Шоу Макки

              Потолок постепенно приобретал голубоватый оттенок, делая воздух будто прозрачнее. Прошло несколько часов с момента, как Хаджиме лег в кровать, но одеяло по-прежнему не грело, а простынь кусалась, стоило телу двинуться хоть на сантиметр с едва нагретого места. После длительного перелета болела голова и ныла спина; энергии в теле было слишком много, чтобы уснуть, но слишком мало, чтобы делать что-либо, кроме как лежать в постели.        Он ненавидел такие ночи, потому что невольно вспоминал прошлое, перелистывая стыдные моменты страницу за страницей. И, рано или поздно, мысли натыкались на хорошо знакомые глаза. Затем, находили теплую улыбку, мягкие волосы, горячее дыхание на собственной шее. Хаджиме невольно жмурился и кривился, прогоняя прошлое прочь, но находил себя прокручивающим альтернативные сценарии событий уже через минуту.        Сейчас, когда кожа бугрилась мурашками, он совершенно забыл, почему чувствовал себя так свободно, уезжая из Токио. Стуча зубами, корил себя за то, что отодвигался как можно дальше в постели из-за невыносимой жары. Стоило остаться на месте и накопить тепло на случай, когда невозможно согреться, как теперь. Пусть это не имело смысла, но Хаджиме видел взаимосвязь чересчур четко, чтобы игнорировать.        Несмотря на гарантированный недосып, Ивайзуми никак не мог дождаться будильника. Начав день, прошлое вылетит из головы — мыслям не будет места, как и каждый день до этого. Хаджиме никогда не вспоминал об Ойкаве, пока что-то не напоминало о его существовании, и тогда он мучительно думал о нем, пока вновь не забывал. Будто игра, которую Хаджиме постоянно проигрывал. Интересно, знал ли об игре Тоору? Хотя нет, вообще не интересно. Он никто. Никто. Они больше не знакомы. Всё.        Хаджиме перевернулся на бок, едва не шипя от холода, задевшего ступни.              ***              «Тоору прибыл в аэропорт Парижа десять минут назад! [фото] [фото]»       «финал близится… Я буду скучать по контенту с концертов аргхххх…»        «Не верится, что уже вот-вот финальное шоу!»       «думаете он уже записывает следующий альбом???»        «Хаджиме замечен входящим в кафе в центре Парижа [фото]»              «О неееееееееееееееет… Ивайзуми постригся тт »        «Так, СТОП. То есть… Вы хотите сказать… Они в одном городе… У меня галлюцинации, скажите честно?»       «я хочу что-то сказать…но я молчу»       «Парижским фанатам приготовить свои лучшие камеры!!!»              ***               — Должно быть, было морально тяжело сниматься в подобном фильме? — спросила журналистка Сьюзен.        Они сидели на высоких табуретках на белом фоне, по полу тянулись змеи проводов, их снимали три камеры одновременно. Спина болела от долгого сидения без опоры.        — Процесс требовал от меня определенных физических жертв, что, конечно, сказывалось на моем ментальном состоянии, — признал Хаджиме, опуская глаза на колени. — И мне приходилось слушать жутко грустные песни, чтобы окончательно добить себя ради персонажа, — Ивайзуми хохотнул.        Журналистка слегка улыбнулась, следуя за эмоциями актера и невольно отзеркаливая их.        — Что слушали? — спросила она лукаво.        — Разное, — увернулся Хаджиме. — В основном, это старые японские исполнители. Я слушал эти песни всю жизнь, особенно после первого серьезного расставания, так что они имеют большое влияние на мое настроение. Я как собака Павлова в этом плане.        Сьюзен мягко рассмеялась. Затем ее плечи расправились, возвращая в рабочий процесс.        — И последнее: почему людям стоит посмотреть «Декалькоманию»? — вопрос, который ему задавали уже не раз.        Хаджиме прочистил горло, давая себе время вспомнить заученный ответ.        — «Декалькомания» рассказывает события, произошедшие в Японии после войны. Довольно тривиальная история любви, но исторический контекст и потрясающая режиссерская работа Кея Цукишимы придали ей какой-то невероятный оттенок камерно-желтого. Фильм буквально завораживает, я даже не узнавал себя, смотря картину в продакшене вместе с остальным кастом. Цукишима оскароносный режиссер неспроста, и это более чем ощущается. К тому же, было очень приятно работать в Токио, городе, где я провел свои лучшие годы юности. Надеюсь, люди увидят очарование Японии, какое видим я, Цукишима и остальные актеры.               Сьюзен кивнула.        — Большое спасибо за беседу, Хаджиме, — она улыбнулась, и Ивайзуми улыбнулся в ответ, кивая. Она повернулась к одной из камер, снимавших их — «Декалькоманию» можно увидеть в кинотеатрах уже в этот четверг, третьего августа, не пропустите!        — Кат! — крикнули из глубины помещения, и люди одновременно зашевелились, будто спасаясь от пожара в комнате.        Ивайзуми потянулся к петельке на рубашке, отцепляя от ткани. К нему уже спешила помощница из команды журналистки, чтобы помочь снять оборудование. Сьюзен тоже сдернула с себя микрофон с глубоким вздохом. Их глаза встретились.        — Спасибо, что пришли, — улыбнулась она.               — Спасибо за интересные вопросы, — неискренне улыбнулся Хаджиме в ответ. — Я бы застрелился, спроси вы, какой у меня любимый цвет.        Сьюзен рассмеялась.        — Мы все просто делаем свою работу, сэр, — она пожала плечами.        — Ну, вы в своей очень хороши, — натянутая улыбка Хаджиме стала шире.        — Спасибо, вы очень добры.        — Придёте на премьеру? — спросил Хаджиме, уже планируя дать ей единственное интервью на красной дорожке и исчезнуть с глаз репортёров.        — Ах, думаю, нет, — Сьюзен делано надула губки, вставая со стула и передавая свой микрофон помощнице. — Я буду сидеть в палатке в очереди на концерт Тоору Ойкавы, — ответила она, беспечно махнув рукой.        Хаджиме немного умер внутри, но сохранил нейтральное выражение лица.               — В палатке? Зачем?        — Чтобы попасть к самой сцене, — глаза Сьюзен мечтательно заискрились. — Я ждала этот день больше года, дралась за билеты и прочее и прочее. Прийти заранее к арене — это меньшее, на что я готова ради Тоору Ойкавы.        Если бы Хаджиме не имел такта, то его глаза давно бы уже выпали из глазниц от шока.        — Звучит… невероятно, — выдавил он сквозь застывшую улыбку, сдерживая потоки слов, рвавшихся наружу. — Должно быть, он вам действительно нравится?        — Его песни спасли мне жизнь в некотором роде, — призналась Сьюзен, становясь серьезной, ее взгляд упал на пол. — Меня будто услышали, понимаете? Мол, быть брошенным самыми близкими не делает тебя меньшим человеком, — вдох Хаджиме застрял в горле. — Грустить это нормально. Сомневаться, злиться, умолять — всё это позволительно. Быть жалким — не жалко, если по итогу ты все же встанешь с колен… В таком роде. Наверное, звучит странно?        Ивайзуми покачал головой из стороны в сторону.        — Вовсе нет, — произнес он, не в силах подняться со стула вслед за Сьюзен. — Похоже, он стоит всех громких слов, какие о нем говорят, а?        — Гораздо больше этого, — ответила Сьюзен. Она посмотрела на Хаджиме, ее глаза искрились от радости. — Вы ведь знакомы, правда? Я видела то интервью на шоу Макки пару лет назад…        Ивайзуми не сдержался и чуть дёрнул плечом, будто его ударили. Ах, да. Тот проклятый день. Молва о скандале до сих пор всплывала, и это в эпоху истечения срока годности новостей в течение дня. Менеджер Хаджиме работал денно и нощно, заметая статьи, дискуссии в твиттере и следил за передвижениями певца скурпулезнее его фанатов, чтобы не дай бог они не пребывали в одном городе дольше дня. Впрочем, обе стороны нашли возможность заработать на скандале, ведь сейчас они оба в Париже, каждый со своим проектом — и лишь одно пребывание в одном городе служило рекламой их персон. Отвратительная, бездушная грязь. Хаджиме следовало убираться отсюда как можно быстрее. Изначально он планировал не показываться никому на глаза, тогда бы люди не распознали совпадение локаций, но, увы, по собственной глупости, попался утром первого же дня, забыв, что менеджер вызвала на него папарацци. Немного раздражало, что он использует драму между ними, как способ продвинуть фильм, но, опять-таки, Тоору создал бесчисленное количество песен об их отношениях и устроил цирк на вечернем шоу тогда. Грёбаный Тоору.        Менеджер Ивайзуми, Глория, не оторвала глаз от экрана телефона, когда он упал на заднее сиденье рядом с ней. Машина тронулась с места.        — Пойдешь со мной на премьеру? — спросил Хаджиме, заранее зная ответ.        — Нет, — равнодушно ответила Глория, печатая кому-то сообщение. Удивительно, как ее нарощенные ногти не оставляли царапин на экране. — Я приду на афтерпати.        — Почему тебе можно не приходить, а мне нельзя? — вздохнул Хаджиме, расплываясь на кожаном сиденье. Спина все ещё ныла после перелета.        — Потому что тебе больше нечем заняться, а у меня есть другие дела, — не поленилась объяснить Глория. Хаджиме увидел, что она открыла Инстаграм и теперь листала сторис.        — Тц, я бы нашел чем заняться, знаешь? — Ивайзуми скривился. — К тому же, что такого важного ты можешь делать? Мы даже не в Америке.        — Мне нужно встретить дочь в аэропорту, — сказала Глория, ее палец безостановочно переключал сторис.        — Она приезжает в Париж? Отдыхать?        — Нет, она добыла билеты на концерт Тоору Ойкавы, — пояснила Глория и в этот раз подняла голову, чтобы увидеть реакцию Ивайзуми.        Хаджиме передёрнуло. Имя Тоору всплывало слишком часто, чтобы оставаться в зоне комфорта. Создавалось впечатление, что Ивайзуми единственный шел против потока. А ведь песни про него! Про него! Все думают, что знают Тоору, что он гений, что весь из себя добрый и спасает жизни и жертва. Бесит. Неужели он так невероятен, что люди, незнакомые с ним, пересекают весь земной шар, лишь бы увидеть его издалека? Да кто он такой? Мессия?! Как бы не так. Обычный, противный мальчишка, не способный есть блюда с луком. Чтобы они сказали, если б увидели прыщи на его заднице от переедания сахара?! Помешательство толпы, только и всего. Лучше бы такая одержимость была экологической катастрофой — давно бы уже решились все проблемы! Тц…              ***        «Подключайтесь к прямому эфиру с красной дорожки премьеры новой картины Кея Цукишимы в Париже! http://www...»       «Все одеты так хорошо #Декалькомания!!!»        «Сомневаюсь, что Цукишима способен переплюнуть собственную «Прощай, Эри», это был пик кинематографа»        «Лично я смотрю красную дорожку только ради жены Цукишимы, она такая… ах»        «Когда уже появится Хаджиме?! На дворе три часа ночи, мне завтра в универ (((»        «Похоже, пригласили множество знаменитостей с японскими корнями. Думаете, Тоору Ойкава…??! #Декалькомания»       «Я так хочу посмотреть фильм ААААА #Декалькомания»       «Надеюсь, после премьеры фильма наконец-то выпустят полноценный трейлер! Сколько можно тянуть?! #Декалькомания»        «Я просто хочу заметить, что у Тоору нет причин НЕ идти на премьеру? Половина Японии в списке приглашенных, так что… #Декалькомания»        «О боже о боже Хаджиме прибыл! Повторяю! Главная звезда главного фильма года, Хаджиме Ивайзуми прибыл на красную дорожку!!! АААА #Декалькомания»        «Добровольно лягу в могилу, если мы получим #Иваой контент»        «Хаджиме, выходи за меня!!! #Декалькомания»              ***               Отовсюду кричали его имя, вспышки слепили глаза. Как актеру, Хаджиме не часто приходилось чувствовать отдачу других людей, особенно, в сравнении с певцами, дающими концерты. Иногда он даже завидовал музыкантам, пока не оказывался на подобных премьерах. Будто границы личного пространства ослабевали и рушились под давлением внимательных глаз, следящих за каждым движением его тела. Он чувствовал себя по-другому, попадая в объективы сотен телефонов и камер, совершенно не так, как при съемках кинокартин. Его немного подташнивало то ли от нервов, то ли от стиля вождения шофера; пальцы ног мёрзли без особой причины, создавая дискомфорт с момента, как он приземлился во Франции.        Неподалеку он приметил свою коллегу по фильму, игравшую главного женского персонажа, и незамедлительно направился к ней, занимая очередь на фотосессию и серию интервью по пути в кинотеатр.        — Выглядишь шикарно, Кики, — тепло обратился он к актрисе, приветственно приобнимая за плечи.        Кики лучезарно улыбнулась и обняла Хаджиме в ответ.        — Спасибо, дорогой. Ты тоже, смотрю, прихорошился!        Хаджиме улыбнулся. Он действительно был доволен своим внешним видом сегодня. Его волосы слегка завили и уложили со средним пробором. И никогда нельзя было не ценить черный костюм. Удобные брюки, комфортная черная водолазка, длинный оверсайз пиджак-пальто, всего одна побрякушка на шею. Даже позволили надеть разношенные туфли из личной коллекции Хаджиме, что буквально никогда не случалось с ним раньше. Совсем не как длинное платье Кики без рукавов и со сложным орнаментом на фасоне — явно тяжёлое, вдобавок ко всему.        Очередь перед ними постепенно редела, режиссер по-прежнему не прибыл. Хаджиме надеялся, что они пройдут всей толпой — он, Кики, режиссер с женой — быстро и безболезненно, а ему не придется опасаться вопросов о личной жизни или каких-то лукавых вопросов, из которых народ в интернете позже сочинит нужные им сюжеты. Но даже спустя десять минут семья Цукишимы не прибыла. Хаджиме не сдержался и цокнул языком. Позади громкие возгласы фанатов и зевак перешли на крик, невольно привлекая внимание. Все оглянулись, но один лишь Ивайзуми замер, приметив причину возраставшей истерии. В коричнево-винном костюме, сиреневой атласной рубашке, с каким-то бумажным букетом цветов, прикрепленным к пиджаку, застегнутому на одну пуговицу, руки в карманах брюк. Стоило наблюдать вальяжную походку всего секунду прежде, чем Хаджиме вновь начало мутить.        — Эй, пойдем-ка уже работать, а? — выдавил Хаджиме, круто разворачиваясь и бесцеремонно обгоняя последнего приглашенного гостя перед ними с Кики.        Девушка поспешила за ним, одной рукой ухватившись за локоть Ивайзуми, а другой придерживая юбку. Стоило ступить на кроваво-красный ковер, как папарацци закричали имя Хаджиме, срывая глотки. Ожидаемо, вспышки камер дезориентировали его на пару мгновений, а Кики даже слегка пошатнулась, сжав руку Ивайзуми сильнее. Впрочем, оба быстро оправились и уже медленно двигались вперёд, чтобы встать напротив сидевшего под бортиком парнишки, кричавшего им, куда смотреть. Они немного попозировали, смотря в левую сторону камер, затем в камеры перед собой и, наконец, в правую. Действо заняло минут пять, и Хаджиме не выдержал и нарушил позу, взглянув через голову Кики влево, откуда пришел ранее. Янтарные глаза все же поймали мгновение его слабости, хоть Хаджиме и испуганно отвернулся, как только встретился с ними взглядом. Сердце пустилось с новой скоростью, грозя сбиться в аритмию. Не в состоянии больше стоять словно зверь в войлере зоопарка, он осторожно потянул Кики за собой, увлекая прочь от фотозоны, игнорируя выкрики, что их ещё не сфотографировали по отдельности.        Далеко, впрочем, не ушли. Во-первых, дорожку, как назло, сделали длинной, метров сто с лишним. Во-вторых, им предстояли препятствия в виде слабо наряженных журналюжек с проводными микрофонами каждые пять метров. Хаджиме натянул вежливую улыбку.        Первой подскочила молодая девушка в обтягивающем платье и с широко распахнутыми глазами, она притворно улыбалась во все зубы.        — А вот и они, главные звёзды сегодняшнего вечера, подходите ближе, не стесняйтесь, — девушка жестом пригласила встать напротив камеры. Актеры повиновались. — Ах, ну рассказывайте, как дела, как настроение, ждёте премьеру?        Кики одарила журналистку дружелюбным взглядом.        — Честно, чувствую себя лучше всех, — рассмеялась она. — Мы долго и усердно работали над картиной, так что не могу дождаться показать ее всему свету!        — А мы не можем дождаться ее увидеть, уж поверь! Хаджиме, — журналистка лукаво ухмыльнулся ему. — Чего можно ожидать от картины?        Ивайзуми покорно наклонился ближе к микрофону и посмотрел в пустое лицо журналистки.        — Надеюсь, каждый найдет персонажа, в котором увидит частичку себя.        И, не дав девушке продолжить беседу, пошел дальше, забирая Кики, как верный щит и напарницу.        — Хажиме! Киоко! Расскажите, что на вас сегодня надето? — напал на них следующий, коверкая имена. Молодой темнокожий парень с бритой головой.        — Сегодня я одет в Валентино с ног до головы, — выстрелила из головы Хаджиме заученная фраза. — Это честь работать с Пьером Пиччоли и его командой. Голый талант, ни больше, ни меньше.        — Совершенно согласен с вашей оценкой, Хажиме, — любезно поддакнул интервьюер. — А вы, Киоко? Кажется, узнаю Диор.        Он вновь неправильно произнес полное имя Кики.        — Всё верно, — усмехнулась Кики. — Невозможно не узнать руку Марии Кьюрри, она мой идол, и это огромная привелегия получить ее потрясающее платье, — Кики посмотрела в камеру и слегка поклонилась. — Благодарю вас, Мария.        — Спасибо, что ответили нам. Жду не дождусь премьеры!        — Приятного просмотра, — вежливо кивнул Хаджиме и поспешил дальше, боясь оглядываться. Может, показалось. Может, страшный сон. Галлюцинации! Недосып. Что угодно? Пожалуйста…        Они понемногу нагоняли других коллег по фильму, приехавших раньше.        — Чего ожидать от фильма?        — Смешанных эмоций.               — Поделитесь, что нас ждёт в конце фильма?        — Ни в коем случае! К тому же, я и сам не уверен — ни разу ещё не смотрел от начала до конца. Расскажу, как выйду с просмотра, ха-ха…        — Каково было работать с легендой кинематографа, Кеем Цукишимой?        — Он непревзойденный. Невероятно приятен в работе. Скурпулезный профессионал своего дела, точно знающий, чего хочет от каждого кадра. У меня перехватывало дыхание следить за рабочим процессом.        — Хаджиме, опишите «Декалькоманию» тремя словами!        — Грустное. Наследие. Японии. Ха-ха, не знаю, подойдёт, Кики?        — Возможно. Но, честно, тяжело обличить такую многогранную картину в три слова.        — Тогда какие три слова использовали бы вы?        — Хм, быть может… Фильм. Кея. Цукишимы?        — Хо-хо, так несомненно лучше.        — С нами главные актеры «Декалькомании», Хаджиме Ивайзуми и Киеко Шимизу. Расскажите о персонажах, которых играете.        — Я играю молодого парня-художника, не умеющего нарисовать должное.        — А я играю девушку с тяжёлой семейной драмой и невольную музу главного героя.        — Нас ждёт история любви?        — Помимо прочего, да.        — Каково работать с Цукишимой?        — Уникальный, незабываемый опыт, бесконечно благодарен ему за кастинг на главную роль.        — Что ждать от фильма?        — Расскажите, в кого вы сегодня одеты?        — Волнуетесь из-за премьеры?               — Поздравляю с премьерой, расскажите немного, чего ждать?        — Можете дать какой-нибудь спойлер?        — Любимый момент со съемок?        — Киеко, каково было играть с таким популярным актером плечом к плечу?        — Каково было снимать на родине? Не появилось желания остаться?        — Что нам ожидать от «Декалькомании»?        — Какой ваш любимый фильм Кея Цукишимы?        — Смешной случай на съемках?        — На премьеру съехались множество больших лиц индустрии, как себя чувствуете, зная, что все они здесь ради вас?        — Какие планы на будущее? Грядущие проекты?        — Дайте подсказку, что зрителям ожидать от просмотра?        Хаджиме терпеливо отвечал на каждый вопрос, стараясь не слишком повторяться в словах, при этом говоря одни и те же вещи. Краем глаза он так или иначе посматривал влево, но никак не мог увидеть винный костюм среди толпы из страха действительно увидеть его. Что бы Ивайзуми тогда сделал? Они не могут пройти мимо друг друга — люди знают, что они знакомы, следовательно, поползут слухи. Но какого рода взаимодействие они могут позволить? Поклониться друг другу издалека? Обменяться рукопожатиями? Сказать друг другу пару слов в присутствии камер? Но Хаджиме нечего было сказать. По крайней мере, не на камеру. Единственным желанием оставалось подраться с проклятым Ойкавой, которое он вынашивал в себе уже несколько лет. Это принесло бы много публичного внимания им обоим, подерись они прямо здесь, на красной дорожке. Ну, потому что, кто приходит на премьеру фильма со своим бывшем в главной роли?! Имей совесть! Имей уважение! Не приходи! Что теперь Ивайзуми должен делать? Как себя вести? Ради бога, в прошлый раз он сказал, что не видел ни одного фильма Хаджиме, так почему он сегодня здесь?        — Хочешь сделать перерыв? — шепнула Кики на ухо Хаджиме, и он удивлённо посмотрел на нее. — Выглядишь, будто хочешь убить кого-то.        — Серьезно? — ужаснулся Ивайзуми, думая о всех камерах, что запечатлели его.        — Не переживай, это видно только в глазах и только тем, кто с тобой по-настоящему знаком, — успокоила Кики, смеючись.        Хаджиме кивнул, собираясь с силами. Не хватало ещё, чтобы личная жизнь помешала работе. Они двинулись дальше, и начинал виднеться конец ковра, подводивший к дверям кинотеатра. Получив визуальную конечную цель, Хаджиме почувствовал прилив сил, и уже улыбался гораздо искреннее. Уши наконец-то игнорировали волны голосов, скандировавших имя всеобщего любимца.        — Хаджиме, — пропела девушка с французским акцентом в зелёный микрофон с незнакомым логотипом. Должно быть, кто-то с Ютуба. — Поздравляю с премьерой!        — Большое спасибо, — улыбнулся Ивайзуми, оглядываясь на Кики, которую задержал разговор с одним из приглашенных знаменитостей. — Это честь находится здесь, в Париже и представлять фильм Кея Цукишимы с моим участием.        — Сегодня приглашены большие звёзды, с кем вы надеетесь перекинуться парочкой слов? — спросила девушка.        Хаджиме не имел представления, кто присутствовал на премьере, помимо каста.        — О, пожалуй, я буду сражаться со всеми за капельку внимания Хитоки Цукишимы, — произнес он, улыбаясь.        — Неужели, слухи правдивы и жена Кея Цукишимы гораздо приятнее мужа? — усмехнулась журналистка.        — О, поверьте, нет никого приятнее Хитоки, — Хаджиме обернулся на Кики, все ещё увлечено болтавшую. Предательница. — Она сущий анге…        — Ивайзуми Хаджиме! — прокричали ему в ухо.        Руки Макки сцепились вокруг тела Хаджиме в объятии, а сам ведущий коварно расхохотался.        — Рад тебя видеть, дорогой мой! Поздравляю с премьерой! — продолжал он кричать с широчайшим оскалом на пол лица. Не будь камеры под их носами, Хаджиме непременно бы сматерился.        — Смотрю, сюда вообще кого ни попадя пускают, — натянуто улыбнулся он и приветственно хлопнул Макки по плечу.        — Уф, полегче, богатырь, — Макки шутливо ухватился за плечо, будто хлопок Ивайзуми принес ему нестерпимую боль. Затем, он закинул руку на шею Хаджиме и обратился к камере. — Клянусь, этот парень уже в каждом фильме! Сколько ты заработал за год, расскажи-ка?! Ха-ха-ха…        — Похоже, кто-то празднует фильм чуть раньше других, — прокомментировал Хаджиме, снимая с себя руку Макки. От него действительно несло алкоголем. — Так, кто тебя пригласил? Ты даже не говоришь по-японски.        — Позвали всех, кто имеет корни в Азии, если ты не заметил! — Макки обвел рукой вокруг них. — А чем я хуже?! Тем более, я готов перелететь через весь земной шар, лишь бы повидаться с Хитокой Цукишимой. Интеллигентная, потрясающая женщина! Таких больше не делают, серьезно!        — Пойдем-ка найдем твоих сопровождающих, а? — убийственно улыбнулся ему Хаджиме, кланяясь журналистке и оттаскивая Макки в сторону. — С кем ты пришел?        — Я? С женой, конечно! — Макки обхватил лицо Хаджиме двумя руками и смачно поцеловал в нос. Ивайзуми мгновенно отпрянул, готовый блевануть от омерзения. — Когда уже ты женишься?! Такой красавец, такой талант, а все свободен! Признавайся, ты в отношениях?!        — Ради бога, заткнись ко всем чертям, — прошипел Хаджиме на ухо Макки. — Стой здесь, я приведу твою жену. Стой здесь!        — Слушайсь-с, — хохотнул Макки и действительно остался стоять на месте.        Хаджиме огляделся вокруг. Он не был уверен, как выглядела жена Макки, потому сделал единственное, что мог — направился к Кики, чтобы переложить ответственность. Она по-прежнему стояла на том же месте, но рядом образовалось больше людей. Не обращая ни на кого внимания, Хаджиме вырос у нее за спиной и быстро зашептал на ухо, игнорируя испуг девушки на внезапное приближение:        — Так как мне пришлось давать интервью в одиночку и на меня напал пьяный Ханамаки, то ты обязана помочь мне найти его жену, потому что я без понятия, кто его жена, — быстро шептал он.        Кики повернула к нему голову, и Хаджиме склонил ухо над ее губами.               — Я не виновата, что застряла с этими проклятыми мужиками! Я не знаю жену Макки, но, пожалуйста, забери меня отсюда, и я помогу!        Тогда Хаджиме предложил ей свой локоть и попросил джентльменов извинить их. Джентльмены не выразили особых эмоций по поводу их отбытия, так что Кики и Хаджиме незамедлительно покинули их общество. Журналисты кричали им подойти, а некоторые прорывались навстречу, но Хаджиме продолжал идти к Макки, чтобы расспросить, как выглядит его жена. Макки действительно стоял на том же месте и громко хохотал в лицо собеседнику.        — Ты чего остановился? — спросила Кики, а затем указала рукой на Макки. — Вон же он, видишь? Пойдем!        И поволокла Хаджиме за собой.        — Может, ты с ним поговоришь, а я пока закончу с журналистами? — взмолился он, ощущая себя капитаном Титаника, видящим айсберг в подзорную трубу.        — Я, конечно, могла бы затащить его в кинотеатр самостоятельно, но не в этом платье, — сказала Кики, продолжая тащить Хаджиме.        — Попроси кого-нибудь другого, а?        — Собираешься бросить меня, когда тебя снимают все камеры в округе? — фыркнула Кики.        Проклятый Макки. Проклятый Макки. Проклятый Макки.        К ним подбежала камера с журналисткой, и Хаджиме щедро остановился, не дойдя до цели несколько метров. Кики не успела возразить.        — Хаджиме Ивайзуми, рада вас снова видеть! Помните меня? — Хаджиме понятия не имел, кто она.        — Конечно! — радостно воскликнул он. — Хорошо выглядите, это платье очень вам к лицу.        — Ах, благодарю! — журналистка делано застенчиво махнула рукой, а затем обратилась к камере. — Мы сейчас находимся в прямом эфире с красной дорожки премьеры нового фильма Кея Цукишимы «Декалькомания» с Хаджиме Ивайзуми и Киеко Шимизу в главной роли, оба они как раз сейчас перед нами, поздоровайтесь, пожалуйста, со зрителями Космо!        — Привет, Космо! — Хаджиме помахал рукой с искренней улыбкой. Бог уберег его от взаимодействия с бывшим! Милосердие!        — Привет-привет! — Кики тоже помахала рукой и послала в объектив воздушный поцелуй.        — Расскажите, почему именно Париж стал городом для премьеры? — спросила девушка и подсунула микрофон под нос Ивайзуми.        Решив забыть о Макки и позволить ему нести ответственность за себя самостоятельно, Хаджиме полностью погрузился в интервью, утягивая вместе с собой и Кики.        — Несмотря на то, что история разворачивается в Японии, — начал он не спеша. — Герои много размышляют об искусстве, в том числе, о Париже, как столице искусств. Даже само слово «Декалькомания» взято из французского языка, и думаю, по просмотру картины станет ясно, почему премьеру было решено устроить во Франции, вместо очевидного варианта проведения ее в Японии. В этом есть свой некий символизм, по-настоящему в духе Цукишимы.        — Ах, удерживаете интригу? — несерьёзно пожурила репортёрша. — Понимаю, понимаю. И все же, приоткройте тайну, что стоит ожидать от фильма?        — Думаю, как и с любой работой Кея Цукишимы, лучше идти без каких-либо ожиданий, ибо они все равно будут превзойдены, — пожал плечами Хаджиме с натянутой лукавой улыбкой.        — Так-так, а кто это у нас здесь?! — пропела журналистка, посмотрев куда-то за спину Хаджиме.        И тогда с Ивайзуми произошла сюрреалистичная вещь, никогда прежде не происходившая в его жизни. Не успел тот приблизиться к нему и на расстоянии пары метров, как нос Хаджиме уловил болезненно знакомый запах. Он бы не смог вспомнить его из ниоткуда, но непременно узнал бы всегда, лишь заслышав. И Хаджиме не знал об этой своей способности, до сего момента, когда сначала почувствовал этот знакомый шлейф, а лишь через десять секунд рядом с ним остановился силуэт.        Хаджиме поднял на Тоору взгляд. Янтарные глаза обожгли кожу лица, хотя физиономия оставалась нейтральной. За его руку держался Макки. При виде Хаджиме он радостно протолкнулся между молодыми людьми и обнял обоих за шеи, едва не сталкивая головами. Запах, принадлежавший Тоору облепил воздух вокруг Хаджиме плотным слоем, скрывая любые другие ароматы.        — Только поглядите! — радостно загоготал Макки в камеру репортёрши. — Тоору пришел поддержать своего товарища, хотя у него завтра концерт! Разве не мило?        Хаджиме сбросил с себя руку Макки и уже готов был ударить пьяную рожу, когда его рука переплелась с ладонью Тоору в приветственном рукопожатии. Ивайзуми немного ошарашенно поглядел на него, в шоке не находя слов. Кики протиснулась вперёд, загораживая спиной объектив камеры и обратилась к Тоору:        — Вы не знакомы с женой Макки? Мы пытаемся ее найти, но не знаем, как она выглядит.        Тоору отпустил Хаджиме, оставляя последнего дрожать, и посмотрел на Макки.        — Не переживайте, я разберусь с ним, — заверил он, глядя только на Кики. — Вы пока работайте. — затем он обезоруживающе улыбнулся репортёрше. — Прошу извинить, у нас тут ситуация с пьяным телеведущим, должно быть, вы не знаете кто он? — шутливо проговорил он, явно желая быть услышанным на камеру прямого эфира. — Чувствуйте себя свободной написать о нем статью-другую, ха-ха. А с вами увидемся внутри.               — Поздравляю с премьерой! — воскликнул Макки, опираясь на плечо Тоору.        — Спасибо, — криво усмехнулся Хаджиме и слегка поклонился.        Повисла небольшая пауза, во время которой оператор успел отойти из-за спины Кики и направить камеру на репортёршу. Та обернулась к объективу и произнесла:        — Что только что произошло? Дорогие зрители, надеюсь, вы успели увидеть этот момент! Похоже, Тоору Ойкава сейчас сопровождает ведущего «позднего вечера с Макки» в кинотеатр, к его жене. Хаджиме! Это правда, Тоору Ойкава действительно пришел сюда, чтобы поддержать вас?        Ивайзуми моргнул. Ну, и что ему теперь говорить? Да? Нет?        — Думаю, он здесь, в первую очередь, чтобы поддержать японских артистов, — слабо улыбнулся он, нос все ещё забит дурманящим запахом, как у изголодавшейся собаки, почуявшей колбасу на расстоянии километра.        — Кроме того, — вмешалась Кики с солнечной улыбкой, переманивая внимание на себя. — Это секрет, так что обещайте никому не говорить, ладно? — девушка шутливо подняла мизинчек к камере. — Тоору Ойкава оставил свой скромный вклад в фильме.        — Что вы имеете ввиду?! — жадно ухватилась за слова репортерша. — Ожидается саундтрек в его исполнении? Или речь о камео?!        Но Кики приложила указательный палец к своей хитрой улыбке и покачала головой из стороны в сторону, мол, это секрет.        — Что ж, с вашего позволения, мы поспешим в кинотеатр, — вежливо улыбнулся Ивайзуми, быстро поклонился и двинулся с места, позволяя Кики догонять его.              ***              «МАККИ МОЙ КАПИТАН ААА ТТ #Космо #Декалькомания»        «Тоору в Луи Виттоне и Хаджиме в Диор…да. просто да. #Декалькомания #Иваой»        «Когда уже будут интересные вопросы? Я бы убилась на месте актеров работать попугаями #Декалькомания»        «Трансляция Космо войдёт в историю #Иваой»        «Почему это всегда Макки аххаха #Космо»        «ОНИ ПОЖАЛИ РУКИ → ОНИ ДЕРЖАЛИСЬ ЗА РУКИ»        «Макки такой: признавайся, сколько зарабатываешь, бести хахах #Декалькомания»        «Киеко и Хаджиме потрясающе смотрятся вместе аргххх #Декалькомания»        «Складывается впечатление…что Макки знает что-то, чего мы не знаем… #Космо»        «Ханамаки за минуту сделал больше #Иваой контента, чем мы получили за последние два года #Космо #Декалькомания»        «ЧТО ЗНАЧИТ СКРОМНЫЙ ВКЛАД В ФИЛЬМ КИЕКО НЕ МОЛЧИ Я ДЫШУ ТЕБЕ В СПИНУ #Космо #Декалькомания»        «Эммм…язык тел, когда Хаджиме и Тоору столкнулись… Да, ждите видеоанализ ближайшее время #Иваой #Космо #Декалькомания»        «Нет, потому что Тоору прошел мимо всех журналистов, кроме прямого эфира Космо!!! А потом Киеко дала эксклюзивный спойлер!!! Репортёршу ждёт повышение, я чую #Космо #Декалькомания»        «Я тоже хочу сражаться за внимание Хитоки Цукишимы ТТ #Декалькомания»        «Хаджиме в этом костюме заслуживает место в Лувре #Декалькомания»        «Когда Макки сказал «этот парень в каждом фильме» я осознала, что вообще-то он говорит факты»        «Мне кажется, Макки не пьяный, а просто притворяется, чтобы безнаказанно кормить шипперов иваоя ахахха #Космо»        «И всё-таки я не ожидала, что Тоору придет на премьеру…»        «Так и знала, что это всё бред. Ну, кто бы пришел на премьеру фильма своего якобы бывшего??? И их рукопожатие было довольно не выдающимся, будто они лишь знакомые (как они сами и говорили раньше!) Некоторым из вас место в дурке»              ***               Попав в кинотеатр Хаджиме вздохнул с облегчением. Его больше не видели тысячи людей через камеры. Он попал в слепую зону Большого брата. Дело за меньшим — избегать Тоору до конца вечера.        — Что ты имела ввиду под «скромным вкладом Тоору в фильм»?        Кики недоуменно посмотрела на него.        — Тебе не говорили? Его песня — главный саундтрек к фильму.        — Серьезно? — глаза Хаджиме распахнулись. Выходит, Тоору все же пришел не для того, чтобы действовать на нервы?        — Угу, — кивнула Кики, останавливаясь, чтобы передохнуть от долгой ходьбы на каблуках. — Кей уломал его записать песню на японском. Сначала это должен был быть кавер старого японского хита, но Тоору принес оригинальный трек, и Цукишиме понравилось.        — Откуда ты все это знаешь? — недоверчиво прищурился Хаджиме, который не знал о фильме почти ничего, несмотря на то, что играл главного героя.        — Мой муж работал над звукодизайном «Декалькомании», я тебе говорила, — пояснила Кики, сбрасывая туфли. Ее пятки стёрлись почти до крови — Так что я в курсе сплетен.        — Тебе прилетит за такой спойлер, уверен, — ухмыльнулся Хаджиме, подставляя спину.        Кики взяла каблуки в одну руку и без затруднений запрыгнула на спину Хаджиме, обхватывая его руками и босыми ногами.               — Уж лучше так, чем выслушивать очередной скандал о геях-любовниках, скрывающихся от публичных глаз, — насмешливо хмыкнула девушка.        Хаджиме перехватил ее ноги поудобнее и не спеша побрел к кинозалу.        — Скандал бы утих за пару дней, ведь ничего не произошло, — недовольно буркнул Ивайзуми. — А ты, технически, нарушила контракт о неразглашении.        — Технически, я ничего не нарушала, — заметила Кики. — И, вообще, побольше благодарности в тоне. Я спасла тебя от повторения инцидента на «Шоу Макки».        — Тц, все-то ты знаешь, — Хаджиме закатил глаза. — И ничего бы не повторилось, Ойкава уже ушел из кадра к моменту, как ты открыла рот.        — Я открыла рот только потому, что ты говорил какие-то глупости с самым ошарашенным лицом я когда-либо видела.        Ивайзуми не стал продолжать бессмысленный разговор.        Их разместили на третьем ряду, в середине. Периодически Хаджиме и Кики останавливались, чтобы принять поздравления и переброситься мелкими диалогами с различными людьми, так что добрались до своих мест только через час. И без того натруженная спина Ивайзуми теперь конкретно побаливала от продолжительного таскания подруги на себе, хотя он даже не особо вспотел. Кики расплылась в кресле по правую руку от Ивайзуми и устало прикрыла глаза.        А ведь они ещё даже не начали. Немного с опаской он окинул взглядом зрительный зал. Почти все места уже были заняты, некоторые стояли в проходах группками и весело общались, бокалы шампанского в их руках. Стоило Ивайзуми подумать, откуда все брали алкоголь, как рядом с ним образовался официант с подносом, полным игристого вина. Ивайзуми тут же взял два бокала и предложил один Кики, та лишь покачала головой отказываясь. Тогда Хаджиме опрокинул в себя махом взятое для Кики шампанское и вернул пустой бокал на поднос уже уходившего официанта. От нечего делать он зарыскал глазами, отказываясь сознаваться самому себе, кого пытается выхватить из толпы.        Прозвучал сигнал, приглашавший зрителей занять свои места. Это был второй. Через пятнадцать минут включат третий и финальный.        — Добрый вечер, — Хаджиме вздрогнул, когда над ним навис Кей Цукишима и протянул руку.        Хаджиме встал с сиденья и ответил на рукопожатие. Кики подорвалась вслед за ним.        — Поздновато вы, — заметил Ивайзуми с улыбкой.        Затем повернулся к сопровождавшей Цукишиму молодой женщине с ангельски невинными чертами лица. Хитока протянула ему руку, и Хаджиме, повинуясь наитию, склонился и поднес ее кисть к губам.        — Ненавижу сборища в честь своих работ, — буркнул Цукишима, пальцем поправляя очки на носу. Хаджиме заметил пластырь на его среднем пальце.        — Киеко, милая, рада тебя видеть, — женщины обменялись поцелуями в обе щеки, оставляя едва заметные следы помады.        Цукишима Кей возвышался над собеседниками, минимум, на полголовы, оттого все трое вынуждено задирали головы кверху. И это учитывая, что Хаджиме считался выше среднестатистического японца.        Когда прозвучал третий сигнал и все окончательно расселись, режиссера картины пригласили сказать пару слов. Кей Цукишима, сто процентов знавший о презентации фильма заранее, выругался себе под нос, будто надеялся, что о речи забудут и просто включат фильм. Он неохотно встал под громкие аплодисменты, натянуто оскалился какой-то стремной улыбкой и прошел к сцене, благодарно кланяясь во все стороны и на каждом шагу.        Он взял микрофон у помощников и постучал по нему пальцем, немного оглушая зрителей последовавшим писком устройства.        — У-уп, извиняюсь, — посмеялся Кей, должно быть, про себя наслаждаясь перекривившимися напомаженными лицами аудитории. — Во-первых, большое спасибо, что решили уделить время и внимание моему детищу. Время — самый ценный ресурс в нашем владении, и часто мы растрачиваем его впустую на ненужные разговоры, людей или просмотр пустых фильмов, — Цукишима усмехнулся. — Так что я рад, что все вы сегодня совершили ошибку, потратив время на мою премьеру, вместо того, чтобы провести вечер со своими близкими. Все, кроме моей любимой жены, конечно же. Ей удалось убить одним камнем двух зайцев, — зал рассмеялся. — Неважно, понравится ли вам картина или вы по-настоящему ощутите упущенное впустую время, но, надеюсь, любой из двух исходов заставит вас задуматься над чем-то, что вы давно избегаете осознать, — Цукишима сделал паузу, Хаджиме заходил глазами по людям вокруг, стремясь понять, как реагируют зрители. Уложенная копна молочно-шоколадных волос затормозила порхающий взгляд Ивайзуми. Он сглотнул; Тоору сидел в четвертом ряду, на семь или восемь сидений левее от Хаджиме. Тогда он резко сел прямо и вперил взор в продолжавшего говорить режиссера, боясь даже моргнуть. — Местом действия избрана Япония, растившая меня долгие годы. Моя первая работа, связанная непосредственно с родиной и снятая в близких сердцу краях может отозваться не во всех, но я сумел передать свои чувства и мысли в наилучшем виде, чем когда-либо. Я благодарю стафф, давший проекту свое всё, благодарю актерский состав, безупречно передавший образы из пустого пространства моего воображения. В особенности хочется выделить Хаджиме Ивайзуми и Киеко Шимизу, орошивших главных героев не только собственными слезами, потом и кровью, но и даровавших им частичку души. Для меня было честью работать с каждым из команды и, надеюсь, что смогу дать столько же взамен, выпустив наше общее детище в страшный и захватывающий реальный мир. Ну, не будем больше тянуть. Повторюсь, спасибо, что пришли, и приятного просмотра!        Апплодисменты чуть оглушили Хаджиме, который был в силах лишь вяло похлопать, повинуясь стадному чувству. Он наблюдал, как двигался рот Кея, как пальцы поправляли очки на переносице, как надменное лицо слегка оживало и вновь потухало, забывшись, но по окончании речи Хаджиме нашел себя неуслышавшим ни единого слова. Интересно, Тоору слушал?               Цукишима вернулся на свое место, как раз когда свет в помещении плавно затух, и Хаджиме смог немного расслабиться. По крайней мере, в такой темноте никто не сможет увидеть его лицо.               ***               «НИКОМУ НЕ ДВИГАТЬСЯ, ВЫШЕЛ ТРЕЙЛЕР!!! #Декалькомания»        «Мне кажется, Тоору испугался, столкнувшись с Хаджиме»        «Источники сообщают, что показ официально начался! #Декалькомания»        «По трейлеру вообще ничего не понятно!!!? О чем фильм, Цукишима????? #Декалькомания»        «Кричу, плачу, блюю кровью Тоору записал главный саундтрек к фильму с Хаджиме??!!; Аьуадцщзцщрзу»        «О, боже, новая песня Ойкавы спустя миллион лет… Интересно, что он поет? Где наши переводчики?»        «Японский звучит так органично в исполнении Тоору, будто слушаю очередную его песню на английском»        «Застряла на двадцать пятом кадре трейлера, где Хаджиме плачет… Тяжело…»        «Делайте, что хотите, а я забронировала билеты на четверг в свой обоссаный, древний кинотеатр. Вещи, на которые я готова ради Киеко Шимизу… #Декалькомания»        «Очень красивый саундтрек #Декалькомания»        «Вы чуете это? *Нюх-нюх* чуете??? Первый оскар Хаджиме на подходе, уже по трейлеру все ясно #Декалькомания»        «Мда, карьера Цукишимы стабильно идёт под откос после «Прощай, Эри»…трагично»               «Как только Цукишиме удается переплюнуть самого себя каждый раз??! ТТ»        «Вы вообще осознаёте, что Иваой работали в одном проекте???? Теперь никто не может убедить меня, что они ненавидят друг друга. ОНИ В ОДНОМ ФИЛЬМЕ АЛО»        «Песня полная хрень, совсем не в стиле Тоору»                     ***               Камера выплывала из дыма от костра, где горела японская военная форма, к огню выстроилась длинная очередь, впрочем, быстро двигавшаяся. Камера цепляется за очередного бывшего солдата, бросившего одежды в огонь. Прежде, чем уступить очередь следующему, он вынул из нагрудного кармана простой рабочей рубашки самокрутку и поджёг от пламени. Американский солдат, следивший за порядком в очереди поторопил его отойти. Сменившийся угол камеры позволил увидеть на загоревшейся форме имя солдата — Сэдэо Като. Сэдэо вышел на грязную улицу, заполненную рабочими людьми и американскими солдатами, неспешно прохаживавшимися туда-сюда. Проходивший мимо японец всучил ему брошюру с христианским крестом и изображением Иисуса. Сэдэо посмотрел на нее секунду и уронил себе под ноги, втаптывая шагом в грязь.        Именно роль Сэдэо Като и играл Хаджиме. Сэдэо работал ремонтником обуви, а в свободное время наведывался в поврежденный и заброшенный синтоистский храм, в котором все же сохранилась удивительная мозаика. Тогда Сэдэо читал молитву давно покинувшему храм божеству, доставал бумагу и самодельные краски и кропотливо срисовывал причудливую мозаику. Иногда он пересекался с девушкой, соседкой, жившей через дорогу, они не были официально знакомы и никогда не разговарили друг с другом, но болтливая старуха-соседка вечно досаждала Сэдэо сплетнями. Девушку звали Мива Иида, и она была известна на их улице тем, что пережила два выкидыша и теперь забеременела в третий раз около месяца назад. Она выглядела мертвой, когда думала, что никто не видит ее, но непременно улыбалась людям самой лучезарной улыбкой. Мива работала швеей на одной из фабрик на окраине города, а ее мужа недавно заключили в тюрьму за пропаганду фашизма в своих сочинениях.        Когда Сэдэо возвращался домой с завернутой в тряпки картиной, его остановили солдаты, уже знавшие японца в лицо. Они отпустили несколько острых насмешек в его сторону и отобрали картину, развернули ее. С момента, как закончилась война и Япония потеряла суверенитет, Америка ввела множества законов, в том числе, цензуру искусства и запрет отличных от христианства религий. Один из солдат усмехнулся и сказал другому: «Погляди, опять этот полоумный свой храм нарисовал, похоже, вообще не соображает». И с этими словами достал зажигалку и поджог картину на глазах Сэдэо, бросил на землю, и двое солдат пошли дальше, не забыв толкнуть Сэдэо в плечо, что он пошатнулся. Японец немного постоял, глядя, как исчезает его картина и направился домой.               Дом у него был обветшалый, с дешёвой мебелью, маленький, но чистый, в одном углу стояли завешенные тканью картины, кухонный стол занят худой обувью, которую ему необходимо было отремонтировать, подоконник заставлен запрещенными теперь книгами. Он поставил чайник и пока тот кипел, порыскал по пустым шкафам и холодильнику, найдя немного чёрствого хлеба и уже использованный ранее чайный пакетик.        Следующим событием является приход Мивы в его квартиру-мастерскую с просьбой починить туфли, которые сейчас были на ней. Она просит сделать их вне очереди за дополнительную плату, но Сэдэо лишь махает рукой, мол, сделает за обычную цену. Он закурил и сел за дело. Мива в это время с разрешения хозяина осматривала квартирку. Ее внимание привлекли накрытые самодельные холсты, и она не отказала себе в удовольствии взглянуть на них. Глазам Мивы предстали фрагменты повседневной жизни Сэдэо. Пламя над солдатской формой, обломки синтоистского храма, игра света в обломках витража уничтоженного театра и, неожиданно, сразу несколько рисунков, изображавших Миву. На всех она выглядит измотанной, уставшей, разбитой, но с живыми, блестящими глазами, делавшими ее неким божественным началом. Она спросила, почему Сэдэо рисовал ее портреты на что тот лишь пожал плечами. Он лишь писал то, что просила душа.        Мива тогда заговорила о связи политики и искусства и как она этого не понимает. И задалась вопросом, почему же Сэдэо продолжает рисовать, зная, что никто не увидит его картин, а если и обнаружит, то гореть им всем дотла.        «Должно быть, это похоже на потерю ребенка, — с болезненной улыбкой заметила она. — Ничто не убивает сильнее их смерти, но я, как и вы, продолжаю создавать новых, потому что в этом мое предназначение, я чувствую. Я умру, если не дам миру редчайшую ценность. Ведь ребенок это такой же плод искусства, как литература или пейзаж. Разница в том, что одно создаёт тело, а другое — разум. И разве правильно считать, что искусство разума ценнее искусства тела? Тело даёт жизнь, которую ничто другое дать не способно… Так почему вы пишете картины? Должно быть, тоже чувствуете, что умрёте, не вывернув душу на холст.»        После этого события Мива иногда появлялась в доме Сэдэо, чтобы почитать или попозировать для портретов. Она понимала, что храмы и тетары это лишь срисовка чужой души, тогда как картины с ее участием выходили у Сэдэо совершенно иными — истинно его. Она много говорила с ним, не нуждаясь в ответах, понимала всё без слов, что было важно.        В какой-то момент она предложила Сэдэо найти способ отправить его работы в Париж, город свободы искусства. Может быть, там оценят его талант, пусть он и из страны фашистов.        Однажды Мива приглашает Сэдэо в недавно открывшийся театр, где они смотрят постановку пропагандистской антифашистской, прокоммунистической пьесы. В конце все хлопают, кроме Сэдэо, он наблюдает за главным актером, которого видел раньше на афишах довоенного престижнейшего театра. Фальшь, с какой он выступал была совершенно намеренной. На выходе из театра Сэдэо вновь суют брошюрку, призывающую брать пример с европейских братьев-старших, вбирать в себя их культуру. Сэдэо бесцеремонно бросает бумажку на землю. Они совершают вечерний променад, когда проходят мимо главного музея искусств в городе. Музей разграблен, почти все окна выбиты ударными волнами и осыпались на землю. Мива вспоминает, как художники Японии мечтали попасть сюда, а теперь отворачиваются от исторических культурных памятников, расположенных внутри, лишь бы выжить. Насколько же тогда ценна жизнь, если мы готовы отказаться от шедевров народного искусства, и при этом будем расстреляны за косой взгляд в сторону солдат. Тогда Сэдэо произносит первые и последние свои слова за весь фильм: «Мы заслужили страдания за горечи, которые навлекли на других». Мива не соглашается. Мол, не людям судить, кто и какой кары заслуживает.        Сэдэо вновь идёт домой с картиной и вновь натыкается на все тех же солдат. «Прекрати тратить впустую время, чудик. Или у тебя денег полно, что ты вечно прохлаждаешься?» И его картину вновь сжигают посреди улицы. В этот раз его забирают в отделение, чтобы поставить на учёт. Он возвращается лишь под утро и сталкивается с болтливой старухой, которая сообщает ему, что у Мивы чуть не случился выкидыш после новости о том, что ее мужа отправили в ссылку неизвестно куда. Сэдэо решает навестить ее. Мива выглядит болезненно бледной, какой-то высохшей, блеск глаз потускнел. Она говорит, что больше не может выносить этих наказаний и кричит на Сэдэо, что это он виноват. Что она расплачивается за грехи военных, шедших в бой против доброй стороны, прогоняет Сэдэо вон.        Повинуясь некоему порыву он рисует картину всю ночь и весь день, не отрываясь, не принимая клиентов, не замечая голода. Окончив ко второй ночи он сгребает все картины, и зритель наблюдает, как Сэдэо вторгается в Музей Японского Искусства и вешает свои картины на опустевшие стены. Его картины единственные во всем музее, остальное уничтожили или вывезли. На одном из холстов зияет кровавый иероглиф «Время», а на другом «Повинность». Сколотые витражи; мозаика, покрытая трещинами; коричневые по краям листья дерева; погоревшее полотно. Портреты Мивы. На одном из портретов ее руки лежат на животе, подчёркивая небольшой бугорок, глаза радостно сияют; на портрете рядом Мива изображена такой, какой Сэдэо увидел ее недавним утром.        Сэдэо проснулся от криков на улице и прильнул к окну, едва не скинув книги на пол. Кричала Мива, которую волокли сразу трое американских солдат. Она сопротивлялась, и один из них ударил ее коленом в живот. Сэдэо выбежал на улицу и попытался оторвать руки солдат от Мивы. Разозлившиеся солдаты повалили его на землю и принялись пинать. Мива, тем временем, упала на землю и зарыдала, меж ее ног образовывалась лужица крови. Одновременно показывают, что картины Сэдэо сняли со стен и сбросили в одну кучу, затем облили жидкостью и подожгли, уничтожая все до единой.        Фильм заканчивается на рассвете, неправильно крестящейся старухой, наблюдавшей, как из петли на дереве, которое когда-то рисовал Сэдэо вынимают мертвое тело Мивы и кладут наземь, сгибаясь под его тяжестью, напоминая картину Караваджо, где Христа снимают с креста. Сэдэо среди тех, кто доставал девушку с дерева. Убедившись, что дальше справятся без него он выходит со двора, на ходу зажигая сигарету. Он одет в довоенную японскую одежду на традиционный лад, навстречу ему идут японки безвкусно разодетые в европейские одежды. Сэдэо приводит зрителя к синтоистскому храму, где на алтаре сохнет картина божества, глаза которого списаны с Мивы. Сэдэо опускается на колени, зажигает палочку в курильнице и молится. Молится молча, с болью на лице и до последнего борется со слезами, пока не вглядывается в глаза портрета. И тогда слезы предательски бегут из-под ресниц сначала по одной, а затем потоком, впервые оживляя лицо Сэдэо до ярких эмоций, разрезающих все черты лица сожалением, скорбью, болью, чувством красоты, усталостью, отчаянием, потерей. Позади него начинался восход солнца и первые лучи проникли в храм, заставляя невысохшую краску на глазах картины блестеть, но Сэдэо не видит этого, ослеплённый слезами. Когда же он вот-вот поднимет глаза, в фильм проникает голос Тоору, и Сэдэо замирает, сменяясь черным экраном.       

