Сталкер

      Подвал был старый. Холодный и влажный настолько, что кожа неконтролируемо покрывалась мурашками. Запах плесени впитался в стены, а кровь вперемешку с пылью в бетонный пол. Противный металлический аромат, застрявший в воздухе, не выветривался даже спустя дни. Особенно с тех пор, как Ран стал приходить сюда регулярно.       Санзу дёрнулся, когда очередной удар пришёлся в скулу. Короткий хлопок разнёсся по помещению, но не вызвал у Рана ни капли удовольствия. Всё это стало просто тупым и отработанным ритуалом, который оставался фантомным отпечатком на его костяшках руки. Как курение: не потому что хочется, а потому что иначе руки пусты.       Сухой, местами надрывистый кашель заставил Хайтани немного притормозить, задумчиво разглядывая изувеченное лицо жертвы. Из рассечённой губы Харучиё снова потекла горячая кровь, но Санзу будто и не замечал: это была такая мелочь по сравнению с тем, что было с ним до этого.       — Сколько… — он вдохнул воздух через нос, немного задержав дыхание, и продолжил, — дней прошло?       Ран знал точное число. Санзу поймали в день похорон Хотару.       С похорон Хотару прошло ровно тридцать шесть дней.       С тех пор каждый из этих дней — неумолимая пытка для них обоих. Физическая — для Санзу; моральная — для Рана. Кровавое равновесие, которое Хайтани считал справедливым, даже если он сам страдал под гнётом этой сансары — жестокой и выворачивающей органы наизнанку, — Ран знал, что каждый получил по заслугам.       Он сам создал себе ад и затащил туда всех, кто его окружал.       — Больше месяца, — отозвался тот, обводя Харучиё хищным шагом. Его силуэт тянулся по стене, как тень палача. В подробности Ран не вдавался. Какой был смысл, если Санзу всё равно больше не выйдет наружу? По крайней мере, живым.       — И тебе не надоело? — Санзу усмехнулся на один угол губ. Вторая сторона лица была практически неподвижна. — Или ты думаешь заглушить свою боль, причиняя её мне?       Ран остановился позади. В воздухе повисла плотная тишина, которая ощущалась как тревожный сигнал перед катастрофой.       — Это часть нашей сделки, Санзу, — прошипел Хайтани, наклоняясь к окровавленному уху. — И я, поверь, наслаждаюсь этим.       Холода в его тоне хватило бы, чтобы заморозить кровь; непоколебимость в собственных убеждениях была достаточно твёрдой, чтобы раздробить остатки надежды на милосердие. Ран держал себя в руках. Почти. Однако то, как он реагировал на фразы, где хоть как-то была упомянута она, — выдавало его.       — Мне сказали, что она застрелилась, — даже с опухшим лицом заплывшие кровью глаза Санзу блестели той самой ехидной искрой, когда он провокационно добавил: — Твоим же пистолетом. Иронично, не находишь?       Мышцы на лице Хайтани дёрнулись. Он замолчал, глотая воздух, и сдерживал растущий гнев внутри. Пальцы руки сжались в кулак.       — Она переиграла тебя, — бросил Харучиё. Это был удар не кулаком. Нечто более болезненным и тяжёлым — словом. Грязным, честным и до омерзения смертельно точным.       Хайтани не ответил сразу, просто подошёл ближе. Санзу зажмурился, но ответный удар не последовал. Вместо этого — долгий выдох.       — Знаешь, — голос Рана опустился до шёпота, — я каждый день жду, что наступит момент, когда мне надоест, но он не наступает.       Санзу покачал головой, пытаясь удержать фокус сквозь щёлочку оставшегося здорового глаза.       — Я добился того, чего хотел, — продолжил Хайтани, выпрямляясь, — а чувства победы нет. Только гнев.       — Это объяснимо, — розоволосый кашлянул и усмехнулся, будто между ними всё ещё шёл нормальный разговор, а не пытка. — Ведь цена победы оказалась слишком высока, Хайтани. На это и был расчёт. Ты всё равно остался в проигравших. Даже больше, чем я.       Харучиё замолк на мгновение, добавляя тише:       — Потому что дал слабину.       И слабиной этой была Хотару, имя которой здесь нельзя было произносить. Санзу понял данное правило на третьи сутки, с тех пор, как Ран начал срывать с него ногти с ледяным терпением за непослушание. Поначалу Санзу провоцировал его специально. Повторял из раза в раз её имя как заклинание. Но потом — перестал. Не потому что испугался, а потому что язык немел при одной только мысли назвать определённую последовательность запрещённых букв. Ран чувствовал и видел то, как Санзу всеми силами избегал этого. Это забавляло.       — Не трать силы на пустые разговоры. У тебя их осталось не так много.       — А, ты ещё не закончил, — Санзу слабо кивнул и устало улыбнулся. — Всё продолжается, значит.       — Продолжается, — подтвердил Хайтани, склоняя голову, и поймал взгляд его единственного глаза, который ещё мог видеть. И тогда медленно, с мерзкой и нечеловеческой улыбкой добавил, — у нас ещё остались нетронутые места.

