники? Ведь он так долго и придирчиво выбирал! Так почему?! Пустой взгляд упал на наручные часы. — Мне пора идти, — глубокий голос проник внутрь Тоору, немного расплавляя угнетенность. — Вечерняя тренировка. — Ах, да, конечно, — Тоору спохватился и придвинул свое тело ближе. Губы с давно забытой привычностью на несколько секунд сплелись с другими, по-прежнему посылая в мозг сигнал «привкус не тот». Сигнал такой же ложный, как иногда в носу застревает уже пропавший аромат. — Не хочу тебя задерживать… Ладно, может чуть-чуть хочу. Так называемый кавалер улыбнулся в поцелуй и отступил в сторону. — Я наберу, как освобожусь, — сообщил он, подбирая с дивана спортивную сумку. — Удачной тренировки, — улыбнулся Тоору в ответ. Кавалер кивнул и, попрощавшись с продюсером, вышел прочь. Как только дверь за ним захлопнулась, Тоору выдохнул в воздух студии шумное облегчение. Они с продюсером переглянулись и одновременно прыснули, руки обоих торопливо забегали по карманам в поисках пачек сигарет и зажигалок. Тоору длинно затянулся, удерживая воздух в себе на десять секунд прежде, чем клубу дыма удалось вырваться из его тела. — Я был уверен, что вы расстанетесь через неделю, — ухмыльнулся продюсер. Тоору пожал плечами. — Что думаешь о бридже? — спросил он, склоняясь над консолью, чтобы проиграть последнюю запись.

Я прячусь в машину, равнодушная мина, Музыка в стерео плачет мимо; Бестолково слезяться глаза, Я падаю, таю и плачу, Голову кусают мамины: «Уезжай, уезжай дальше Как можно дальше, Где не знают о Марсе, где не слышали зноя, Где не плачут во время прибоя; Счастье живёт в незнакомых цветах, В сухом воздухе, в пресных водах; Найди себя там, где слов не хватает, Чтобы соврать о прошлом.»

— Попробуй вложить больше эмоции на последней строчке, — предложил продюсер, что-то подкручивая. — Типа, перебой в тональности, — согласился Ойкава. — Да, можно. Сейчас докурю, и попробуем. — Что, кстати, с той песней? Закончил? — спросил продюсер, затягиваясь. Речь шла о двухстрочном наброске, который Тоору все никак не мог отпустить, желая наработать из него песню, идеально завершавшую альбом. — Не закончил, — Тоору недовольно поморщился. — Я не знаю как. — Тебе стоит поторопиться. Тоору махнул рукой, затем потушил окурок в бумажном стаканчике воды, оставленном его кавалером. Бронь студии истекала через две недели, на тогда же стоял дедлайн для презентации лейблу нового проекта, так что поторопиться, возможно, и стоило. Проблема заключалась в том, что Тоору было все равно. Его никак не трогали ни перспектива вылететь с лейбла, ни возможное оставление Америки навсегда. В этом раскладе даже мерцало нечто загадочное и манящее, особенно теперь, когда ему так. хронически. плевать. Он вернулся в будку звукозаписи. *** «БРОСЬТЕ ВСЕ, ОБЪЯВЛЕНЫ НОМИНАНТЫ НА ОСКАР» «Где Ойкава, мне скучно: ((((» «Ну, я проснулась. Время скучать по Тоору, пока не настанет пора ложиться спать ТТ» «Тоору как разные зубные щетки тред: » «Скоро игра Лейкерс, любимой команды Тоору. Думаю посмотреть вместе с отцом, представляя, что Ойкава где-то там, тоже смотрит…» «Хаджиме номинирован!!!!!!!!!!» «Слава богу, скандал не повлиял на его карьеру. Вздох.» «Кинокартина «Декалькомания» номинирована в восьми категориях: Лучший актер, Лучшая актриса, Лучший оригинальный сценарий, Лучший Саундтрек, Лучшая режиссерская работа, Лучший монтаж, Лучший костюм, Лучшая кинокартина» *** Собрание завершилось так, как Тоору и ожидал. Ему в пассивно-агрессивной форме объяснили, что нельзя тянуть с альбомом чересчур долго, пока ажиотаж окончательно не умер. Менеджер заступился за него, выражая, что Ойкаве не нужны скандалы, чтобы приносить деньги. Так же ему предоставили статистику музыкантов, растущих в популярности за те годы, что он не выпускал ничего нового, намекая, что, вообще-то, компания теряет деньги. Менеджер напомнил о Рианне, остававшейся звездой первого класса без альбома в течение десяти лет. Директора дали понять, что Тоору далеко не Рианна, тем более, что едва появляется на публике, в отличие от нее, запустившей свой бренд. В результате, ему дали ещё три месяца и деньги. Сообщили, что его трек номинирован на Оскар. Присутствие Ушиджимы успокаивало. Несмотря на апатию, комок нервов в груди продолжал расти сам собой, как бы отдельно от того, что происходило в голове. Собственно, так всегда: разум, эмоции и тело Тоору жили своими обособленными жизнями, периодически пересекаясь друг с другом, если загруженные графики совпадали окошками; но исчезла та близость, то единство, какие имели место быть в ранние годы жизни. И Вакатоши Ушиджима — чей взгляд не то что мертв, а никогда и не рождался — сглаживал углы, заполнял пробелы в отношениях этой троицы. Что-то, чего Тоору никогда не ожидал от него. Они стояли в вечной пробке Лос-Анджелеса, на полпути до дома. Тоору молчал, зная, что Вакатоши не был против тишины и не воспринимал молчание как нечто оскорбительное. В одну из первых таких поездок даже был написан текст песни.

Меня слышно лучше, когда я молчу,

Видно лучше, если тихо рядом сижу,

Наш секретный язык, на котором не говорю,

Всё для тебя. Всё для тебя, мой друг;

Слеза на щеке вместо сотни слов,

Глупая улыбка на вымученных губах —

Моя безмолвная любовь, всё для тебя.