       Сдирая пальцы я роюсь,

       Ища тебя в свежей земле.

       На биение сердца за́рюсь,

       А моему сидеть на стреле.

       В дыхании ветра я слышу

       Твой смех далёкий во мгле,

       Спешно взбираюсь на крышу

       Кричу неистово вслед тебе.

       Может, дело во мне?

       Может, я неудачник,

       Или грешник во мне

       Разбудил чаек плачи;

       Неужели, он мертв?

       Неужели пропали

       Мои краски весны

       Мертвейший оттенок любви.

       Он подобен прибою, стен остаткам,

       Скользит в шепотках молвы,

       Рисует ярко все мои недостатки.

       В клочках моя жизнь, забавляясь, сгорела

       Найдут ли руки твои ее останки?

       Алмазная капля среди пепла

      Моя любовь, что так и неперезрела.

       Может, дело в поэмах

       В нечитанных строках

       Лежащих, как бремя

       На могиле души,

       Где тебя встретил

       Неужели, он мертв?

       Неужели пропали?

       Мои краски весны

       Блестевшие свободе да́ли.

             Титры длились около десяти минут.        Дизориентирующий гвалт апплодисментов обрушился на зрительный зал. Люди начали вставать с мест, награждая участников картины апплодисментами стоя, все глаза направились на середину третьего ряда. Тогда Цукишима тоже встал, а за ним другие актеры. Поднялась на ноги и Кики. Хаджиме сидел, не двигаясь. Если бы не слезы, бежавшие по щекам, можно было подумать, что его заморозили во времени. Рука режиссера легла на его плечо, выдергивая из оторопения. Немного раздражаясь на самого себя и выпитое шампанское, он с силой вытер лицо и подскочил с кресла, присоединяясь к Цукишиме в поклонах. Он повернулся спиной к экрану, чтобы посмотреть на людей позади и без увиливаний нашел глазами Тоору. Тот глядел на него в ответ и хлопал в ладоши, его взгляд выражал непонятную эмоцию, схожую с равнодушием, но им не являющуюся. Хаджиме чувствовал себя глупо, расплакавшись. Это произошло скорее от неожиданности, чем чего-либо еще. Он не думал, что Тоору был способен так грустно петь и японский текст лишь добавил эмоциональности балладе. Он ощущался по-другому на родном языке, более знакомо. И Ивайзуми хотел, чтобы Тоору увидел его слезы, вызванные песней. Должно быть, он немного скучал, раз расчувствовался на пустом месте.               ***               «Хаджиме Ивайзуми и Киеко Шимизу в эксклюзивном интервью для Entertainment, завтра в 12:00 EST»        «Взгляд во внутреннюю кухню режиссера Кея Цукишимы и его команды мечты…»        «Саундтрек «Может» в исполнении Тоору Ойкавы к фильму «Декалькомания» Кея Цукишимы уже доступен на всех платформах.»        «Источники сообщают об апплодисментах стоя после первого показа «Декалькомании» в Париже»        «Критики прогнозируют номинацию на Оскар для нового фильма Кея Цукишимы»               «Декалькомания в кинотеатрах уже в грядущий четверг, где лучше посмотреть…»              ***               Афтерпати превратилось в место, куда Хаджиме пришел, чтобы залить алкоголем испытанное потрясение. Кики растворилась в толпе вместе со своим мужем, а Глория лишь кратко поздравила Хаджиме и нашла компанию повеселее. Ивайзуми слышал, что Тоору находился где-то здесь, но не видел его. Должно быть, он уже ушел, чтобы выспаться перед концертом. Что он подумал о фильме? Наверное, ничего. Тоору предпочитал совершенно другие жанры кино, главным компонентом которых было отсутствие Хаджиме.        Опрокинув ещё три шота, Хаджиме почувствовал, что добился идеальной кондиции. Он был вдрызг пьян, но ощущал лишь приятную эйфорию и лёгкое головокружение, никакого дискомфорта или тошноты. Несколько приглашенных актеров заговорили с ним о впечатлениях от фильма, Хаджиме благодарно кивал, слыша слова, но не улавливая смысл. Похоже, им понравилось. Он избавился от них, протолкнувшись на танцпол. Ему вдруг захотелось потанцевать, выпустить переизбыток энергии, согреться от тепла чужих тел. Обычно он ненавидел столпотворения и нарушения личного пространства, но самовольные танцы в самой гуще стояли отдельно, Ивайзуми стремился быть задетым, облепленным со всех сторон. То ли из-за тряски телом, то ли банального свойства алкоголя, но довольно скоро Хаджиме пришлось удалиться в поисках туалета.        Придерживаясь руками за стену он выполз на яркий свет, режущий глаза. Найдя длинную очередь в женский туалет, он прошел дальше, в пустующий мужской. Покачиваясь, словно маятник, он расстегнул штаны и справил нужду, не сдерживая улыбки блаженства. Затем, все также вальсируя на ровном месте облокотился на раковину и включил кран, вывернув на ледяную воду. Помыв руки он все же решил умыться, не слишком желая трезветь, но понимая, что в таком состоянии тяжело будет добраться до дома.        Когда он вытирал лицо бумажным полотенцем дверь распахнулась и закрылась, пропуская кого-то внутрь. И вдруг это повторилось. Слабый запах пробрался в нос Хаджиме, и он испуганно обернулся.        — Ого, да ты ровно не можешь стоять, — присвистнул Тоору, пряча руки в карманы брюк, бумажный букет с его пиджака куда-то исчез, волосы растрепались, непослушная прядка упала на лоб. Он говорил на японском.        — Как будто ты трезвый, — фыркнул Хаджиме тоже по-японски и бросил бумажное полотенце в мусорку, но промахнулся.        Ойкава с лёгкостью поднял скомканную бумажку и бросил в мусорку. Попал.        — Я не пил, у меня завтра концерт, — сообщил Тоору.        — Рад за тебя, — буркнул Ивайзуми, чувствуя себя в превосходстве, оттого что мог позволить себе напиться.        Они молча мерили друг друга глазами.        — Ты разве не собирался отлить? — раздражённо спросил Ивайзуми, не зная, что сказать, но почему-то не желая закончить разговор.               — Нет, вообще-то я зашёл сюда, потому что увидел, что ты здесь, — сообщил Тоору, будто это было что-то нормальное. — Хотел сказать, что Макки уже наругала жена, но быстро простила, ведь муж принес ей возможность поговорить со мной, — Хаджиме закатил глаза и собрался уходить, но Тоору преградил ему дорогу. — И ещё хотел поздравить с премьерой. Поздравляю.        — Спасибо, — буркнул Хаджиме, все ещё намереваясь уйти, но вдруг снова передумал. — Там был твой саундтрек, ты знал?        — Конечно, знал, я же его специально для фильма записывал, — рассмеялся Тоору. — Ты, похоже, совсем пьяный.        — Как тебе фильм? — проигнорировал выпад в свою сторону Хаджиме.        Тоору сделал шаг назад и посмотрел в сторону, на зеркало.               — Думаю, ты выиграешь парочку наград, — ответил он наконец с ухмылкой, в его глазах заплясали смешинки. — Не знал, что ты способен на столько разных эмоций. Да ещё и разрыдался в конце, я в жизни не видел, как ты рыдаешь! Ха-ха…        — Я рыдал, когда мы расстались, — пожал плечами Хаджиме, и улыбка Тоору поблекла. — И, кстати, раз уж ты здесь, то извинись за два года назад, — потребовал он.        — Извинись, что бросил меня, — Тоору вскинул брови.        — Я извинялся тысячу раз! — возмутился Хаджиме. — Звонил, писал, даже послал бумажное письмо!        Тоору пожал плечами, будто это не имело значения.        — Я был под экстази на «Шоу Макки», так что извини, что не фильтровал базар, и прочее и прочее, — неохотно произнес он со вздохом.        — Экстази?! — ахнул Хаджиме. — С каких пор ты принимаешь? Ты чё, и сейчас на экстази? Ты, что, идиот?! О матери своей подумай!        — Избавь от чтения морали, ты мне не парень и не друг, — Тоору скривился, воротя нос. — И да, я сейчас тоже на чем-то, но не знаю на чем, какая-то милая девушка поделилась со мной полчаса назад и исчезла.        — Ну, и зачем ты это делаешь? Не жалко здоровья? — разочарованию Хаджиме не было границ.        — Тц, это не твоя забота.        — Моя, когда ты портишь мою репутацию на телевидении!        — Ой, и чем же я порчу твою якобы репутацию?! — он выделил последнее слово кавычками в воздухе.        — Если ты не заметил, то мне приходится уже два года следить за тем, чтобы не быть с тобой даже в одной стране, лишь бы избежать слухов, — Хаджиме схватил Ойкаву за пиджак и хорошенько встряхнул.        