***

      Ран обещал самому себе, что после одного единственного визита на её могилу, он не вернётся сюда. Никогда. Это должен был быть первый и последний раз, которого бы хватило. Один раз посмотреть на надгробие, убедиться, что всё по-настоящему, и исчезнуть из этой проклятой части города. Но вот — он снова здесь.       И по настроению — крайне недовольный.       Злость сочилась из него мелкими каплями: на себя, на этот чёртов камень с её именем и на незваного гостя здесь.       — Не ходи сюда больше.       Ран не ожидал такого тона от самого себя. Он практически рявкнул, огрызнулся, нападая словами со спины на беззащитного парня. И всё лишь из-за того, что Сора — тот, кто помог ей добыть рицин, — навещал могилу Хотару почти каждую неделю.       Даже Хайтани приходил сюда реже.       Даже он.       Поначалу Ран стал замечать, что цветы всегда свежие. Потом, когда это стало раздражать, — приказал выяснить. Он бы мог подумать на её семью, но родители Хотару практически сразу же уехали жить в другой город, подальше от Токио, где каждая улица резала их память бритвой. Хайтани исключил этот вариант.       Интерес возрос.       Тогда кто?       Цубаки? Маловероятно.       …Или он?       Когда подчинённые прислали ему фотографию Соры, стоящего над мрамором, губы Рана скривились в усмешке. Затем он рассмеялся. Дико, с надрывом. Может, от обиды или оттого, каким идиотом он выглядел в глазах своей же группировки, раз посылал людей следить за тем, кто приходил к ней. Не просто приходил — заявлялся туда каждый чёртов раз, как в гости, будто там его ждали.       Извращённое чувство собственничества и голос, который в подсознании кричал о том, что даже мёртвая — она была его.       Ран не мог объяснить, откуда в нём был этот зуд, это бешенство и раздражение до зубного скрежета, когда он видел, как кто-то другой стоял рядом с её могилой. Молчал и смотрел, будто имел право на это.       Внутри вспыхнуло мерзкое чувство от нахмуренного взгляда Накамуры, когда тот обернулся на его слова. Дерзкий взгляд, повзрослевший. Сора смотрел на Рана презрительно, — словно сама Миямото наблюдала за ним через его глаза, — и молчал поначалу. С места не сдвинулся ни на миллиметр.       Хайтани готов был взвыть.       — Наглости тебе не занимать, — грубо ответил парень, — это ты, кому не следует сюда приходить. Никогда.       — Паршивец, — Ран восторженно посмеялся от его глупой смелости, подходя ближе. — Повторишь это, когда я приставлю к твоему виску ствол?       Сора не отступил, но сглотнул. Лицо заметно побледнело, и все же он стоял крепко на ногах.       — Ты даже здесь не даёшь ей покоя, — с отвращением ответил Накамура.              — Она мертва, — прорычал Ран. — Ей плевать.       — И тебе это тоже пора уяснить.       Хайтани замер, глубоко вдыхая воздух. Всё тело налилось глухой яростью.       — Ты идиот? — его губы скривились. — Ведёшь себя как потерянный щенок, который возвращается к мёртвой хозяйке.       — А ты не делаешь то же самое? — сухо спросил Накамура.       Доля секунды.       Резко и без предупреждения.       Ран молча шагнул вперёд и схватил его за рубашку у горла, рывком притягивая к себе. Ткань жалостливо затрещала под его пальцами.       — Ты, кажется, не понял, — процедил Хайтани. — Она использовала тебя, втянула в свой блядский план, лишь бы спасти свою собственную шкуру. Она эгоистка. Ей было плевать, что ты тоже мог пострадать за связь с ней.       — Я помог ей добровольно.       — Нет, — он усмехнулся, но улыбка не тронула полных злостью глаз. — Ты думал, что помог. А на деле оказался удобным мальчиком с нужными знаниями и связями. Хотару просто воспользовалась тобой.       Гнев разливался по венам. Ран почти задыхался от него, но не знал, куда девать: в лицо Накамуре, в землю под ногами или в самого себя. Он никак не мог понять, почему вся эта ситуация настолько взбесила его. Почему он снова и снова пытался вымазать её имя грязью, даже здесь, на этом чёртовом кладбище.       Чтобы — что?       Чтобы Сора ушёл и больше никогда не приходил? Чтобы выбить из мальчишки это глупое, нелепое чувство принадлежности?       Или… чтобы убедить Сору, а главное — себя в том, что между этими двумя не было ничего, кроме её холодного расчёта и хода в партии, где Ран всегда был королём, а Накамура — просто пешкой на поле.       — Не говори так о ней. Ты ничего не знаешь.       — Я знаю больше, чем ты.       — Лишь потому, что ты следил за ней. А мне она позволила знать, потому что доверилась.       Ран замер. Его вдруг осенило.       В этих словах были только факты. Хотару позволила.       Не вырвал, не добился, не вытянул — позволила. Добровольно. То, что никогда не делала по отношению к Хайтани.       Сора грубо убрал его руку и прошёл мимо, не останавливаясь.       Ран остался стоять у подножья плиты, прикованный отчаянным чувством безысходности.