— Эм, слушай, — низкий голос отвлёк Тоору от созерцания машин в окне. Пальцы Ушиджимы сжали руль. — У нас скоро Рождественский матч и… Не хочешь прийти на мою игру? Тоору сузил глаза, подозревая двойное дно: — В качестве.? Вакатоши бросил на него короткий взгляд. Пахнуло свеже-вскопанной землёй. Пожал плечами. — Ты ведь знаешь, что у меня нет ограничений в этом плане. — Твоя правда. Лейбл убьет его. Фанаты убьют его. Карьера убьет себя. Разве не этого он успешно избежал сегодня на собрании? И разве не на это он в тайне надеялся? Один факт, что Ушиджима был не против публичных отношений с мужчиной, что он первым предложил, что мысль скрываться ни разу не пересекла его голову, заставлял нос Тоору чесаться. Он никогда не думал, что это произойдет. — Я немного подумаю и скажу тебе, — пообещал он, в конце концов. — И давай заедем в кондитерскую твоего друга, а? Умираю, как хочу его маскарпоне. Тендо Сатори стал для Тоору самым интересным человеком с первой же встречи. Безусловно, он был по-хорошему странный, с таким же чувством юмора, что и Тоору, с похожими интересами, японский эмигрант во втором поколении, ценитель настоящей музыки и вкусной еды, но не это делало его восхитительным в глазах Ойкавы. Нет, таковым Тендо делали глаза, намертво прикованные к Вакатоши; шутки, предназначенные только для него; пассивная агрессия, захватывавшая кондитера с головой, стоило Тоору прикоснуться к Ушиджиме. Не говоря уже о том, что Тоору и Тендо, несомненно, были похожи, но Вакатоши наотрез отказывался это признавать. Всё было так легко, что гарантировано поднимало Тоору настроение каждый раз, ведь он всё понял меньше, чем за две минуты их первой встречи втроём. Тендо любил Ушиджиму, и тот любил его в ответ, но… не осознавал этого. Друзья детства, обоюдная любовь, недопонимание. О, как знакомо это было. Лучшая часть — Тендо знал, что Тоору знал. Узнал в тот же момент, как Ойкава уловил всю суть происходящего. И возненавидел его. Ведь Тоору, зная, не отпускал Вакатоши. Если отпустит, то у них с Тендо все получится. Но Ушиджима был нужен Ойкаве — с ним не было так одиноко. И, о, как ему нравилось знать, что Тендо чувствует все то же самое, что и он уже многие годы. Успокоение, что он не один. Они были встречены недовольным ворчанием. — А ничего, что за моим маскарпоне выстраиваются километровые очереди? Вы правда думали, что в конце рабочего дня вам что-нибудь достанется? — Ну, да, — Тоору миловидно оскалился, падая на стул за ближайшим столом. — Я ему сказал, что вряд ли получится, — сообщил Вакатоши, тоже присаживаясь. — Да, а я сказал, что вы давненько не виделись, и не помешает навестить лучшего друга, — ответил Тоору, обращая слова скорее к Тендо, который только фыркнул на это. Кондитер делал вид, что уборка остатков с витрины важнее, чем что-либо и кто-либо. — То есть, это идея Ойкавы — приехать ко мне? — Тоору уловил уязвленность в тоне Сатори и не сдержал ностальгической улыбки. Когда-то и он так страдал. Не так уж давно, вообще-то. Эти двое умиляли его своей глупой упрямостью. «Ты смотришь на него пустыми глазами, его горят по-гречески в ответ» — быстро напечатал Тоору в заметке, где уже записаны «Я замена, я антенна в космос, он ракета, он земля-воздух» и «Он тает на глазах, как сахар на устах, как я после «Ночи в Париже», как ты без него. Глупая, держись за него той рукой, которую сжимаю я, он не уйдет без тебя, я умру без тебя, но я — не он». Он мог бесконечно вдохновляться хаосом, созданным собственным несложным трудом и не брезговал делать это при своих музах. — Кстати, Вакатоши позвал меня на предстоящую игру, — радостно поделился Тоору. — Не так ли? Вакатоши неопределенно повел плечами. Глаза Тендо потемнели. — В качестве.? — спросил он у Тоору, зная, что Ушиджима не ответит. — Сказал, что мне решать, как восприниматься публикой, — охотно рассказал Тоору. — Хочешь публично встречаться с нариком? — прошипел Тендо Ушиджиме, не стесняясь присутствия субъекта разговора — Тоору. — Он завязал, когда мы начали встречаться. — отрезал Вакатоши. Сатори издал саркастичный смешок. В иной раз Тоору бы тоже усмехнулся, но ему необходимо было играть хорошего мальчика при Вакатоши. — Ага, ну, допустим, это правда так, — произнес Тендо тоном, дававшим понять, что Тоору не провести его так же легко. — Но связываться с кем-то вроде Тоору Ойкавы очень опасно для твоей репутации. Что будет, когда вы расстанетесь?.. — Почему мы должны расстаться? — вставил Тоору с ухмылкой. — …Думаешь, кто-то встанет на твою сторону? Это может отразиться на всей команде, ты понимаешь это? — Как же это может отразиться на такой команде, как Лейкерс, Тендо, дорогой, просвети-ка? — Тоору закатил глаза. — Ты преувеличиваешь, — спокойным тоном поддержал Ушиджима. — Разве? — брови Тендо взметнулись чуть ли не до середины лба. — Он никогда ни с кем публично не встречался. — указательный палец уткнулся в направлении лба Ойкавы. — Тем более, с мужчиной. Представь, какое лишнее внимание будет привлечено к тебе. Папарацци, жёлтые газеты, его малолетние фанаты; вернутся раздосадованные мужики, как после твоего каминг-аута. Ты готов пойти на это? Ушиджима безразлично пожал плечами: — Это произойдет рано или поздно, в любом случае. Тендо и Тоору переглянулись. — С чего бы? — спросил Сатори. — Ну, мы продолжим встречаться и, конечно, рано или поздно, это обнаружится, — объяснил Вакатоши. — Неизбежно с публичной карьерой. Тендо не отрывал от друга взгляда, должно быть, от шока. Даже Тоору был слегка обескуражен. Да, конечно, Ушиджима относился к их отношениям серьезнее Тоору, иначе бы Ойкава не чувствовал себя так приятно, но раз Вакатоши думал, что это надолго, то, возможно, совершалась большая ошибка. Возможно, Тоору нужно было срочно отпустить Вакатоши. И, похоже, примерно в том же направлении думал Тендо. Сатори бросил коробку, в которую что-то складывал уже пять минут и исчез в кухне. Вакатоши недоуменно посмотрел на Тоору, ища пояснения. — Думаю, он расстроился, — услужливо подсказал Тоору, ещё не решив, как вести себя дальше. — А что я такого сказал? — Что наши с тобой отношения очень важны для тебя. Важнее безопасности. — И почему это расстраивает? Тоору вздохнул и поднялся на ноги. — А ты как думаешь? — осуждение невольно проникло в его голос и Ойкава поспешил прочистить горло. — Я пойду попрощаюсь, заведи пока машину. Не думаю, что вам стоит разговаривать сегодня. Ушиджима не стал задавать вопросов. Резко встал и хлопнул дверью кондитерской, оставляя звоночки над дверью испуганно кричать. Персонал кухни уже ушел, оставив после себя чистоту мутно отражавших силуэты металлических поверхностей, испещренных тонкими царапинами. В одну из раковин обильно стекала вода из включенного на полную мощность крана. Тендо стоял напротив, оперевшись копчиком о стол и сложив руки на груди. Тоору молча закрутил воду и повернулся к Сатори, оперевшись руками о раковину за спиной. Тендо никак не показывал, что заметил постороннее присутствие. Ойкава не возвражал, понимая, откуда шло детское поведение. Они немного постояли в тишине. — Мне нужно сделать публичное появление перед тем, как снова пропасть с радаров, — начал Тоору повседневным тоном, будто они были давними друзьями. — Я просто схожу на игру, как обычный зритель. Потому что, несмотря на мнение Вакатоши, лучше позже, чем раньше. Я, как и ты, знаю свою репутацию и не желаю ему проблем. Так что соберись. Тендо все ещё вел себя так, будто один в комнате. О, как он напоминал Тоору самого себя. Он хлопнул кондитера по плечу. — Ну, я пошел. Бывай, дружище. На выходе его догнало едва слышное: — Ты реально завязал? Тоору мгновение подумал. Он толкнул плечом стеклянную дверь входа. Дрогнули переливчатые звоночки. Пахнуло горячим воздухом и запахом бензина. — Нет. — громко ответил он и вышел прочь. Дверь хлопнула со всплеском звоночков над входом. *** «СРОЧНО ВКЛЮЧИТЕ СПОРТИВНЫЙ КАНАЛ» «НУ КОНЕЧНО, ГДЕ, ЕСЛИ НЕ ТАМ» «ТООРУ ОЙКАВА. ЭТО НЕ УЧЕБНАЯ ТРЕВОГА: НАЙДЕН ОЙКАВА ТООРУ» «Гости-звезды сегодняшнего Рождественского матча @Lakers с @LAClippers: Меттью Макконахи, Хлоя Кардашьян, Тоору Ойкава, Хайли Бибер, Адель. Подробнее http://www...» «От Тоору исходят вайбы жены игрока НБА ахахха» «Тоору решил, что не может выглядеть хуже жён нба и пришел подготовленный» «Только Ойкава способен рандомно появиться на каком-то баскетбольном матче после того, как пропал на несколько месяцев.........» «ТООООООРУУУУУ ТТ» «На Рождественской игре Лейкерс против Клипперс Тоору Ойкава в джинсах Келвин Клайн, водолазке Валентино, пуховике Балленсиага [фото] [фото]» «Тоору Ойкава в настоящий момент тема номер один в мировых трендах твиттера» «Я, конечно, смотрю только из-за Тоору, но игра как-то даже немного интересная ахах» «Сидим вместе с Тоору глазеем на мужиков лмао» «Девочки, объясните правила игры, я ничего не понимаю уже сорок минут» «А за кого болеть? За кого Тоору?» «Тоору выглядит бесконечно сосредоточенным, прямо как я, когда смотрю контент с ним» «Его волосы отросли ТТ спрячьте все ножницы в мире [фото]» «Публичное появление… Может…скоро альбом? Он говорил, что пропадет на время написания альбома, так что…? #ОТ3?» «Я сейчас умру! Тоору подмигнул игроку ТТ» «Тоору сидит на первом ряду и около него остановился игрок Лейкерс, произошел зрительный контакт и Тоору ПОДМИГНУЛ ИГРОКУ» «На месте игрока я бы упала в обморок с глупой улыбкой» «ИГРОК КОТОРОМУ ПОДМИГНУЛ ТООРУ ТОЛЬКО ЧТО ЗАБИЛ ТРЕХОЧКОВЫЙ И ТООРУ ПОДСКОЧИЛ С МЕСТА ЧТОБЫ ПОХЛОПАТЬ, КОМАНДА ПЕРЕЛОМИЛА СЧЕТ В СВОЮ СТОРОНУ» «ОНИ С ИГРОКОМ ДАЛИ ДРУГ ДРУГУ ПЯТЬ» «Тоору проживает свою влажную мечту в данный момент лол» «Новой жене нба — быть! Ахахха» «Кто тот игрок?!» «Я все пропустила (((((Какой игрок?» «Тоору взаимодействовал с игроком Лейкерс под номером три, Вакатоши Ушиджима. Он эмигрант из Японии (?)» «Ещё одно очко Лейкерс! Похоже, они хорошая команда? :/ Не разбираюсь в баскетболе, но все равно — йей! Вперёд, Лейкерс!» «Как же я скучала по Тоору ТТ» «Почему он всегда такой смешноооой» «Этот Вакатоши Ушиджима, объективно, самый красивый в команде» *** Прозвучал сигнал к окончанию игры и зал взорвался триумфальным раскатом толпы. Тоору довольно кричал вместе с остальными, безостановочно хлопая в ладоши. Команда Клипперс подбадривала друг друга хлопками по спинам. Игроки Лейкерс облипили друг друга, поздравляя с красивой победой и истошно скандировали что-то, что Тоору никак не мог разобрать во всеобщей какофонии звуков. Симбиоз из дюжины рук и ног запрыгал по площадке, купающийся в реве толпы. Ойкава рассмеялся, наблюдая, как такого громилу, как Вакатоши чуть не повалили с ног товарищи по команде — ещё огромнее его. Тоору снимали сразу несколько камер, и он игнорировал все, беззаботно пережевывая мятную жвачку, глядя только на победивших игроков. Ушиджима наконец-то взглянул на него с едва заметной улыбкой, что приравнивалось к слезам нирваны для нормального человека. Тоору показал ему оба пальца вверх и ещё немного похлопал в ладоши. Зрители потихоньку пропихивались к выходу. Кто-то настойчиво визжал имя Тоору. Должно быть, это слышал не только он, потому что Вакатоши отсоединился от веселящихся игроков и трусцой подбежал к Тоору. — Как тебе игра? — спросил он ровным голосом. Похоже, он был более чем доволен собой. Тоору заулыбался шире, все ещё чувствуя адреналин после победы. Он хлопнул Вакатоши по плечу. — Ты был сегодня в ударе, — похвалил он на японском, краем глаза замечая приближавшуюся к ним камеру. — Тот трехочковый почти довел меня до слез. — Правда? — брови Ушиджимы сделали едва уловимое движение. — Я забил его для тебя. — Ах, я очень благодарен, — кокетливо произнес Тоору, гася желание потрепать Вакатоши по щеке. — Это один из твоих лучших подарков. — Если бы тебя здесь не было, я бы его не забил, так что это я должен быть благодарен, — без тени улыбки пошутил Ушиджима и, не утруждаясь предупредить, просто подхватил Тоору и перекинул через плечо. Ойкава непроизвольно заверещал и засмеялся, когда Вакатоши затрусил по периметру площадки, удерживая Тоору на плече. — Пусти! Пусти! Ушивака-а… Его трясло и оттого смех обрывался, спотыкался и скакал, веселя Тоору сильнее. В какой-то момент ему удалось поднять торс в ровное положение, расшатывая баланс хватки. Вакатоши едва не уронил певца, но тот вцепился в его шею обеими руками, автоматически зарываясь пальцами в мокрые волосы. Тогда Ушиджима обхватил Тоору за ляжки и чуть подбросил, перехватывая поудобнее. Ойкава рассмеялся и поспешно повесил руки за спиной Ушиджимы, боясь не сдержаться, если коснется шеи ещё раз. Камеры снимали. Его глаза оживали после удачной игры. Из искусственных они становились чуть более настоящими — на уровне глаз на иконах Спасителя, которые следуют за тобой в любой угол комнаты. По сравнению с большинством дней, это приравнивалось к бурлению жизни. И непременно заводило ключ Тоору меж лопаток. Он знал всю правду за легендой об игроках после матча, и, о, как много Тендо упускал из-за собственной гордыни, даже представить не мог. Игроки Лейкерс уже облепили их со всех сторон, наперебой благодаря Тоору за благословение красивого трехочкового и звали заглянуть как-нибудь на их тренировку, подписать парочку альбомов. Даже сидя на руках Ушиджимы, Тоору приходилось смотреть либо ровно перед собой, либо даже чуть вверх, что казалось просто смешным. Он охотно согласился прийти в самое ближайшее время. Его также позвали на афтерпати, и он, само собой, согласился, тем более, что пошел бы туда в любом случае — в качестве гостя Вакатоши. Лес баскетболистов в лилово-желтых формах скрыл Тоору от камер. Они покинули площадку громким, тучным облаком со стойким запахом мужского пота. *** «ЧТО ПРОИСХОДИТ ЧТО ПРОИСХОДИТ ЧТО ПРОИСХОДИТ» «ЖЕНА НБА АХАХХА» «ОНИ ЗНАКОМЫ?!» «У мужика такой покер-фейс лол» «Лейкерс обожают Тоору #Лейкерс_украли_Тоору» «Фея Фортуны — Тоору Ойкава» «Его перекинули через плечо как мешок картошки ТТ» «Почему так смешно #Лейкерс_украли_Тоору» «Тоору никогда не победит слухи о гомосексуальности лмао» «РЕБЯТА РЕБЯТА РЕБЯТА В ВИКИПЕДИИ! ЗАЙДИТЕ В ВИКИПЕДИЮ ОБ УШИДЖИМЕ» «А это не тот игрок, который совершил каминг-аут пару лет назад? Хмм» «ВАКАТОШИ — ОТКРЫТЫЙ ГЕЙ?!???» «ОНИ ОБЩАЛИСЬ МЕЖДУ СОБОЙ НА ЯПОНСКОМ ТТ» «Тоору строил ему глазки, а потом вся команда строила глазки Тоору #Лейкерс_украли_Тоору» «Они унесли Тоору с собой в раздевалку ЛМАОООО #Лейкерс_украли_Тоору» «Лейкерс украли Тоору ахаххпхаха #ЛейкерсТоору» «Номер три, верни нам Тоору неееет #Лейкерс_украли_Тоору» «Записываюсь в качалку, чтобы отбить у Лейкерс Тоору Ойкаву #Лейкерс_украли_Тоору» «Трансляция завершилась ТТ» *** Нет ничего безумнее, чем афтерпати после больших побед. Тоору знал, что может быть гораздо хуже и непременно будет — в октябре, когда Лейкерс выиграют чемпионат НБА (вперёд, Лейкерс!) — но он буквально не мог представить, что именно добавится на главную вечеринку года. Потому что происходившее сейчас уже не было похоже ни на одно безумие, в каком он участвовал. Игроки — вымытые, переодетые и со свежими бинтами на коленях — всей командой залезли на стол и нестройно прыгали, держась за плечи друг друга и горланя гимн США. Еда в тарелках дрожала, падала, попадала под ноги, трескалась и билась вместе с тарелками. Они арендовали целый клуб, но впечатление, что людей в нем больше, чем обычно. Присутствовали игроки и тренеры, спонсоры, звёзды, жены и девушки, эскорт-работники и готовые на все фанаты. Команде подали большие кружки пива и приказали пить до дна. Баскетболисты задребезжали стеклом, тостуя друг с другом и вместе запрокинули головы назад, уничтожая золотистую жидкость. Менее, чем через минуту они дружно заорали в одну глотку и с размахом уронили пустые кружки о пол под громкий свист толпы и женские вскрики. Неоновый свет в клубе энергично забегал, музыка усилилась, разрушая барабанные перепонки. Игроки заплясали прямо на длинном столе, прыгая и дрыгаясь. Тоору смеялся наблюдая. Рядом с ним возник пьяный молодой человек и предложил экстази. Ойкава, ждавший, когда кто-нибудь его узнает и предложит желанное, широко улыбнулся и искренне поблагодарил паренька, тут же роняя в себя таблетку. Парень, довольный тем, что угодил, похвастал, что это лучший продукт в городе и что его девушка обожает Тоору. Они быстро записали приветственное видео для девушки, сделали селфи, и Тоору переместился в другую часть клуба, чтобы прервать разговор. Он хотел выпить, но не мог — Вакатоши учует запах. Тем временем, игрокам подали второй раунд пива, на этот раз с шотом водки. Вакатоши, никогда не пивший, кроме как на этих празднованиях, должно быть, уже вдрызг пьян. Темнота помещения, тела трущиеся друг о друга на танцполе, тёмно-синие силуэты игроков с кружками пива. Тоору чувствовал себя немного одиноко. Так всегда случалось среди большого количества людей. Он ждал, когда Вакатоши закончит с ритуалом и сфокусируется на нем. Тело свербело от недостатка трения. Становилось жарко. Ойкава оперся о стену и запрокинул голову к потолку. Разум покрывался густой ватой. Розовой сладкой ватой. С запахом лаванды. Туманной, густой, мягкой, вязкой. Губы растянулись во влюбленной улыбке. Вот оно. Вот оно, вот оно. Нега. Раздался оглушающий грохот и рев толпы, крики, смех. Тоору распахнул глаза и устремил в направлении грохота. Стол, на котором плясали игроки превратился в обломки, из которых выбирались пошатывающиеся долговязые тела. Ритуал был закончен. Тоору блаженно опустил ресницы, позволяя Ушиджиме самостоятельно себя найти. Он повел плечами, немного сбрасывая короткую куртку, в которой ходил все это время. Жарко. Хотелось прикоснуться к телу, провести рукой, схватить, снять штаны, позволить всем смотреть, всем прикасаться. Он отлип от стены, исчерпав терпение. Очевидно, Вакатоши потерял его в темноте и толпе. Он хотел было идти на поиск, как двое игроков основного состава, подхватили его под руки и, радостно скандируя что-то, потащили в сторону ди-джея. Тоору не сопротивлялся, мечтая только чтобы они сейчас же сделали что-нибудь с ним сразу вдвоем. Тело пульсировало. Кожа раздражённо просила утолить жажду. Игроки пронесли его через весь танцпол и поставили сверху, рядом с будкой диджея. Там уже стоял один из запасных и о чем-то договаривался. Тоору бестолково моргнул, затем ему кто-то вручил микрофон, и пальцы автоматически сжались вокруг металла. Диджей повернулся и прокричал ему в ухо: — Что хочешь спеть, бро?! — «Heads will roll» — недолго думая объявил Тоору во включенный микрофон. Толпа приветственно засвистела. Клубный ремикс нулевых заполнил собой тёмно-синее пространство, проникая в каждый неоновый всплеск. Ватный мозг мгновенно провалился в какую-то ностальгическую радость. Свербевшее тело задвигалось, купаясь во внимании. Все смотрят на него. Него. А кто не смотрит, тот слышит. Тоору знал слова, местами додумывая стершиеся из памяти. Никто не знал куплеты, в любом случае. Бит постепенно ускорялся, готовясь взорваться супер новой. — Парни кричат! И девушки кричат! — пел Ойкава с тем тоном пьяной дивы, который так нравился ему в оригинале. — Парни кричат! О, нет! О, нет! О, нет! Бит достиг частоты пульса Тоору и, доводя Ойкаву до предела, рухнул. — ДОЛОЙ ГОЛОВУ! Клуб закричал вместе с Тоору в один голос. — ТАНЦУЙ! ТАНЦУЙ ДО СМЕРТИ! Зал взорвался неоновыми лучами. — ГОЛОВЫ ПОКАТЯТСЯ! Полетело разноцветное конфетти. — ГОЛОВЫ ПОКАТЯТСЯ. Все зашлись в одном неистовом, стихийном движении. — ГОЛОВЫ ПОКАТЯТСЯ ПО ПОЛУ! Тоору бросил микрофон на пол, и диджей мгновенно вернул голос оригинальной певицы. Ойкава спрыгнул к толпе под аплодисменты и довольный свист. Его руку перехватил возникший из ниоткуда Ушиджима и потащил за собой. Тоору обхватил его кисть обеими руками и пританцовывал, виляя в толпе. Песня ушла в гипнотизирующий бридж соблазнительного характера, унося ватный мозг куда-то под тёмно-синий потолок, освобождая от тела. Тоору остановился, и Ушиджима тут же обернулся к нему. Его глаза блестели от алкоголя, рот приоткрыт. Тоору протянул к его лицу руки и приблизил к губам: — Ты был просто потрясающим сегодня, — выдохнул он в ухо баскетболиста. Убедившись, что тот не распрямляется, а слушает, Тоору отнял руки от его лица и снова взялся за кисть. — Так безупречен, когда все на тебя смотрят, — Тоору ткнул его ладонь в свою водолазку, одной рукой приподнял ткань. — Хороший, хороший мальчик. Ладонь Ушиджимы плотно припала к оголенной коже, немного охлаждая неутолимый жар. Тоору издал стон облегчения, оставляя мокрый поцелуй на мочке уха Ушиджимы. Пальцы на его торсе сдвинулись, чтобы схватить за талию. — Ты заслужил награду, — довольным голосом выдохнул Тоору. — Любую награду, какую пожелаешь. Пальцы схватились за короткий шелк свежевымытых волос Ушиджимы, и Тоору впился в их следующий поцелуй, будто в нем заключалась вся вода и весь воздух. «Привкус не тот.» Ушиджима провел языком по языку Тоору, выбивая у последнего землю из-под ног. Пальцы жадно тянули талию Тоору к себе, заставляя ноги подгибаться и Тоору отклоняться назад. Если бы не сильные и широко расставленные ноги Ушиджимы, они давно бы упали. Ритм песни вновь ускорялся. — ПАРНИ КРИЧАТ! ДЕВУШКИ КРИЧАТ! ПАРНИ КРИЧАТ! О, НЕТ! О, НЕТ! О, НЕТ! — толпа скандировала. Ритм участился. Тоору окончательно потерял равновесие, когда влажный глиттер на полу соскользнул с подошвы. Ушиджима перехватил Тоору и рывком поднял на руки. Ноги Ойкавы плотно оплели каменный торс. С губ слетали бесконтрольные стоны, когда горячая влага языка коснулась шеи и прочертила длинную дорожку. Бедра двигались, ища освобождения от свербения. Одежда мешала. Ритм музыки побежал со всей дури, следом за ним и сухое елозанье бедер. Ушиджима укусил его шею и возобновил движение в прежнем направлении, не отпуская добычу с рук. Пользуясь темнотой Тоору задвигал бедрами интенсивнее, не имея силы воли прекратить. Ему необходимо было выпустить это ощущение из себя. "О, НЕТ! О, НЕТ! О, НЕТ!" — кричало из каждой колонки, из каждой молекулы в воздухе. Ушиджима спиной толкнул дверь в мужской туалет, такой же темный, как клуб. Колонка внутри позволяла не выпадать из общей атмосферы. Песня продолжала кричать: ДОЛОЙ! ДОЛОЙ! ДОЛОЙ! ДОЛОЙ ТВОЮ ГОЛОВУ! Ушиджима впечатал Тоору в дверь ближайшей кабинки и опустил на ноги. Его пальцы проворно закопошились с ремнем Ойкавы. ТАНЦУЙ! ТАНЦУЙ ДО СМЕРТИ! Джинсы слетели на грязный кафель. Тоору задрал водолазку и баскетболист, как заворожённый, припал к его прессу языком, прогоняя волны жара через всё тело. ГОЛОВЫ ПОКАТЯТСЯ! ГОЛОВЫ ПОКАТЯТСЯ! Ойкава громко стонал, не боясь что его услышат сквозь все эти биты. ГОЛОВЫ ПОКАТЯТСЯ ПО ПОЛУ! — Быстрее, — взмолился Тоору, хотя знал, что его не слышно за музыкой. Благо, Ушиджима и сам пребывал на подъеме. Он переключился на свои джинсы и расстегнул ширинку. Тоору жадно сглотнул. ДОЛОЙ! ДОЛОЙ, ДОЛОЙ! ДОЛОЙ ТВОЮ ГОЛОВУ! Тоору был резко развернут спиной и согнут в следующий стон. — Какого… — низким голосом выдохнул Ушиджима, его палец коснулся серебряной пробки. Тоору заскулил и укусил себя за руку, чтобы дать хоть какой-то отпор зуду. ТАНЦУЙ! ТАНЦУЙ ДО СМЕРТИ! Одним бесцеремонным движением, Тоору был освобождён. Он тихо вскрикнул. — Ты так просидел всю игру? — глухо выдохнул Ушиджима в ухо Тоору. Он кивнул. — Какой же ты… Тоору застонал. ГОЛОВЫ ПОКАТЯТСЯ! От одного звука упавших вниз джинс у Ойкавы вскружило голову. Он подал бёдрами назад, будто это могло приблизить желаемое. Огромная рука властно легла на его поясницу, удерживая в нужном ей положении. Вслед за ней он почувствовал желаемое прикосновение — горячее и твердое. ГОЛОВЫ ПОКАТЯТСЯ! Сладкая боль проникла в ослабевшие клетки мозга, разнося экстаз по венам. Пульсация в теле обновилась, подстраиваясь под вздрагивание бёдер. ГОЛОВЫ ПОКАТЯТСЯ ПО ПОЛУ! Тяжёлое дыхание наполнялось стонами. С губ едва слышно — тем более рядом с настолько дико кричащей колонкой — срывалось одно только слово, безусловно доходившее до баскетболиста его фамилией. Ушиджима. Ушиджима, Ушиджима, Ушиджима. Однако безвольно стонавший рот покидало другое: — Хаджиме. *** «Тред публикаций Лейкерс с их афтерпати:..» «Игрок сделал селфи, когда Тоору был на сцене с диджеем [фото]» «Пост игрока Лейкерс с Тоору Ойкавой в Инстаграм: «Абсолютная рок-звезда @oiktooru» [фото] [фото] [фото]» «На фотках паппараци Тоору уходит в куртке, но без водолазки ЛОЛ» «Походу Ойкава Тоору из тех, кто снимает одежду без причины, когда пьяный» «Судя по фотографиям, Тоору хорошо провел ночь» «Почему этот Вакатоши почти на всех фотографиях людей, которые фотографировались с Тоору ТТ» «Тоору немного легенда» «Сторис модели Бейли Шон со вчерашней вечеринки Лейкерс [видео]» «Тоору выбрал спеть абсолютный хит европейских клубов нулевых, и только за это достоин Оскара» *** Продюсер, с которым Тоору находил себя коллаборирующим чаще всего был именно Кейшин Укай. И дело было совсем не в том, что Ойкава ненавидел всех, кроме японцев, судя по всему, а в том, что он единственный позволял курить в студии, прямо под зачеркнутой красным сигаретой на белом фоне. Он просто понимал, был на одной волне и дополнял каждый трек. Они с Тоору сидели на диване и вместе курили. Динамик развлекал свежезаписанным, одним из самых его игривых, хулиганских треков:

Она изменяет тебе со мной, и я знаю

Она изменяет тебе со мной, я обожаю это,

Ты ненавидишь меня, я улыбаюсь,

Твоя горечь на вкус как шоколад фондю.

Родной, нет никого идеальней ее, ты знаешь,

Я поцелую ее за тебя, я передам твои слова,

Она улыбнется моим ласкам во снах,

Спокойной ночи, спокойной ночи, спокойной ночи.

Тоору размышлял как бы стать свидетелем того, как Тендо впервые услышит данный трек и посмеивался в клубы дыма. — Эта точно моя любимая, — продюсер указал сигаретой на колонку. Тоору ухмыльнулся, затягиваясь. — Ты так говоришь после каждой. — Должно быть, поэтому никогда не могу задержаться с одной девчонкой надолго, — хмыкнул Укай. Тоору рассмеялся. — Альбом выйдет нечто! — Ага, — Ойкава равнодушно пожал плечами. — Как только я придумаю последний трек. — Все ещё безуспешно? — спросил Укай, впрочем, зная ответ. — Так точно, — отрапортовал Тоору, поднеся сигарету козырьком ко лбу, отдавая честь. — Песня как будто просто не хочет рождаться в этой пустой голове, — стукнул себя пальцем по виску. — А без нее альбом не получится, как надо. — А как, по-твоему, надо? — Должна быть завершенность. Предыдущие два погружали в состояние, но не выводили оттуда. Давали начало и середину, но никогда конец. Я хочу альбом без открытого финала, — Тоору посмотрел в потолок. Может, именно оттуда на него снизойдёт озарение. — Всё это глупости, — покачал головой Укай, сбивая пальцем пепел с сигареты. — Музыка есть музыка. Если так не получается, то просто позволь. Нет ничего плохого в, как ты сказал, открытом финале. Зазвучал следующий трек, отобранный в альбом — тоже один из свежих. Некое загадочное дитя, родившееся в его подсознании от клубной музыки двухтысячных и ранних альбомов Arctic Monkeys.

Всё что я сказал

Среди конфетти

В том грязном углу

Я имел ввиду;

Нет, конечно, извини,

Но так больше не могу

Всё, что я сказал,

Я имел ввиду,

Я имел ввиду.