Ойкава перехватил руки Хаджиме и с силой опустил вниз, его расширенные зрачки метали молнии.        — Какие такие слухи? — делано удивился Тоору. — Это не слухи, что мы встречались. Не слухи, что это делает тебя не натуралом. Не слухи, что я гей!        Хаджиме вырвал руки из хватки Тоору и отступил на несколько шагов.        — Не прикидывайся дурачком, Ойкава, — выплюнул он ядовито. — Ты прекрасно понимаешь, что случится, если узнают о нас с тобой или даже о твоей ориентации. Условные запреты на въезды в страны, потеря части аудитории, гомофобия, стеклянный потолок. То же самое для меня. Меньше возможностей, меньше фильмов, больше предвзятости.               — Мне наплевать, наплевать! — рявкнул Ойкава немного истерично. Затем, понизил голос. — Я просто хотел быть с тобой, вот и всё. Просто хотел быть с тобой, Хаджиме.        Имя звучало странно с его уст. Как давно забытая улица, на которой часто бывал. Запал иссяк.        — Прости, — едва слышно выдохнул Ивайзуми. — Пойдем, я отвезу тебя в отель.        — Я сам, спасибо.        — Ты даже не знаешь, что принял, идиот. Я не смогу уснуть, зная, что есть вероятность, что ты сдох. Пойдем.        И Тоору повиновался.        Им удалось проскочить мимо папарацци, клевавших носами по машинам. Всё-таки это не был какой-то сверх важный вечер и, кроме нескольких персон, ловить здесь особо было не кого. За азиатов много не платят.        Приставленный к Хаджиме шофер без вопросов направился по смазанно выраженному адресу, который дал ему Тоору. В салоне было тепло, так что обоих сразу развезло. Хаджиме чувствовал вес каждой конечности и притяжение ядра Земли, так его расслабило. Холодная рука Тоору нашла его и легла рядом, едва соприкасаясь. У Хаджиме не было сил сдвинуть кисть с места, хотя он очень хотел.        Они вошли в отель через задний вход и, пригибаясь и шатаясь, пробежали к лифту. Хаджиме прислонился к стене и полз вперёд, шурша пиджаком по поверхности. Ойкава шел самостоятельно, с широко расставленными руками, будто по канату. Они ввалились в темный и прохладный номер, Хаджиме тут же нащупал выключатель. Он кое-как разулся и помог развязать шнурки Тоору.        Ойкава прошел вперёд и открыл мини-бар, сканируя содержимое. Затем достал бутылочку виски и собрался уже открыть, когда Хаджиме выхватил ее из рук.        — Эй!        — Ты же сам сказал, что у тебя завтра концерт, — напомнил Хаджиме. — Никакого алкоголя.        Тоору попытался отобрать бутылку, но Хаджиме ловко увиливал от рук.        — Избавь меня от своей ответственности, — проныл Тоору. — Мне пришлось сегодня наблюдать, как ты плачешь, я заслужил немного виски.       Он вновь потянулся к бутылке, но Хаджиме убрал ее за спину и сделал шаг назад.        — Ну, это ведь не я, а мой персонаж, так что не считается, — заметил он.        — Нет, я не про персонажа, — упрямился Тоору, пытаясь достать за спину Ивайзуми. — Ты ведь сегодня плакал. В конце фильма.        Хаджиме недовольно скривился.        — А, ну да, — кисло признал он. — Твоя песня меня растрогала.        — Ха, наконец-то ты услышал хоть одну мою песню, — победно ухмыльнулся Тоору и, воспользовавшись замешательством Хаджиме, отнял бутылку.        — Вообще-то, это уже вторая, которую я слышал, — Хаджиме устало облокотился на стол рядом с мини-баром.        — А, ну да, — так же кисло отозвался Тоору. — Кошмарное тогда вышло шоу.        — Угу, — кивнул Хаджиме, наблюдая за движением кадыка Тоору.        Он открыл бутылку и приложился, делая три больших глотка. Хаджиме покачал головой.        — Ты уже мешал когда-нибудь алкоголь с наркотиками? — поинтересовался он.        — Да, не переживай, — успокоил Тоору с лучезарной улыбкой. — Я бывалый.        — Серьезно, кто натолкнул тебя на этот путь? — неодобрительно буркнул Ивайзуми.        Тоору закатил глаза и направился к спальне, Хаджиме машинально последовал за ним.        — Ты правда хочешь поговорить, Хаджиме? — насмешливо бросил Тоору через плечо.        — Представь себе, Дуракава, хочу, — скривился Ивайзуми.        Тоору сел на кровать и отпил из бутылки. Хаджиме сел на кресло в углу комнаты, снял пиджак и по привычке поднял рукава водолазки до локтей. Тоору внимательно следил за его действиями.               — Из-за тебя, — вдруг произнес Ойкава. Хаджиме не понимающе мигнул. — Эйфория от наркотиков напоминает ощущения от слепой влюбленности в тебя. И если заняться сексом под наркотиками, то приближает те же ощущения.        — Тебе стоит прекратить, — после длинной паузы ответил Хаджиме.        Ойкава усмехнулся и сделал глоток.        — Скажи-и, — согласился он. — Кстати, ты встречаешься с кем-нибудь?        Ивайзуми насмешливо фыркнул, не ожидав вопроса. Он опёрся рукой на подлокотник и закинул ногу на ногу.        — Мне некогда, — ответил он.        Тоору недоверчиво усмехнулся и сделал глоток.        — Я ненавижу тебя.        — Прости.        — Нет.        Ойкава допил бутылку и резко поднялся с кровати, но его неожиданно повело в бок и он рухнул обратно на кровать. Ивайзуми рассмеялся и подошёл к Тоору, забирая бутылку.        — Всё, хватит, давай уложим тебя спать, — предложил он безапелляционно и помог Ойкаве встать на ноги.        — Помоги расстегнуть рубашку, — холодно попросил он. — А то у меня мир кружится немного.        — Ладно, — Ивайзуми расстегнул его пиджак и уже потянулся к рубашке, когда Тоору отшлепнул его руки.        — Выключи свет, — приказал он. — Не хочу, чтобы ты видел, что не заслуживаешь.        Ивайзуми рассмеялся, чувствуя, впрочем, малюсенький укол обиды. Он послушно вернулся к выключателю и потушил свет. Спальня сияла бледно-синим, подсвечиваемая полной луной, так что Хаджиме все равно четко видел. Тоору, впрочем, все устраивало, и Ивайзуми решил промолчать.        Он подошёл вплотную и принялся расстёгивать пуговицы, не слишком преуспевая. Пьяные конечности не желали напрягаться.        — Знаешь, я бы хотел с кем-нибудь встречаться, — тихо произнес Тоору, и Хаджиме поднял глаза. — Но ещё никто не сравнился с тобой. Понимаешь меня?        — Да, — просто ответил Хаджиме, возвращаясь к работе. Он наконец-то расстегнул первую пуговицу. Он старался игнорировать жар тела Тоору и нежную кожу, какой случайно касался.        — Ты правда заплакал из-за моей песни?        — Правда.        — Я написал ее, предварительно посмотрев фильм, — сказал Ойкава. — Должно быть, рыдал около часа над концовкой. Не могу смотреть, как ты страдаешь, пусть и не по-настоящему. И ты был таким худощавым… Это ужасно.        — Ты переживал? — с улыбкой спросил Хаджиме, справившись уже с половиной пуговиц, его пальцы жадно скользили по горячей плоти.        — Вроде того? — Тоору чуть склонил голову в бок. — Просто понял, что мои чувства не изменились.        — Мои тоже, — на автомате ответил Хаджиме и замер на мгновение, осознавая, что сказал. — Но это ничего не значит, это пройдет. Скоро пройдет.        — Боюсь, чувства убьют меня раньше, чем я их, — горько улыбнулся Тоору, его дыхание ударялось о Хаджиме.        — Прости, — только и мог сказать он, копошась с последней пуговицей.        — Не прощу, — выдохнул Тоору, обжигая дыханием рот Ивайзуми.        