***

      Квартира изменилась, стала другой. Не чужой, просто не родной. Как будто стены сместились, вещи больше не принадлежали этому месту, а воздух заполнили чем-то липким и застоявшимся. Находиться здесь с каждым разом становилось тяжелее, возвращаться — менее охотно.       Риндо остановился в прихожей, снял обувь и прошёл вглубь. Медленно, как по тонкому льду, который мог треснуть в любой момент. Здесь нельзя было шуметь: слишком легко задеть что-то невидимое, что держало Рана на грани.       Пахло табаком. Не свежим, а въевшимся в каждый угол и мебель. Воздух — плотный, будто квартиру не проветривали с той самой ночи, когда…       Он не стал додумывать, просто пошёл дальше.       Ран стоял в гостиной, повернувшись к брату спиной. Перед ним возвышалась картина: высокая, почти в рост человека, а поверх неё — белая ткань, скрывающее что-то важное.       Младший Хайтани понял сразу: он смотрел в неё уже не первый час.       — Ты хоть ешь иногда? — спросил он без особой надежды.       — Зачем?       Ответ прозвучал равнодушно, лениво. Риндо знал — это не апатия, скорее оголённый нерв и пытка без пыточных инструментов.       — Например, чтобы не сдохнуть от голода. Хотя, если ты нацелен именно на это, то ты уже близко. Осталось только лечь у её могилы, сложив руки.       — Думаешь, меня туда пустят? Очередь, небось, стоит. Особенно Сора в первых рядах в качестве сторожевого пса.       — Опять ты о нём, — Риндо потёр переносицу. — Не надоело?       Ран фыркнул, но не обернулся.       — Нет. Всё никак не решусь: выжить из упрямства или сдохнуть назло.       — Очень зрелый подход. Пятилетние обычно тоже так решают, когда им не покупают игрушку.       — Просто все игрушки уже сломались, — сказал он чуть тише.       — Ран, — Риндо сделал шаг ближе, — это начинает походить на одержимость.       — Правда? — отозвался старший. — А то я не понял.       — Мало ли, может, ты считаешь это нормальным.       — Это и не было нормальным с самого начала.       — Я про то, что ты делаешь с собой. И с этой квартирой. Здесь невозможно даже дышать, чёрт побери. Окна давно открывал?       — Уйди, если душно.       — Я, вообще-то, здесь тоже живу, — недовольно ответил Риндо, затем тихо признался. — Я не знаю, как тебя вытащить.       Ран обернулся, засунув руки в карман, и слабо улыбнулся.       — Не начинай.       — Я обязан, — Риндо подошёл ближе, касаясь спинки дивана. Всё в квартире будто сметилось на полсантиметра: неприметно, но неумолимо. Затем он кивнул на картину. — Кто нарисовал?       — Один из тех должников, кому я сломал пальцы, — равнодушно отозвался Ран. — Оказался талантливым художником.       — Как же он рисовал, если ты ему пальцы переломал? — недоверчиво спросил тот.       — Я же сказал: он оказался талантливым.       Риндо вскинул бровь, усмехаясь.       — Ты заплатил ему?       — Ну, — Ран повёл плечами, — я подарил ему быструю смерть. Достаточно хорошая плата?       — От тебя? Вполне…       Риндо резко выдохнул, будто его ударили в грудь. Он знал, как Ран проживал горе. Никаких слёз, никаких признаний, только тишина и действия. Может, бессмысленные, но успокаивающие его смятение.       — Хочешь взглянуть?       — Хочу, чтобы ты перестал погружаться в это дерьмо, — скривился младший, — но да, покажи.       Ран взял за край ткани, дёрнув вниз.       На холсте была Хотару. Взгляд не страдающий, живой. Мягкая улыбка, в которой не было страха. Она была такой… свободной.       — Неплохо.       — Всего лишь? — Ран не сдержал слабой улыбки. — По-моему, для человека, у которого были сломаны пальцы, это невероятно.       — Нужно отдать должное этому художнику. Ты описал её внешность? — пальцы Риндо коснулись холста, нащупав неровную поверхность краски.       — Показал одну фотографию, — нехотя ответил Ран, — и попросил, чтобы она улыбалась.       — Ты ведь понимаешь, — Риндо вздохнул, осторожно подбирая слова, — что она никогда так не смотрела на тебя. Это не память.       — Тогда что это? — он повернул голову медленно, посмотрел на брата без удивления. — Желаемая иллюзия?       Риндо покачал головой, переводя взгляд с картины на Рана, и с тихим сожалением ответил:       — Надежда, которая опоздала.