Эта песня безостановочно крутилась в голове Тоору уже какое-то время и давала то чувство восторга, какое может принести лишь удачное творение собственных рук. После ее записи Укай сказал, что она его любимая, естественно. — Всё плохо в открытом финале, вообще-то, — Тоору поморщился. — Меня бесит иметь незавершённость и в музыке и в жизни. Точнее, я был бы не против этого в музыке, будь мне всё ясно в жизни. Но когда жизнь — сплошной открытый финал, я начинаю его ненавидеть в других аспектах. — Типа, необходим контроль хоть над чем-то? — усмехнулся Укай. — С жизнью так не получится. Это ведь не книга с четкими главами, первым словом и последней точкой. Все завершится, когда придет смерть — вот тебе твой полноценный конец. Всё остальное никогда не будет иметь завершение, ведь оно и не должно. Понимаешь меня? Тоору уперто покачал головой. — Альбом должен закончится точкой. Мне нужно знать, что я могу довести до логического конца хотя бы что-то. — Но ведь ты явно не можешь, — Укай ухмыльнулся, уворачиваясь от локтя Тоору. — В этом нет ничего страшного. — В этом всё страшно. Тоору потушил окурок о край пепельницы и откинулся на спинку дивана.

Кофе на столе

Горькое на вкус,

Сколько я ещё

Выдержу без слез?

Сорок твоих глаз

Смотрят на меня

Как же я устал

Где моя вода?

Где моя вода?! Дайте мне напиться!

Как же я устал! Прекрати глумиться!

Музыка на сто, мертвая, как сердце,

Сколько мне ещё нужно повториться?!

Всё что я сказал,

Очень-очень подло,

В том грязном углу,

Тебе все равно, но

Всё что я сказал

В том грязном углу,

Я имел ввиду,

Я имел ввиду! ХЕЙ! Слышишь?!

Тоору уже выбрал в альбом большинство песен, но все продолжал и продолжал писать и записывать. В этот раз у него было больше идей, желание новых жанров. Его третье дитя почти кардинально отличалось от дебютного альбома. Существовала даже опасность потерять часть фан-базы с этим релизом. Но Тоору не верил, что это произойдет. Ведь даже среди всех этих психоделических, ретро рок-н-ролльных песен, затесались его бесконечные баллады об одном и том же человеке, от которых ни Ойкава, ни его поклонники все никак не могли устать. — Может, тебе стоит съездить на родину? — предложил продюсер. Тоору обернулся на него. — Ну, а что? Всегда конец кроется в начале. Навести Японию, родной город, мать. Погуляй, подумай о том, о чем сейчас не получается, сделай выводы и напиши песню. — Звучит реалистично, — задумчиво произнес Тоору. — И довольно просто. Почти гениально даже. Укай развел руками, мол, естественно, это же он посоветовал. — Тем более, я давно не видел семью, — продолжал Тоору, уже доставая из кармана телефон. — Думаю, мне удастся съездить на продолжительное время. — Ты заслужил отпуск, — кивнул Укай. Ушиджима воспринял новость совсем не так, как Ойкава себе представлял. Всё-таки, большую роль в продолжительности их отношений сыграло именно то, что они жили неподалеку друг от друга, и Тоору ожидал негативную реакцию на свою поездку в Японию. Не менее он ожидал, что Тендо воспользуется возможностью и уведет Вакатоши до возвращения Тоору обратно в Америку. Потому все слова совершенно растерялись и выпали из головы, когда Ушиджима посмотрел на Тоору своим неодушевленным взглядом и сказал: — Думаю, я могу поехать с тобой, если это не раньше следующей недели. — А? — ошеломленно выдал Ойкава. — Зачем? Ушиджима пожал плечами: — Почему нет? Мы завершили сезон, и я сам давно не был в Японии. Как ты помнишь, я перевез родителей сюда. Тем более, скоро Китайский Новый год. Где же лучше праздновать, если не в Азии? — Всё это так, но, — Тоору испуганно оглянулся через плечо, в пассажирское окно машины, ища поддержки у ближайшего светофора. — Я всё-таки еду к родственникам. Не думаю, что ты хочешь… — Почему нет? — спросил Вакатоши. И у Тоору не нашлось готового ответа на такой простой вопрос. Ушиджима говорил и делал то, что Тоору бы хотел от своего кавалера. Они встречались уже несколько месяцев, знакомство с сестрой и мамой не худшая из идей, тем более что они практически не видятся. Наверняка матери будет приятно знать, что в личной жизни у Тоору все схвачено. Она как раз из тех фанатов Тоору, которые строят теории, о ком же ее сын так страдальчески поет вот уже сколько лет. Разница была в том, что мама точно знала о ком и бесконечно доставала Тоору по этому поводу, доведя до того, что он перестал ей звонить без необходимости. Безусловно, представление ей Ушиджимы закрыло бы сразу несколько вопросов. Тоору давно не проводил праздники в семейном кругу. Недавнее Рождество он провел в одиночестве в студии, а Новый год — на вечеринке одного из игроков НБА вместе с Ушиджимой. Встреча нового года с кем-то особенным сладко улеглась в его желудке. Вакатоши не был навязчив, позволив Тоору болтать со всеми подряд и затеряться в толпе. И было так приятно вновь найти друг друга и улыбаться, пока все вокруг хором вели обратный отсчёт. Разве не замечательно встретить второй праздник поцелуем? Плевать, что в новогоднюю ночь улыбался только Тоору, что глаза Вакатоши казались мертвее обычного среди веселья, что голосок в голове был громче обычного, когда их губы соприкоснулись. Всё это не имело значения, было глупостью. Тоору необходимо повзрослеть, и это хорошая возможность. Нельзя было продолжать встречаться с кем-то, скрашивая время ожидания, пока любовь его жизни не найдет в себе силы вернуться к нему. Нет. Нужно вкладываться в новые отношения по-настоящему. Тоору хотел, чтобы у них с Ушиджимой все получилось, потому что тот очень ему подходил. Красивый, высокий, богатый, молчаливый. Они даже ни разу по-настоящему не ссорились, хотя Тоору пытался провоцировать — Ушиджима просто не включался, предпочитая спокойным тоном таранить свое, как бульдозер, пока Ойкава не пойдет на компромисс. Это было так непохоже на привычные детские конфликты, иной раз доходившие до драк, что Тоору испытывал культурный шок до сих пор. Должно быть, это и есть настоящие взрослые отношения. Спокойные, бесконфликтные. Надёжные и невыразительные. Тоору вздохнул. — Ты прав, почему бы и нет? — слова звучали будто мимо нот, неприятно ложась на слух. — Думаю, мама останется в восторге от тебя. *** «Vogue задал Хаджиме Ивайзуми 73 вопроса http://www...» «Хаджиме из тех, кто естественно смешной» «10 минут странных ответов на заурядные вопросы… Лмао» «Какой напиток предпочитаешь? У меня нет предпочтений, я просто пью, что есть под рукой. ПОЧЕМУ ЭТО Я ахпххпхпх» «Почему его любимый фильм «Самый обаятельный и привлекательный»???? ¿? ¿? ¿? это очень рандомно» «Я предпочитаю думать, что это Оскар выиграет меня» ТТ Хаджиме, побудь серьезным хотя бы минуту» «Омг хочу подробный тур этого потрясающего дома *0*» «Ивайзуми появляется везде в связи с номинацией на Оскар, я очень рада видеть его живым и здоровым» «И пускай горят в аду все те, кто поносил Хаджиме после премьеры!!! он буквально наимилейший человек на ПЛАНЕТЕ» *** Да, Тоору устал от этого города. Чем ближе его полет, тем уродливее, невыносимее ощущался Лос-Анджелес. Пыль, грязь, жара, бессмыслица. Почему он вообще здесь жил? Токио обещал встретить его снегопадом, спасти от вечного лета, укрыть голову, как облетевшее дерево, остудить и согреть одновременно. Радовало, что поездка проходила вне чужих глаз. Вход через заднюю дверь, быстрый чек-ин, расслабленный поход до ложи ожидания. Тканевая маска прятала его лицо, так же помогая удерживать мыслительный процесс глубоко в себе. Тоору шел, подыскивая рифму к четверостишью, пришедшему ему в голову в такси и не видел ничего вокруг.

Если конец в начале,

То я начинаюсь с тебя,

Если всё новое старо,

Тебе не скрыться в толпе.

«В толпе? Нет. Конец в начале, всё новое старо. Начинаюсь с тебя, сгораешь до тла? Если всё новое старо, давай догорим до тла…фу. Давай восстанем из пепла? Давай сгорим до тла? Если всё новое старо, найди меня во вчера? Почему такая бессмыслица? Давай восстанем из пепла может с работать. На какую мелодию только это уложить? Стоит ли записать? Звучит слабовато… Если всё новое старо, моя тень в каждом вчера?» Ойкава разозлился и решил отложить хождение по кругу до посадки на самолёт, дать мозгу отдохнуть. Он осмотрелся. Зона Дьюти-фри, как обычно, не впечатляла. Парфюмерия, шоколад, Макдональдс — и всё это в пять раз дороже, чем в центре города. Для кого это продавали? Будучи бедным выпускником университета и теперь, будучи музыкантом с достатком, он всё равно не понимал Дьюти-фри, даже испытывал снисхождение. Он планировал как-нибудь использовать параллель между человеком и Дьюти-фри в песне, если придется к слову. Он неспешно шагал, стараясь не наступать на швы между плитками и переступать через них не только одной ногой, но обеими в одинаковом количестве. Плечи начинали уставать от рюкзака с ноутбуком внутри, и Тоору остановился, чтобы переместить ношу в руки. Он поправил пальто и повернулся к стеклянной витрине магазина Ролекс, чтобы убедиться, что одежда сидит, как надо. С небольшого экрана на него шли дорогие туфли, затем черные брюки, рука, спрятанная в карман, появился двубортный пиджак, другая рука поправила галстук. Тоору закатил глаза, наблюдая скучный костюм, принявшийся поправлять запонки, как бы невзначай демонстрируя серебристый браслет с хрустальным циферблатом. Тоору расправил складки на рукавах пальто, поправил волосы. Рекламный ролик увлёкся поворотами камеры, демонстрируя все свойства часов с помощью компьютерной графики. — Почему именно эти часы? — произнес голос, и Тоору вздрогнул всем телом. Реклама едва выделялась в шуме аэропорта. Он невольно приблизился к стеклу, грозясь прилипнуть. — Потому что они несут в себе историю, — часы вернулись на руку из начала ролика. Кисть поднялась выше, провела по уложенным темным волосам. — Хранят каждый миг каждой жизни, — пальцы в рекламе проверили челюсть на качество бритья. — А платина придает будущему форму, — часы сверкнули в луче света, и на экране появилось лицо, которому принадлежал закадровый голос. Глаза цвета платины выделялись на темном фоне. — Ролекс Инфинитив. Тоору ахнул, мгновенно прикрыв рот рукой поверх маски. Он удивлённо уставился на глаза и тут же отвёл взгляд, не желая видеть ни мгновения дольше. Внутри магазина висели огромные плакаты того же лица и тех же глаз. Они сияли, выискивая Тоору из каждого угла, толкали его в плечи. Глаза кричали на него, запугивали, манили пальцем, горели возмездием, приглашали купить гребаные часы. Ойкава хотел отвернуться и не мог. Жучок в его голове — тот, что будил посреди ночи и усаживал за пианино — заставлял увидеть парадокс. Изображение одних конкретных глаз казалось ему живее, чем те, что собирались знакомиться с его семьёй. Это было неправильно. Несправедливо. Жестоко. Тоору ненавидел слезу, стекшую в маску. Он не будет тем, кто плачет над рекламой часов в Дьюти-фри! Нет! Он хотел смотреть на него. Отдаленного от реальности, заретушированного, подогнанного под продукт. Даже в образе манекена, он оставался собой. Его взгляд напоминал тот, к которому привык Тоору. По которому скучал. Не смотря ни на что. Это был тот взгляд, с каким Хаджиме бросал Тоору во снах, раз за разом. Это были те руки, которые когда-то удерживали Тоору единым целым. — …Потому что они несут в себе историю, — повторил закадровый голос, проживая рекламу по кругу. Тоору прикрыл глаза, чтобы лучше слышать. — Хранят каждый миг каждой жизни, — «Прости меня…» — А платина придает будущему форму. Ролекс Инфинитив. Тоору развернулся на каблуках и пошел с такой скоростью, будто за ним гналась стая бешеных псов. Он дышал ртом, всасывая ткань при вдохе и надувая парусом при выдохе, слезы мешали видеть перед собой. Внезапно всплывшее воспоминание физически укололо его грудь, заставило диафрагму туго сжаться, до боли в межреберных мышцах. Двери ложи медленно открылись, железная лавка скрипнула от неожиданности, когда Тоору рухнул на нее со всей силы. Он спрятал голову в ногах, крепко держась пальцами за волосы. Если он сейчас же не успокоится, то будет ненавидеть себя весь следующий год. Это несерьёзно. Смешно даже. Как он собрался жить свою жизнь дальше? Что, если они вновь столкнутся? Что тогда? Бред. Бред — так вести себя. Он едет знакомить кого-то другого с мамой. Жизнь продолжается. Продолжается! «Отсюда родится не один хороший текст, — шептал навязчивый голосок. — Как насчет набросать что-нибудь по горячим следам? Что ты чувствуешь? Напиши. Напиши.» Если бы Тоору мог, то сотворил бы копию себя и дал себе пощечину. У него явно мозги набекрень. Тем не менее, он распрямился, нащупал телефон в кармане штанов, открыл заметки. Ладно. А теперь нужно вспомнить досконально, что произошло. По порядку. Громкий всхлип. Тоору закрыл глаза, заблокировал телефон. Нет. Не сейчас. Лучше сейчас. Лучше бросить срыв на середине и отвлечься. Он распахнул глаза, пальцы не глядя открыли новую заметку. Ну, и о чем эта песня?