Он расстегнул пуговицу и столкнул пиджак вместе с рубашкой с плеч Тоору. Его пальцы вернулись, чтобы расстегнуть ремень, но вместо этого коснулись талии, порождая новый выдох с губ Тоору, чуть ближе предыдущего. Неуверенный зачем, Хаджиме провел руками по худощавому, крепкому торсу, пробуждая мурашки на шелковой, незагорелой коже. Луна подсвечивала обнаженные плечи, придавая болезненную бледность. Пальцы сами собой потянули талию Тоору ближе к себе, будто собираясь забрать собой, и он поддался. Дыхание Хаджиме ударялось о волосы рядом с ухом Тоору, слегка раздувая их в стороны. Когда Тоору выдохнул, Хаджиме ощутил малое расстояние между ними. Пальцы изголодало скользили вдоль ребер и спины, заставляя тело извиваться под касаниями. Волосы над ухом вновь разбежались, приглашая. И Хаджиме послушно поймал мочку уха зубами, получая тихий стон в награду. Он прикусил ухо повыше, наощупь найдя ремень брюк Тоору. Губы переместились на угол челюсти, вспоминая знакомый ритм тела Тоору. Он прикусил кожу под челюстью и облизал языком, затем продолжил медленно двигаться вдоль линии подбородка, выкладывая дорожку из мокрых поцелуев и укусов, борясь с желанием поглотить Тоору без остатка. Пальцы расстегнули ремень и переместились на ширинку. Губы поднялись к щеке, сместились на подбородок и, не выдержав, Ойкава словил их своими губами, преодолевая точку невозврата. Он целовался именно так, как помнил Хаджиме и как иногда ему снилось, что его целуют. Привкус виски быстро исчез, растворившись на сплетении горячих языков. Штаны Тоору слетели, и он вышел из них, стягивая ступнями с ног носки. Хаджиме позволил рукам отвлечься от торса, чтобы освободить бедра Тоору от белья. На несколько минут они забыли обо всем, возвращая поцелуи в единый ритм, настраивая тела в один лад. Хаджиме пьянел с каждым движением языка, с каждым прерывистым вдохом. Он обхватил Ойкаву руками и осторожно уронил на кровать, нависнув над ним мгновением позже.        — Хаджиме, — тихо простонал Ойкава, когда Ивайзуми припал к его шее. — Хаджиме.        Пальцы Тоору впились в уложенные волосы Ивайзуми, оживляя их непоколебимость.        Имя с губ Тоору звучало именно так, как должно было, как оно звучало всегда. Произношение, интонация, акцент, форма рта. Всё вернулось в правильное русло.               Тело Тоору горело под Хаджиме, извиваясь, смыкая расстояние между ними. Хаджиме постепенно двигался ниже, припадая к каждому сантиметру плоти, словно к мощам. Каждое движение сопровождалось молящим дыханием Тоору, его руки бегали по Хаджиме, сжимая, ища. Хаджиме спускался к прессу, съезжая все ниже; мокрые следы блестели на коже в свете Луны. Хаджиме стремился провести языком везде, пробуя солоноватость на вкус, заставляя тело вспомнить своего покровителя. Тоору дёргал бедрами, ища трения, его пальцы комкали шёлковое одеяло, грозясь порвать, стоны становились громче и отчаяннее. Ивайзуми опустился на колени у изголовья кровати и впился зубами во внутреннюю часть бедра, порождая одурманенный вскрик. Он сгладил след зубов языком. — Хаджиме, — выдохнул Тоору, лаская слух. — Пожалуйста… Пожалуйста… Сейчас, Хаджиме… Пожалуйста… — Все, что захочешь. Хаджиме приподнялся, примериваясь. Обхватил член Тоору рукой и обдал его горячим дыханием прежде, чем коснуться губами. Тоору стонал на грани плача и беспрерывно двигал бедрами навстречу Хаджиме, не в силах сдержаться. Его нагое тело в холодной комнате взмокло и металось в жарком удовольствии, следуя за движением Хаджиме. Должно быть, он не продержался и трёх минут, наполнив рот Хаджиме. Он ощутил, как горячая жидкость сбежала по горлу в кишечник и вытер рот тыльной стороной ладони.        Он встал и застыл на мгновение, вбирая вид раскрытого наизнанку Тоору в свете Луны. Хаджиме завернул его в одеяло, как в кокон и лег рядом. Ойкава повернулся на бок, лицом к Хаджиме и поймал губы Ивайзуми поцелуем, как целуют после долгой разлуки. Хаджиме придвинулся ближе и закинул руку поверх кокона. Тоору зарылся носом в его плечо, и Хаджиме не сопротивлялся. — Позволь мне тоже… — пробормотал Тоору, попытавшись развернуться из одеяла, но Хаджиме остановил его. — Все в порядке, засыпай, — шепнул он ему на ухо, на коже Тоору появились мурашки. — Но я хочу… — вновь начал он. — Не сегодня, — мягко перебил Хаджиме.        Тоору вновь уткнулся в плечо Ивайзуми. — Я так сильно скучаю по тебе, прошептал Тоору.        — Прости.        — Нет, — отказался Ойкава. — Останешься?        — Не могу, — Хаджиме твердо покачал головой из стороны в сторону.        — Пожалуйста, не уходи, — водолазка Хаджиме, должно быть, от жажды, вбирала в себя каждую слезинку Тоору.        — Мы не можем, ты же знаешь, — прошептал Хаджиме, прижимая Тоору ближе.        — Ты боишься? — спросил Ойкава. — Я слышу твое сердцебиение.        — Конечно, боюсь, — не стал спорить Ивайзуми. — Мы не должны были…        — Я ненавижу тебя, — выдохнул Тоору, опаивая водолазку с новым напором.        — Прости.        — Не прощу, — отказал Ойкава. — Не уходи.        — Я должен.        — Разденься и ложись. Уйдешь утром, — предложил Тоору, придвигаясь ближе, пряча лицо в шее Хаджиме.        — Если сейчас усну, то уже не смогу уйти.        — Не уходи.        — …Прости.        — Нет.        Хаджиме закрыл глаза, гладя копну пушистых волос Тоору, пока его плечи дрожали.        — Я того не стою? — спросил Тоору. — Не стою?        — Ты заслуживаешь всего и стоишь больше, чем что-либо, — прошептал Ивайзуми, утешая. — Но я для себя стою не меньше.        Тоору зарыдал.        — Зачем ты это сделал? Зачем ты это сделал?! — Тоору заворочался, должно быть, желая ударить Ивайзуми, но не имел возможности, завернутый в одеяло.        — Прости, прости меня, — голос Хаджиме сорвался. — Я идиот.        — Ты идиот!               Тоору продолжал плакать в плечо.        — Я готов ради тебя пожертвовать всем, — простонал Ойкава. — А ты ничтожный кусок дерьма!        На ум пришла журналистка, говорившая, что Тоору спас ей жизнь; люди спавшие сейчас в палатках у стадиона, где завтра вечером пройдет концерт; крики фанатов, пришедших увидеть своего идола на премьеру неинтересного им фильма.        — Я хочу чтобы ты добился всего, чего хотел, а не жертвовал чем-либо ради меня, пожалуйста, пойми, Тоору, — взмолился Ивайзуми. — Я того не стою.        — Заткнись, заткнись! Ненавижу тебя.        — Я знаю, знаю, шшш, шшш…        Должно быть, прошло около часа прежде, чем Ойкава уснул. Его глаза покраснели и подпухли, волосы распластались по подушке.        Хаджиме прикоснулся к его губам, надеясь навсегда запомнить их вкус, и осторожно покинул постель. Оглядываясь на мерное сопение, он подцепил с кресла пиджак и на цыпочках выполз из спальни, прикрыв за собой дверь.        Его по-прежнему шатало от переизбытка алкоголя в крови. Хотелось в туалет, но Ивайзуми решил не рисковать и потерпеть до своего отеля. Он быстро обулся поправил прическу, глядя в полутемное зеркало и как можно беззвучнее выскользнул из номера Тоору Ойкавы.        Набросив пиджак он решил спуститься по лестнице, чтобы хоть немного протрезветь и согнать сонливость. Он едва не уснул вместе с Тоору, поддавшись опьянению. Чувство вины разжигал вкус Ойкавы во рту. Вспомнилось, что язык переставал ощущать вкус поцелуев Тоору спустя две или три чистки зубов. У Хаджиме не находилось сил даже на одну. Он поздоровался с девушкой на ресепшене и получил разрешение выйти через служебный вход. Шофер посапывал в машине и Хаджиме пришлось постучать по окну, чтобы тот проснулся и открыл ему дверь. На мгновение послышался знакомый чуткому уху треск, но Хаджиме решил списать это на паранойю, не имея желания разбираться с чем-либо на данный момент.        Когда они проезжали мимо Эйфелевой башни, начинало светать.              ***              Твиттер              Интересное вам:              «Ивайзуми Хаджиме и Ойкава Тоору пойманы покидающими вместе вечеринку премьеры «Декалькомании»…»        «Хаджиме Ивайзуми пойман посреди ночи покидающим отель, в котором остановились такие звёзды как Джули Долли, Тоору Ойкава и Сесилия Бэкс. Кого навещал звез…»        «Тоору Ойкава и его загадочные засосы на финале мирового тура в Париже…»        «Иваой: правда или миф?..»        «Очередной скандал вокруг знаменитых певца и актера впредверии выхода совместного проекта…»        «Ивайзуми Хаджиме отрицает слухи о…»        «Тоору Ойкава объявляет об уходе из публичного поля зрения, чтобы доработать следующий альбом…»        «Критики двояко относятся к новой картине Кея Цукишимы, и вот почему:.»               «Киеко Шимизу оставляет вопрос о коллеге по «Декалькомании» без комментариев…»        «Ведущий «Позднего вечера с Макки» выдает секрет двух знаменитостей в прямом эфире с премьеры…»        «Квир-бейтинг и капитализм на примере Тоору Ойкавы…»