«Я просто хочу улететь,

Побывать над облаками,

Куда ты меня поднимал.

Твой взгляд ненавидит меня

Возникая из-за стекла,

Твой голос преследует

Бежит за мной по толпе.

Говорит, не бывать мне

На прежней твоей высоте.

Я никогда не плакал в аэропортах,

Так вот оно как, вот оно как.

Я никогда не плакал в Дьюти-фри,

Только взгляни на меня, взгляни на меня.»

Тоору убрал телефон, кусая губы. Стало легче. Он будто перенаправил эмоции куда-то, где их съели. Казалось, произошедшее случилось не с ним, не десять минут назад. Ясно одно — он никогда не купит себе Ролекс. Лицо с рекламы смотрело на него изнутри сознания. Он так тщательно избегал его, что теперь, нарушив диету, невольно интересовался, есть ли ещё? Да, Тоору не должен. Но, быть может, проклятый актер выложил пару новых фотографий или отснял какие-нибудь новые интервью. В конце концов, они ведь участники одного проекта, номинированого на Оскар, Тоору должен знать о нем хотя бы минимально. Интересно, в каких категориях номинировали их фильм? Вряд-ли только в саундтреке. Конечно нет. Наверняка Хаджиме номинировали. Возможно, Тоору пересмотрит фильм, пока будет лететь. Почему нет? Ничего такого. Ничего такого. Может, он упоминал Тоору в интервью? Наверняка его спрашивали после всей той драмы. Ойкаву точно пытались спросить, но он просто не появлялся нигде. Хаджиме пришлось сложнее, он все ещё рекламировал фильм. Тоору убрал телефон в карман и закрыл глаза. Влажные ресницы слиплись. Жаль, в аэропорту не отыскать дилера. «С каких пор ты принимаешь? Ты чё, и сейчас на экстази? Ты, что, идиот?! О матери своей подумай!» «Ну, и зачем ты это делаешь? Не жалко здоровья?» «Тебе стоит прекратить.» Тоору действительно стоит прекратить. Пока не поздно. Точнее, уже поздно, но ещё можно спрыгнуть без травм. Но как, если он плачет из-за рекламы? *** «Свежая фотография фаната с Тоору [фото] [фото]» «Вакатоши Ушиджима, по сообщениям менеджера команды, летит в Японию на празднование Китайского (Лунного) нового года [фото]» «Кто-то из местных сообщает, что Тоору Ойкава был замечен в Токио» «Сони Мьюзик бронирует арены по всему миру… Кто-то едет в тур?» «Ивайзуми Хаджиме о предвкушении своей первой церемонии Оскар…» «Подтверждено, что Хаджиме Ивайзуми присоединится к киновселенной Марвел в качестве одного из антагонистов Стражей Галактики» «Хаджиме Ивайзуми подтверждён на роль в киноадаптации романа Юкио Мисима «Золотой храм» ***

«Я сожгу себя до тла, если будет нужно

Я готов сойти с ума, когда станет трудно»

Тоору открыл диктофон и записал мотив, который мычал уже полчаса, боясь забыть. Кажется, он такой не слышал раньше. Хотелось надеяться. Он ненавидел целое множество музыкантов. Дэвида Боуи, Аббу, Тейлор Свифт, Хозиера, Битлз, Оазис, Бейонсе, Кейт Буш… Они написали песни, которые хотел бы написать он, они создали музыку, какую хотел бы создать он. Тексты Тоору были ему ненавистны. Глупые, плоские, ни о чем, скучные, банальные, проходные. Весь альбом в процессе можно было смело стереть с лица земли, никто бы ничего не потерял. Мутные клубы пара вылетали изо рта Тоору чуть чаще, чем у Вакатоши. Казалось, баскетболист неторопливо прогуливается, а не преодолевает лестницу в десять этажей. Он терпеливо шел рядом с запыхавшимся и бесконечно отвлекавшимся Тоору. Затерявшись среди желающих посетить храм на Лунный Новый год, Ойкава чувствовал, что может свободно вдохнуть впервые за неделю. Редкие снежинки слезинками садились на его раскрасневшиеся щеки и замёрзший нос, приятно контрастируя с горящими лёгкими. — Кажется, остальные здорово отстали от нас, — сообщил Ушиджима, оборачиваясь назад. — Ты… — выдавил сквозь отдышку Тоору, обрушивая ноги на ступеньки с тяжёлым стуком одну за другой. — Должно быть, рад? Фу-ух-х… Я сейчас умру… Вакатоши пожал плечами: — А чего радоваться-то? Тоору выдохнул смех со следующим клубом горячего воздуха. Посмотрел вверх. Ещё десять ступеней и все закончится. Он схватился за плечо Ушиджимы и перенес на него часть веса своего тела, нисколько не заботясь о благосостоянии баскетболиста. Он явно мог выдержать немного груза. — Да ладно тебе, Вака, — фыркнул Тоору, карабкаясь по последним ступеням. На этой высоте снег сдувало откуда-то сверху с неожиданной резвостью, вонзая снежинки в лицо. — Я знаю, ты рад был потеряться в толпе. — С чего мне радоваться? — всё тем же ровным тоном недоумевал Ушиджима. Достигнув конца бесконечного подъема, Тоору согнулся по полам, уперев руки в колени. Вакатоши послушно остановился рядом. Ойкава достал телефон и быстро напечатал: «взмокшая спина; от прилегающей к телу одежды разит жаром; пот быстро охлаждается; горят лёгкие; во рту медный привкус; вязкая слюна; вместе с тем — эндорфины. Болят мышцы ног». Ну, а вдруг пригодится вспомнить эти ощущения? С трудом разогнулась натруженная подъемом спина, Тоору шумно выдохнул. Они стояли прямо перед багровыми воротами, пропускающими всех желающих на территорию храма. Наконец-то они добрались. Чтоб он ещё хоть раз… Ойкава протянул Ушиджиме мизинец. — Как насчет пообещать быть запредельно искренними друг с другом в новом году? — Тоору ухмыльнулся, когда мизинец Вакатоши обернулся вокруг его собственного. — Не то чтобы я до этого врал, — заметил он, как бы между прочим. Они закрепили клятву касанием больших пальцев и разъединили руки. Тоору первым шагнул на святую землю. — Что ж, раз мы пообещали, — он не мог сдержать триумфальной улыбки. — То признай — ты ненавидишь мою маму. Ушиджима, словно рыба, открыл и закрыл рот, не издав при этом ни звука и даже непроизвольно замедлил шаг. Ойкава довольно хмыкнул. Так он и знал. — Я не ненавижу ее, — наконец произнес Вакатоши, возвращаясь в прежнюю скорость. — Но первое, что она мне сказала было: «О, Господи, Тоору, почему у нас на пороге этот долговязый труп манекена?» — Тоору не сдержал смешок, вспомнив этот момент. — Это не те слова, которые располагают к себе, знаешь ли. И потом, она уже несколько дней ловит меня один на один и шепчет «я знаю, ты не способен любить». Она не в себе, вполне вероятно. Тоору рассмеялся, зная, что Ушиджима говорит вполне серьезно о неадекватности его матери. Он шлепнул баскетболиста по рукаву пуховика. Они шли по витиеватой тропинке в обрамлении голых деревьев, облаченных в кусочки бумаги на разноцветных ленточках. Каждое предсказание на этих бумажечках сражалось за существование, борясь со сквозным ветром и водянистым снегом. — Брось, она ведь почти права, — Тоору выдохнул вихристый пар, за секунду улетевший вверх. — Ты, конечно не неспособен любить, но всё-таки ко мне таких чувств не испытываешь, — Вакатоши не отвечал. Тоору кивнул. — Всё в порядке, я ведь тоже не то чтобы влюблен в тебя. Мне одно только не ясно — почему ты не с ним? Ты не из тех, кто бежит от собственных чувств, пусть они и блеклые местами. Вакатоши не отвечал какое-то время, просто шел и смотрел вперёд, против ветра. Из-за туч, себе же на удивление, пробилось солнце, обливая все вокруг белым золотом. — Тендо меня отверг. Ойкава резко повернул голову на ничем не тронутое нейтральное лицо. — Отверг?! Тендо?! — не поверил он. Вакатоши кивнул. — Сказал, что не хочет рисковать нашей дружбой из-за временного помешательства, — объяснил Ушиджима. — Похоже, он гомофоб, — фыркнул Тоору. — Нет. — Конечно, да! — Ойкава схватил рукав Вакатоши и подергал, не зная куда деть взрыв эмоций от новой информации. — Как давно это было? — Пару лет назад. — ответил Ушиджима. — И он ведь знает, что я — гей и никогда не говорил ничего против, даже поддерживал во время скандала. Он не гомофоб. — Пару лет, хах. — Тоору покачал головой. — А ведёт себя так, будто я украл тебя у него из-под носа, вот же гаденыш. — Что ты имеешь ввиду? — Вакатоши теперь тоже смотрел на Тоору. — Ты не замечал, как жадно он смотрит на тебя? Как постоянно предупреждает обо мне? Вспомни, как он обиделся и ушел, когда узнал, что я приду на твою игру. Он любит тебя. Я думал, ты не знаешь. Ушиджима снова пожал плечами, возвращая взгляд на дорогу. — Ничего не попишешь, — сказал он. — Тендо дорожит нашей дружбой, и я должен уважать его выбор. — Бред, — выдохнул Тоору. — Ты предпочтешь соглашаться на то что есть, вместо борьбы за то, что хочешь? — Чувства проходят, я найду кого-то другого. Ойкава яростно вдохнул и выдохнул, не в силах облачить мысли в слова. — И, что, ты смирно проведешь остаток жизни со мной?! — почти кричал Ойкава. Некоторые оборачивались. — Зная, что Тендо тебя любит, а ты любишь его, и ничто вам не мешает, кроме страха?! — Я не могу заставить его быть со мной, — просто ответил Ушиджима. — Тем более, твоя мама не права. Ты мне правда нравишься. Тоору покачал головой, отказываясь верить, что они ведут этот разговор. Дежавю накатывало неприятной волной, покрывая дискомфортными мурашками тело. — Как ты можешь так говорить… — Любовь вырастает в благополучных отношениях, за которыми ухаживают и над которыми работают, — сказал Вакатоши. — Я не хочу жить сожалением до конца своих дней. Потому что жизнь идёт и постепенно заканчивается. Я не хочу тратить время на чужую неготовность. — Я бы не сказал, что мы ухаживаем и работаем над нашими с тобой отношениями, — заметил Тоору, отводя взгляд в сторону. — Я имею ввиду, даже то, как мы спим друг с другом довольно токсично. — Ну, мы работаем над ними прямо сейчас, — заметил Ушиджима. — Разговаривая. — Хорошо, но, допустим, — не успокаивался Тоору. За деревьями уже виднелись острые крыши пагоды. — Тендо придет к тебе завтра и скажет, что готов к отношениями с тобой. Как ты поступишь? Шагов двадцать Вакатоши размышлял. Возбуждённый неожиданно интересным разговором Тоору коротал время молчания, прислушиваясь к звуку соприкосновения с землёй под ногами. Влажный, зимний звук напоминал детство, свежий морозный воздух казался тем самым, какой окружал его по дороге из школы. Только он больше не был ребенком. Время шло, Тоору взрослел. Время все ещё идёт, но теперь Ойкава уже стареет. Стареет, иссякает, а жизнь бежит и не останавливается. Неужели, он больше никогда в жизни не будет с Хаджиме? Неужели, он будет с кем-то, кого не любит так же глубоко, многоуровне, всепоглощающе до конца своих дней? Он правда умрет, больше никогда не имея его? Ведь Тоору по-настоящему живёт, по-настоящему стареет каждый день и по-настоящему скоро умрет. Неужели это всё, что между ними когда-либо будет? Когда-либо? Всё? — Если я буду любить его сильнее тебя, то да, я буду с ним, — ответил Ушиджима. Тоору горько улыбнулся. — Тогда какой смысл того, что мы вместе? — Смысл в том, что Тендо не поменяет своего решения, как не менял всё это время, — сухо объяснил Вакатоши. — И мне не придется выбирать. Тебе тоже. Потому что не передумает и Хаджиме. Тоору вздрогнул, как с ним бывает, если кто-то неожиданно произнесет это имя и ничего не ответил, не желая говорить о нем. — Мы похожи гораздо больше, чем ты думаешь, — сказал Вакатоши. — Мне стоит написать об этом песню, — пробормотал Ойкава отсутствующим тоном. Они подошли к месту храма, где можно было помолиться, загадать желание и получить благословение на бумажке. Ойкава очень давно не был в японском храме и золотой орнамент потолка и стен захватил его с новой, загадочной силой, будто он перестал быть туристом и вернулся к корням, к началу. Национальная гордость сквозила в настенных росписях, в красках, которыми они были написаны, в золоте, в формах орнамента, в его сюжетах, в крови Тоору. Всё это будто было плотно связано друг с другом и с каждым посетителем. Какой-то свой эфемерный, оттого интимный мир, в какой Ойкава зашёл с поклоном у алтаря и вышел с двойным хлопком в ладоши, будто чародей. Бумажка с благословением обещала ему крепкое здоровье. Ушиджиме досталось благословение «большая удача». Тоору отошёл немного в сторону, чтобы не мешать другим и открыл заметки. «Красные стены храма, усыпанные белым снегом крыша и двор — разве не это настоящая Япония?» — Что ты загадал? — спросил Вакатоши своим низким голосом, вгоняющим в багряную краску даже храм. — Закончить альбом, — признался Тоору. — А ты? — Не скажу, иначе не сбудется, — пожал плечами Вакатоши. Кулак Тоору с силой толкнул его в плечо. Ушиджима ухмыльнулся, потирая ушибленное место.

«Почему мне кажется,

Что благословения достаточно,

Чтобы все вернулось

На круги своя?

Слова на бумаге

Никогда не спасали,

Так почему сейчас?

Под ногой бьёт скважина, четыре утра»

Пальцы Тоору бездумно бегали по клавиатуре, боясь спугнуть некий поток воздуха, на котором принесло идею. — Ты беспрерывно работаешь, — пожурил Вакатоши, наблюдая за ним. — Ещё не было ни часа, когда ты что-то не записал. — Собирать мусор из головы — это не работа, — отмахнулся Тоору, убирая телефон. — К тому же, дата выхода моего альбома будет объявлена через полтора месяца, а на нем до сих пор не хватает песен. — Уверен, ты справишься. — Спасибо за поддержку, наверное. Ближайшее к ним дерево сложно было назвать таковым. Оно, будто огородное пугало, цвело всеми цветами ленточек и колыхалось десятками бумажных листков. Ойкава осторожно раздвинул несколько благословений и втулил свое в едва заметное живое место на ветке. Крепко привязал, поклонился, дважды хлопнул в ладоши. Ушиджима повесил свое на соседнее дерево. — Эй, — позвал его Тоору, когда они уже направлялись обратно к лестнице. — Что ты загадал? — Чтобы ты перестал принимать. Тоору цокнул языком, одновременно борясь с чувством стыда. Похоже, Вакатоши всегда знает больше, чем показывает. — Не, а серьезно, что ты загадал? — Почему ты думаешь, что я несерьёзно? — спросил Вакатоши. — С чего бы тебе тратить свое желание на другого человека? — Тоору закатил глаза. — Так никто не делает. — Я не против отдать свое желание тебе, — пожал плечами Вакатоши. — И каждое следующее, если это поможет. Может, если два голоса просят за одного человека, то божество обратит на это внимание. Тоору действительно стоит протрезветь раз и навсегда. — Тендо тебя не заслуживает, — вздохнул Тоору. — Должно быть, поэтому ты со мной. Судьба дала тебе кого-то получше. Рад за тебя, рад за тебя. Пойдешь со мной на церемонию вручения Оскар? — Если Тендо вдруг не скажет, что готов к отношениям со мной, то пойду — ответил Вакатоши. Тоору распахнул рот, боясь, что уши подводят его. — Вакатоши Ушиджима, — неверяще произнёс Ойкава. — Ты, что, только что пошутил для меня? *** «Сони Мьюзик анонсировал грядущий альбом Тоору Ойкавы на встрече акционеров. Релиз планируется весной-летом этого года. Подробнее…» «Очередное селфи Тоору с фанатом. Похоже, он действительно в Японии? [фото]» «Саундтрек к фильму «Омаж» в исполнении Фабье возвращается в рейтинг Билборда 100 в преддверии церемонии Оскар» «Ведущим церемонии Оскар в этом году анонсирован Ханамаки из «Позднего вечера с Макки» «Церемонию вручения премии Оскар можно будет посмотреть на канале ТВН, а также онлайн по подписке…» «Трансляция с красной дорожки будет доступна на Ютубе в 19.00» «Театр «Долби» уже готовят к принятию трёх тысяч гостей на предстоящей церемонии Оскар» *** Тоору перебирал струны гитары лёгкими касаниями, стараясь не издавать чересчур громких звуков. Застеклённый балкон не был лучшим местом для написания песен, но Ойкава просто напросто не мог уснуть. Ныла поясница, но он не обращал внимания, погруженный куда-то глубоко в мысли, что даже забыл, о чем пытался подумать изначально. За плотно закрытой стеклянной дверью спал Ушиджима — завтра они вместе летят в Лос-Анджелес, откуда им последние дни не прекращая названивали. Вакатоши пора было возвращаться к тренировкам, а Тоору презентовать альбом и готовится к релизу. Тот самый альбом по-прежнему не был завершён. Час назад Укай прислал ему законченный микс песни «непо-детка». Ойкава прослушал запись вместе с уже готовыми песнями для альбома, и картинка начинала складываться воедино. Было какое-то условное начало, середина и наполнители между ними. Не хватало конца, объединявшего бы альбом общей идеей. Названия тоже не было, как и видения обложки. Тоору прервался на секунду, чтобы сделать хороший глоток мартини из бутылки и вернулся к гитаре. Мелодия текла ночным холодом, переливалась Млечным Путем, дышала свежим воздухом, подсвечивалась уличным фонарем. Тоору не решался спугнуть ее, чувствуя, что если сейчас остановится и попытается записать ее, то она ускользнет сквозь пальцы. Он должен был сочинить ее прямо сейчас, когда всё к этому распологало. Едва слышный перелив струн пронзал продрогшее тело, доставая до души, приглашая признаться в мучениях. Тихо-тихо, едва слышнее снегопада за окном, голос Тоору вплелся в мелодию. Поначалу это было просто мычание, будто он укладывал спать ребенка. Затем, потихоньку формировались слова, обрывки фраз и снов, кусочки забытых разговоров. Незаметно струны вобрали в себя чириканье утренних птиц, руки покрыла белая дымка утра. Туман поглотил здания вокруг, создал маленький мир с Тоору посередине, ведомый его тихим голосом, спадавшим на шёпот. Солнце вставало как можно незаметнее, стремясь подслушать дитя, рождённое глубокой ночью, боясь спугнуть наваждение раньше срока. Песня завершится с первым лучом, окончится первым сигналом автомобиля. Бутон ещё не раскрылся, не до конца; он продолжал питаться утренней моросью, белым свечением сдавшегося облака на земле, перекликанием птиц. Пальцы, не чувствуя собственной усталости и боли, игнорируя стертую кожу, беспрестанно перебирали душу Тоору, а голос все также шелестел, расстилая нутро перед глазами. Слова строились в строчки, сплетаясь зелёными, весенними витками, неся в себе глубокую ночь и свежие порывы ветра. Глухой стук дверей из середины квартиры объявил о финальном акте. Тоору осушил бутылку и открыл диктофон на телефоне. Напел мотив, набренчал течение песни и закрыл. Стоило отложить гитару, как бессоная ночь осела на его голову тяжёлым весом. Он взглянул на время воспаленными глазами. Через полчаса им нужно просыпаться и ехать в аэропорт. Все как будто было бессмысленным. Чувство разбитости, оставленное последней ночью в Токио разрезало Тоору напополам. Куда-то лететь, что-то делать казалось бестолковым и лишним. Он хотел только вернуться в ушедшую ночь и написать ещё, и ещё, и ещё. Писать, пока пол не исчезнет из-под ног, пока глаза не закроются навечно, пока не вытекут все слезы, пока он не вытащит всю боль и не отдаст ее песням. Ведь ночью он обнаружил, как бездонна пропасть, в которую упали осколки его сердца. Их невозможно достать и склеить, только докричаться, только слышать сверху болезненные стоны. Должно быть, он проклят. Наказан жить в реальности, где ночь закончилась, а ему нужно ехать в аэропорт. Он отправил черновик песни Укаю. Что ж, возможно это и есть она. Последняя песня альбома. Тоору фактически не разговаривал. Молча обнял мать на прощание, безмолвно улыбался сотрудникам, тихо смотрел в окно самолёта. В голове рождался текст для вступительной песни, как бы задающей вопрос, на который отвечает последняя песня. Он пользовался блокнотом, строча и зачеркивая, надписывая, переписывая и подгоняя. У него не было мелодии, только шум моря. Такой же, как когда они расставались. Вакатоши не задавал вопросов, просто молча следовал за Тоору, находился рядом, существовал под рукой. Это успокаивало. Если бы он произнес хоть слово, то Тоору непременно бы сорвался на него, даже где-то мечтал, чтобы это произошло. Но Ушиджима действительно что-то понимал о нем — нечто, что даже Ойкава не улавливал о самом себе — и непоколебимо молчал, никак не мешал и не действовал на нервы. Вена на лбу Тоору ощутимо пульсировала. Когда они сошли с самолёта он снял один наушник, чтобы сказать: — Мне нужно в студию. Вакатоши достал телефон. — Я попрошу водителя завезти тебя. Тоору кивнул и воткнул наушник обратно. Дорогу им преградила жирная вспышка. *** «Новые фотографии Тоору Ойкавы и Вакатоши Ушиджимы, покидающих аэропорт Лос-Анджелеса [фото] [фото]» «ТАК ОНИ БЫЛИ ВМЕСТЕ ВСЁ ЭТО ВРЕМЯ?!» «Они праздновали Лунный новый год вместе???» «Между ними что-то есть?!» «Тоору выглядит испуганным…» «Сообщают, что в аэропорту столпотворение. Похоже, кто-то слил информацию о прилете Тоору?» «Вы, что, ненормальные там?! Оставьте их в покое!????» «Безработица так сильна, что люди собрались в аэропорту посреди бела дня в среду» «Дайте Тоору спокойно жить, Господи» «Они сели в одну машину?! Значит, точно прилетели вместе» «Тоору показывает средний палец паппараци аххахп [фото]» «Я рада, что баскетболист прикрывает собой Ойкаву, очень мило с его стороны» «Они близки, потому что Тоору не прячется за спиной людей, которым не доверяет» «Этот покер-фейс Ушиджимы Вакатоши, можно подумать он один из телохранителей Тоору ЛмаоООО» «Как всегда, Тоору в мировых трендах твиттера менее, чем за полчаса» «Хаджиме и Тоору расстались? ¿» «Судный день для шипперов Иваой лмао» «Повторяйте за мной: Не. Все. Мужики. В жизни. Тоору. Его. Любовники. Дружба между двумя мужчинами существует, ало, вы чего…» «Тоору вернулся в Америку! Я переживала, что он не появится до самого Оскара…» «Сталкерское поведение этого фандома должно серьезно обсудиться, ребятки» *** Тоору не мог поверить, что написал эту песню в самолёте и сумел закончить за две сессии в студии. Она так идеально подходила альбому, особенно последней песне, что он едва мог поверить в собственный гений, связавший альбом воедино просто вот так, по мановению руки. Укай слушал с внимательным лицом, Тоору не отрывал от него взгляд, стремясь уловить каждую микро-эмоцию.

Слова иссякли в засохшие слезы,

Вода забрала последние силы,

Детская мечта расплавилась в сердце костра, и

Я таю, сбегаю сквозь пальцы песком.

Прощать сложнее, но все же

Прощаться тоже ты не можешь.

Пусть ты редко смотришь назад,

Мне все ещё есть, что сказать,

Мне все ещё не наплевать,

Признай, что ты соврал,

И всё будет, как тогда,

Либо мы просто умрем.

Или всё будет, как тогда.

Серебряный снег блистает так же прелестно,

Как ты, когда случайно видишь меня.

Каждый разговор приводит нас в начало,

Потому что мы все ещё там, ты разве не видишь?

Я повторюсь из раза в раз

Прощать сложнее, но все же

Прощаться тоже ты не можешь.

Пусть ты редко смотришь назад,

Мне все ещё есть, что сказать,

Мне все ещё не наплевать,

Признай, что ты соврал,

И всё будет, как тогда,

Либо мы просто умрем.

(Всё будет как тогда,)

Как когда-то завывали снега,

(Как стекала с нашей крыши вода,)

Всё будет ровно, как тогда

Но торопись, торопись

(Или мы просто умрём.)

Но торопись, торопись

(Торопись, торопись)

Прощать сложнее, но все же

Прощаться тоже ты не можешь;

Пусть ты редко смотришь назад,

Мне все ещё есть, что сказать,

Мне все ещё не наплевать.

Всё будет, как тогда,

Но торопись, торопись,

Либо мы просто умрём.

Тоору выдохнул воздух, который удерживал в себе на время песни. Первое прослушивание всегда берет его за горло. Должно быть, поэтому он все ещё не записал последнюю — боялся эмоционального срыва. — Итак, — Укай продолжительно затянулся сигаретой. — Ты хочешь открыть с этой грустной песни… — Да. — …Перейти в песню с грустным текстом, но более живой мелодией… — Да. — …Потом вывалить подряд «землю-воздух», «спокойной ночи», «в грязном углу», «непо-детку»… — Да. — …Потом сказать «ладно, я не просто плоский засранец, разрушивший чужие отношения из-за разбитого сердца, мне реально нравится человек, с которым я коротаю время» и вставить песню «Тишина вместе»… — Ну, типа. — ....Потом из ниоткуда вбросить «Вот оно как»? — Верно. — Чтобы после нее сказать «шутка, этот альбом вообще не про того, про кого большинство песен, вот вам песня, разрушающая изнутри, вгоняющая в худшую вашу грусть и ставящая точку смертельным уколом в сердце, и да, она про того, про кого этот альбом на самом деле». Правильно я понимаю? — Э, ну, — Тоору пожевал губу, пряча в движении улыбку. — Я скорее думал о концепции «я задал вопрос — жду ответ, интересуюсь, когда будет ответ, умоляю об ответе — получаю ответ, отрицаю его — игнорирую ответ — и, наконец, принимаю ответ, при этом надеясь, что это чувство потери себя пройдет». Проблема в том, что я морально ещё не до конца на последней стадии, и альбом завершается тем же, чем и предыдущий — ничем. — То есть, — хмыкнул Укай. — Мы смотрим на открытый финал? Тоору поморщился, будто съел невероятно кислый лимон. — Похоже на то. — Ха! Я так и знал, что ты не способен ставить точки, — Укай самодовольно улыбнулся, пальцем сбивая пепел с сигареты. — Кто-то наверху явно издевается надо мной, — простонал Тоору, расстекаясь по дивану, принимая сигарету из пальцев продюсера, тоже затягиваясь. — Может, мне спеть песню по типу «Я ничего не отпускаю, поэтому вечно страдаю, пишу об одном и том же, разве я не ничтожен»? — Это буквально каждая твоя песня и так, — фыркнул Укай. — Копни глубже для разнообразия. Тоору задумчиво выдохнул дым. — Типа, мой отец ушел в раннем возрасте, поэтому у меня травма, что меня покидают самые близкие? Отец, после него друг детства, он же первая любовь и тому подобное? Ну, это тоже ясно из моих песен. А пропеть свою сессию с психологом я не нахожу интересным. Я хочу написать любовную песню. Не трагичную, не о разрыве, а влюбленную любовную песню. Я скучаю по таким, но если ещё раз напишу об этом дебиле, то сойду с ума. — Напиши про своего баскетболиста, — пожал плечами Укай, забирая сигарету. — Я не влюблен в него, — поморщился Тоору. — Тогда напиши, когда влюбишься. — Я не способен любить двух людей одновременно, — цокнул языком Тоору. — А кто знает, когда я забуду этого кретина? Сколько ещё лет я должен страдать? И так всю свою молодость на него истратил, а ему хоть бы что. Три альбома поливания грязью, мольб, признаний и криков, мне уже кажется, что я не отличаю выдумку от реальности, так много я пишу, раздувая детали наших отношений. Мне бы полечиться где-нибудь. — Попробуй реабилитацию для наркоманов и алокоголиков, — смеючись предложил Укай. — Ага, ведь это так легко, не теряя репутации личного бренда, — отмахнулся Тоору. — Да я и не хочу. Может, быстрее сдохну и не придется ещё сорок лет сохнуть по бывшему. — Знаешь, что я думаю.? Тоору хлопнул в ладоши и поднялся с дивана. — Забыли. Давай-ка лучше перемиксуем «непо-детку». Он врубил песню так громко, будто они находились в первом ряду его концерта.

Непо-детка, ты слышишь верно.

Я — непо-детка, я здесь не просто так.

Я влюбился, потому что уже был влюблен в тебя!

Не случилось чудо, не сыграл потенциал;

Я влюбился потому что все ещё люблю тебя!

Набери меня сегодня, зацени мои гудки,

Поболтай с моей мамашей, как там все ее долги?

И, когда увидишь мою рожу

В центре сквера, на билборде,

Точно знай, что здесь сыграли

Мои связи с чьим-то дядей.

И, когда увидишь мою руку

В чьих-то пальцах и на яхте,

Точно знай, я — непо-детка,

Знай, что я люблю тебя!

Тоору тошнило, что это очередная песня о нем. Неужели не существует больше интересных людей в его жизни? Столько знакомств в самых разных странах мира, и ни одной песни о них. И как же хороша эта гребаная песня… Не так уж всё глубоко. Не так уж и серьезно. Вообще, с Тоору хватит. Он выпустит этот альбом, и на этом всё. Ни одной песни не напишет о прошлом. Найти новый материал легко, когда не цепляешься за старый. Ушиджима прав — люди не меняются. Никто не передумает, необходимо двигаться дальше. *** «Каст «Декалькомании» одет в традиционные японские костюмы О БОЖЕ #Оскар» «ХАДЖИМЕ ВЫГЛЯДИТ КАК ИМПЕРАТОР ТТ #Оскар» «КИЁКО ВЫГЛЯДИТ ПОТРЯСАЮЩЕ» «На кимоно Киеко разрез от бедра, она выглядит сногсшибательно!!! #Оскар» «Кей Цукишима берет с собой жену абсолютно везде, это так мило #Оскар» «ТООРУ ТОЖЕ В КИМОНО #Оскар» «Они одновременно нарушают и следуют дресс-коду, я в восторге #Оскар» «Тоору пришел с тем самым баскетболистом?!!!?! #Оскар» «ТООРУ ПРИВЕЛ ВАКАТОШИ #Оскар» «Хотите сказать, они не встречаются? Я вас умоляю #Оскар» «Тоору не совсем в кимоно? Он в клетчатом костюме на завязке с боку в японском стиле и в Хаори» «Вакатоши Ушиджима тоже в костюме и Хаори» «Тоору выглядит ТАК ХОРОШО, я готова заплакать!!! Ниспадающая прядка? Завитые волосы? Укладка назад? Серьга в ухе? Да. Да. #Оскар» «Каст Декалькомании даёт интервью, и Хаджиме постоянно оглядывается в сторону. Кого ищешь? #Оскар» «Жаль, Тоору не даёт никаких интервью… Он просто прошел эту красную дорожку, будто это ничего не значит для него #Оскар» «Тоору узнал девушку, бравшую интервью на премьере в Париже и остановился поговорить с ней! Эта женщина скоро станет директором журнала, на который работает ахахха #Оскар» «Тоору сказал, что надеется, что их фильм выиграет все категории #Оскар» «Киеко сказала, что плакала, когда впервые услышала саундтрек к фильму, и надеется, что он победит сегодня #Оскар» «Хаджиме сказал, что точно проиграет в своей категории, но искренне болеет за победу в остальных #Оскар» «Хаджиме, родной, ты вообще ВИДЕЛ свой фильм?! Ты актер года, не сомневайся #Оскар» «Теперь ждём пять часов до объявления лучшего фильма, как обычно #Оскар» «Разбудите, когда объявят номинацию Тоору» «Я выпила три чашки кофе, чтобы просидеть церемонию от начала до конца. Положитесь на меня, я буду держать спящий таймлайн в курсе событий! #Оскар» *** — Добро пожаловать на N-ую церемонию вручения премии Оскар! Спасибо всем, кто пришел и тем, кто смотрит нас из дома. Не расстраивайтесь, когда реклама будет длиться слишком долго; помните, что это единственный шанс для наших звёзд подраться за очередь в туалет! — зал рассмеялся, прекрасно понимая, что это правда. — Я ваш ведущий, Ханамаки, можно просто Макки, и, в отличие от каста Декалькомании, не говорю на японском, даже не просите! — снова смех. Расслабленная улыбка, застыла на лице Макки. Он неспешно заходил по гигантской сцене. — Рад приветствовать вас в Голливуде, в театре «Долби», ударение на «о», как мне сегодня шепнули работники мероприятия, — Макки выдержал паузу, пока все усмехнутся. — Это мой первый раз в качестве ведущего Оскара, но я не слишком волнуюсь. Даже, если я награжу не тот фильм или меня ударят — ничего нового не случится. Всё самое худшее уже происходило. Тем более, у меня, как многие знают, другая специальность. Я оказываюсь участником гей-скандалов, — смех в этот раз был громче. — При этом я никогда не любовник, как бы моя жена не надеялась стать ближе к Тоору Ойкаве, — камера показала натянутую ухмылку певца, вяло хлопавшего в ладоши. — И, учитывая, что все участники моих скандалов сегодня в зале и даже номинированы, не удивляйтесь, если что-то случится. Но! Я сразу здесь признаюсь: я не при делах, они сами! — волна смеха. Камера на Хаджиме, только что закончившем закатывать глаза, он вежливо похлопал, увидев себя на экране. — Возвращаясь к программе. Я не раз смотрел церемонию из дома, особенно последний месяц, пока готовился вести шоу, поэтому будем честны: мы только пришли и уже проголодались. Так что, эй, чем быстрее закончим, тем скорее поедим. Я не пытаюсь сказать, чтобы победители давали речи не от души, не искренне, не благодаря всех кого хотят, не упоминая политические движения — безусловно, делайте всё это. Но! Сегодня у нас в меню очень вкусная курочка в горчичном соусе — я просто говорю! Просто говорю, — смех и апплодисменты. — N-ая церемония вручения Оскара — начнем! *** Тоору проиграл в своей категории. Причем, именно Фабье, из всех людей. Он встал и с улыбкой похлопал проходящему мимо сорокалетнему певцу, крикнул ему вслед поздравления. Ничего страшного. Ойкава посмотрел влево скорее инстинктивно, чем по собственному желанию. Серые глаза смотрели на него твердо и жалостливо. Хаджиме хлопал вместе со всеми, но его губы в это время обращались к Тоору: — Мне очень жаль, — формировали они. Его глаза всегда были выразительными, Тоору помнил это, но, иметь их внимание на себе, вновь поддаться влиянию эмоций внутри них — это давно забытое чувство, словно глоток свежего воздуха, ударило в нос. Он все ещё любил его так сильно, что испытывал физическую боль, находясь на расстоянии пяти метров, без возможности коснуться. Как же ужасно, вообще-то, что Тоору проиграл. Хаджиме сказал, что ему очень жаль. Очень жаль? Он болел за него? Не за Фабье? Песня оказалось недостаточно хороша. Он мог бы постараться лучше. Мог бы выиграть Оскар на глазах у всех, у него. Это была бы такая волшебная ночь — они оба выиграли бы Оскар. Хаджиме бы поздравил его, пожал руку, заговорил. Стоило им заговорить, они никогда не могли остановиться. Но Тоору проиграл и всё что получил, это неслышное: «мне очень жаль». — Блин, я ненавижу Фабье, — шепнул Вакатоши в ухо Тоору. Ойкаве не удалось сдержать смех, который вырвался из него. Он даже не думал, что подобное было именно тем, что он хотел услышать. Ушиджима ведь сказал это не для того, чтобы успокоить, он был не из таких; он искренне ненавидел Фабье, и этот факт пришелся к слову, и он озвучил его единственному, кого знал поблизости. И это было самое идеальное, что он мог бы сделать. На большом экране появилось лицо Ойкавы, прикрывшего рот рукой, и стучавшего по коленке Ушиджимы. Слава богу, его не показывали слишком долго, чтобы можно было догадаться, что смех перерос в истерический. Их с Хаджиме взгляды вновь пересеклись, размывая мир вокруг. Ивайзуми будто бы спрашивал, что смешного, а Ойкава просто качал головой, не в силах успокоиться. Его металлические глаза горели таким живым огнем, такими гибкими, яркими эмоциями, что захватывало дух. Когда он перестанет смотреть на Тоору? Лучше бы Хаджиме отвести взгляд, потому что Тоору не мог. Из-за смеха не хватало воздуха. Фабье произнес свою скромную речь, и зал вновь хлопал ему, камера вернулась на Тоору, хихикающего и хлопающего в ладоши, смотрящего мимо Вакатоши, режиссера «Декалькомании» с женой, мимо Киеко Шимизу — на Хаджиме. На Хаджиме, молча смотревшего в ответ. Он излучал какую-то взрослую, стойкую ауру, в противовес расшатанности, ребячеству Тоору, мгновенно возвышаясь над певцом в любых глазах, которые могли наблюдать их сейчас. А наблюдали их все. У Тоору уже проступили слёзы, когда камера оставила его в покое, фокусируясь на Фабье, а затем снова на Макки. — Тоору, родной, я просто обязан спросить, — обратился Макки к Ойкаве. — Что смешного? От этого Тоору засмеялся только сильнее, махая руками и качая головой, мол, даже не спрашивай, я не смогу объяснить. — Думаю, тебе стоит выйти в туалет, я вижу, ты сейчас обмочишь штаны, — улыбнулся Макки, все засмеялись. Тоору активно закивал головой, тут же вставая и кланяясь по сторонам, произнося «извините» так, чтобы читалось по губам и направился к выходу. — Похоже, он очень рад за своего конкурента, — прокомментировал Макки с ухмылкой. — Хорошо, что бедолага больше нигде не наминирован, иначе просто умер бы от смеха. Ладно! Продолжим. И, кстати говоря, очень красивая речь, Фабье, благодарю вас. Следующая категория: Лучший дизайн! Наши номинанты:.. Тоору вывалился в пустой коридор, где блуждала охрана, ожидая следующую рекламу, когда придется контролировать толпу голодных актёров, желающих посетить уборную. Некоторые недоуменно провожали Ойкаву глазами, но не заговаривали с ним. Он направлялся в туалет, как ему и рекомендовал Макки, но с каждым шагом непонятные слезы застилали глаза, пока не вынудили его остановиться посреди галереи, на полпути к лестнице, ведущей в нужное место. Тоору облокотился на перила и с силой вытер глаза, едва не вдавливая их в глазницы. — Ты в порядке? Тоору резко развернулся на каблуках. — Не разговаривай со мной, — бросил он в Хаджиме. — Возвращайся на свое место. — Ты под чем-то, — утвердительным тоном сказал Хаджиме. — Хочешь воды? — Оставь меня в покое, — беспомощно огрызнулся Ойкава. — Разве не странно, что ты вышел вслед за мной? Что подумают люди, чье мнение тебя так заботит? Хаджиме выгнул бровь, пряча руки в карманы Хаори. — Началась реклама, все вышли. Ну, конечно. Тоору идиот. С чего бы Хаджиме пошел за ним? — Ясно. — Так что случилось? Ты расстроился? — вновь попытался Ивайзуми. — Почему ты всегда разговариваешь со мной? — спросил Тоору, игнорируя вопросы. В сторону лестницы действительно направлялись некоторые из гостей, основная масса шла в туалеты в другой стороне, так как они были ближе. Благо, едва ли кто-то ещё говорил на японском, кроме них двоих. — Обычно это ты первый заговариваешь со мной, — заметил Хаджиме. — Я просто поинтересовался, как ты себя чувствуешь. — Почему? — настаивал Тоору. Хоть бы раз они столкнулись, когда он не под таблетками, серьезно; они только усугубляют своим уярчением эмоций. — Потому что мы друзья? — Э, ну, допустим, — протянул Хаджиме, хмурясь. — Почему бы и нет? Тоору подскочил ближе и ткнул пальцем в грудь Ивайзуми. — Друзья не поступают, как ты со мной в Париже, — прошипел он, вглядываясь в глаза напротив. Да, вот они — прожилки карего, едва заметные, но такие красивые вблизи. Росчерки галактик в космическом тумане. Хаджиме опустил взгляд на пол, не отвечая. Тоору отступил назад, взволнованный теплом, исходящим от тела Хаджиме, которое он ощутил. — Ты в порядке? — тихо спросил Хаджиме, почти умоляюще. Тоору хохотнул, демонстративно разводя руками. Был ли он в порядке? С чего бы? Проиграл Оскар, разговаривал с тем, кто его отверг, выставил себя на посмешище, безответно любит, его альбом уже имеет дату выхода, хотя не закончен, и всем наплевать. Всем так глубоко наплевать на Тоору. Никому нет дела. Ни менеджеру, ни лейблу, ни Оскару, ни гостям Оскара, ни Вакатоши, никому. И, вот, Хаджиме единственный, кто спрашивает, все ли в порядке. Хаджиме, который выбрал карьеру вместо Тоору. Предпочел играть на широкую ногу, а не любить и играть на чуть меньшую ногу. Амбиции против любви. Любви — единственно важной вещи в жизни. В жизни, которая идёт и идёт к концу. Хаджиме спросил, в порядке ли Тоору, выбрав никогда не быть с ним. Буквально, никогда. Никогда, пока они не умрут. Жизнь закончится, и они так и не будут вместе. Вот и всё. И он спросил, в порядке ли Тоору. — Позови Вакатоши, — произнес Тоору, отворачиваясь в сторону. — А, твоего парня? Сейчас, я видел, он искал тебя, — Хаджиме повернулся вокруг собственной оси, видимо, ища баскетболиста глазами. — Кстати, очень рад за тебя. Тоору вопросительно глянул на Хаджиме. Тот неловко почесал затылок и вновь отвёл глаза. — Рад, что ты всё-таки нашел кого-то, — пояснил он. — Значит, теперь и я могу. Что? — Что? — тупо спросил Тоору. Хаджиме глянул в его сторону, но не смог удержать взгляд, в очередной раз роняя на пол. — Эм, ну, — он помялся, прочистил горло. Мимо прошли двое актрис, которых Тоору знал по вечеринкам, где они нюхали вместе кокаин. Он проигнорировал их приветствия. — После… Парижа, — осторожно произнес он, будто запретное слово. — Я решил, что не буду ни с кем встречаться и даже пытаться кого-то найти, пока ты не вступишь в отношения первым. Потому что я подумал, что, если первым начну встречаться, это причинит тебе ужасную боль и кто знает, что ты учудишь, как будешь себя чувствовать, — Хаджиме поискал глазами какую-нибудь реакцию в лице Тоору. — Поэтому я позволил тебе найти мне замену прежде, чем я найду замену тебе. И, похоже, этот парень ничего. Значит, мне теперь официально можно искать. Тоору сжал челюсть так сильно, что непременно раскрошил бы зубы, будь не таким молодым и здоровым. Он буквально чувствовал жар, исходивший из его глаз; как они пытаются испепелить Ивайзуми до тла. Тот смотрел на Тоору этим его извиняющимся лицом, грустными глазами, слабой улыбкой поражения и горькой радости. Его глаза блистали фонтаном разбитых воспоминаний, обоженной любовью, мириадами непролитых слез, смирением. Непоколебимостью выбора. Он правда не собирался менять решение. Было лишь одно, что Тоору мечтал сделать и получал последний шанс. Он коротко размахнулся и всадил кулак, украшенный перстнями, в виновато-скорбящее лицо. Кто-то, кто проходил мимо вскрикнул, мужские руки тут же обхватили Тоору, мешая ударить ещё раз. Но Тоору и так не собирался. В его голове, вдруг, сложился окончательный пазл. Альбом вовсе не завершался открыто. Нет. Нет. Он просто завершался так, как Тоору не хотел. Он завершался началом. Конечно. Незаписанная последняя песня была не закончена. Тексту оставалось добавить последние две строчки. Те, которыми эта песня начиналась. Естественно. Конец всегда в начале. Как же он сам не догадался, когда писал? Ответ был перед ним всё это время. В начальной строчке. Хаджиме прижал ладонь к лицу и ошалело смотрел на Тоору. Кажется, один из перстней разбил ему губу. — Надеюсь, ты выиграешь сегодня, — на английском выплюнул Тоору. Затем добавил по-японски, — Удачной жизни, ублюдок. Он позволил чьим-то рукам увести себя. *** «ТВИТТЕР, ПРОСЫПАЙТЕСЬ, НОВЫЙ СКАНДАЛ ОЙКАВЫ И ИВАЙЗУМИ ВЫШЕЛ» «Паппараци запечатлели, как Тоору покидает церемонию Оскар почти сразу после проигрыша в своей категории вместе с баскетболистом «Лейкерс», Вакатоши Ушиджимой» «Ивайзуми Хаджиме говорит свою победную речь с подбитым лицом на вчерашней церемонии Оскар http://www...» «Эй, мам? Я выиграл Оскар.» Смотреть речь победителя в категории «Лучший актер»…» «Хаджиме Ивайзуми становится первым азиатом, получившим Оскар в категории «Лучший актер» «Декалькомания» выиграла во всех номинациях, кроме «Лучший Саундтрек» «Тоору Ойкава анонсирует новый альбом «Финал», сразу заверяя фанатов, что это далеко не последний его альбом, не смотря на название. Дата выхода: 10 июня» «Некоторые спекулируют, что именно Тоору Ойкава ударил Хаджиме Ивайзуми перед тем, как покинуть церемонию» «Я лично их расстаскивал» заявил Фабье о драке…» «Ивайзуми Хаджиме оставляет без комментариев вопросы о ночи Оскара…» «Раскрыты названия треков с предстоящего альбома «Финал»: 1. Торопись 2. Вечное лето 3. Земля-воздух 4. Спокойной ночи 5. Непо-детка 6. В грязном углу 7. Совесть 8. Вот оно как 9. Тишина вместе 10. Призрак.» «Первые снимки со съемок «Золотого Храма» с участием Ивайзуми Хаджиме» «Макки шутит о ночи Оскара в своем последнем монологе на «Позднем вечере с Макки», и вот почему это смешно:.» «Лейкерс» выходят в плей-офф, ставя новый рекорд…» *** — Добро пожаловать на «Поздний вечер с Макки», я ваш вечный, немного приевшийся ведущий, Ханамаки. Маки одарил зрителей широкой улыбкой. Затем поставил на стол картонку с распечатанной на нем альбомной обложкой: карими глазами Тоору, выхваченными из темноты узкой полосой теплого света, единственная слеза блестит вдоль его носа. Зрители в студии зашумели, захлопали и засвистели. Макки вежливо выждал, не теряя улыбки, затем продолжил: — Сегодня у нас выступает очень важный гость, — как бы по секрету поделился он. — Его «Финал» выиграл Гремми за «альбом года» на прошлой неделе. Лично моя любимая песня — не первый сингл с альбома, хотя я обожаю его, а второй, — шум в зале, подтверждающий, что это, вообще-то, любимая среди фанатов тоже. — Мне пришлось долго умолять, ползать на коленях, прибегать к помощи дражайшей жены, но я добился своего, — улыбка Макки растянулась до предела. — Дамы и Господа! — торжественно воскликнул он. — Впервые исполняемая вживую песня: «Призрак»! Его мировой тур начинается уже послезавтра, успейте купить билеты, а пока прошу любить и жаловать! Единственный и неповторимый! Любимый и незаменимый! Тоору! Ойкава! Камера плавным взмахом переместилась на небольшую сцену, где только что потух свет. Прозвучал последний пугливый хлопок в зрительном зале и бледно-голубой прожектор облил одиноким лучом фигуру певца, чьи глаза плотно закрыты. Первый такт мелодии, вдох и:

В битве,

Я пал в решающей битве,

Кровь топит в горле, вокруг блестит снег.

Будь это книга, я б несся в триумфе,

Но вот, перед глазами всплывает пропавшая жизнь.

Качели вперёд, ветер в лицо,

Я снова один бегу марафон,

Пальцы касаются прохладной стены,

Помоги же забраться в твой сон.

Серебряный призрак

Спит рядом с тобой,

Вот бы вновь услышать, милый

Голос родной.

В море,

Ищу тебя в море других,

Море без волн, как я мертв без тебя.

Вернет ли ушедших капля живой воды?

Правда выплюнешь на пол, когда на дне мы?

Качели назад, я не могу спать;

Струны вонзаются в память тебя;

С озябших ресниц льется стекло;

Вдохни в меня утекшую жизнь.

Серебряный призрак

Спит рядом с тобой,

Вот бы вновь услышать, милый,

Голос родной.

Время бежит вперёд,

Время сбегает,

Время несёт меня,

Ты правда позволишь?

Времени мало,

Никогда не хватает,

Зачем ты теряешь нас,

Зачем убегаешь?

Если бы только мы жили снами,

Я б не сломался, нас не разорвало.

Навечно уснули, ты всё смеялся;

Позволь же забраться в твой сон.

Серебряный призрак

Спит рядом с тобой,

Вот бы вновь услышать, милый,

Голос родной

Рядом с собой.

Голос был мой.

Всегда твой.

Всегда ты.

Только ты.

(Во-о-оу)

В битве,

Я пал в решающей битве.