Карминовая пасть

«Пей мои стоны будто краденую воду»       Им от этой необходимо-обходимой близости в пору себя растерзать. Её не распороть так просто, она у них двоих нитью от самого старательного шелкопряда в венах судьбы вышита.       Любое в лёт упоминание, любое случайное касание — табун мурашек под кожей, любой взгляд чуть дольше положенного — упавшая на шею удавка.       Теодор Нотт ей даже не друг. По сути своей никто. Друг друзей. Теодор не был «кем-то», кроме «однокурсника». Теодор никогда не станет кем-то кроме. Никакого продолжения у «них» нет. Беззабавная ирония судьбы, ведущей себя как последняя стерва.       Пэнси в воспоминаниях вяжущих найти не могла точку отсчёта. Вероятно, на пятом курсе. С того дня, когда огневиски впервые обжег горло, а долгие объятья — плечи. Её тянуло по тому же принципу, что и планеты к Солнцу — разумеющееся само собой. Она уверенно держалась на своей орбите в его галактике из ещё нескольких таких же космических тел. «Этот собачий поцелуй предназначается тебе».       Уже даже не припомнить, кто из них виновник губ скованных. Уже даже не припомнить, кто кого первым во всеобщей слепоте к себе вектолитом притягивает.       Каждый поцелуй отдаётся болью от удара в солнечное сплетение. Эти поцелуи не оставляют после себя ничего кроме тянущей боли во всём теле. Кроме ломоты и сознания от ошибки очередной изнывающего. Так не должно быть.       На языке от него вкус алкоголя, маггловских сигарет и крови. Почему никто не замечает, как стекает из её рта чистейшая кровь пеной, а его губы все ней измараны. «Он, как я, теперь утопленник в море твоих волос».       Пэнси себя изводила. Пэнси своё ледяное сердце крошила, по крупинке каждый раз отдавая. Тео их даже принять не успевал — сразу же растапливал, между пальцев остатки упуская.       Точки ставила, которые в запятые превращались. Говорила «последний», забывая, что у них только «крайний» есть.       Нотт свой пыл лишь задумываясь раздаёт. Таким же горящим, на их теле ожогов не оставляя. Свой огонь с чужим скрещивает, всё ища розжиг хоть в одной.       Только в Паркинсон случайно многолетнюю мерзлоту отрыл, самого себя туша. Всегда возвращается, надеясь до кремния докопаться. А Пэнси только по крупице ледышек раздавать может, губы в оплату подставляя. Отказать не может. Знает же, его та самая ждёт, которая одним газовым дыханием в нём пламя снова разожжёт. «Разорви моё лицо будто обёртку Я обрадуюсь любому твоему прикосновенью».       Дороги назад на горизонте не виделось. Уверенной походкой девушки из высшего общества на виселицу плыла. Оборачивалась назад и продолжала путь. Всё к своей казни ближе, боялась, тряслась, но назад не шла. Почему никто не сообщил, что дорога назад сразу в ямах и пробоинах была?       Она не могла себе признаться в том простом, что адамантовы оковы бы сбросило. За ложь себе удавка на шее завязалась.       Пэнси эти объятия в ещё мальчишеских руках с трудом терпела. Себе твердила, что юноши в лице Теодора не дождётся. Ещё чуть-чуть. Ещё хоть каплю его виноватой нежности, и она уйдёт. «Я ненавижу в тебе плоть, я ненавижу в тебе блядь».       В самое темное время он не был спасением, он был балластом, на дно за собой утягивая, в своей безотчетной страсти утапливая.       Разворот плечей вдруг не по-мальчишески широким стал. Осознание своей жалкой беспомощности вместе с прошедшим временем пришло. Только крепче зацепилась, а он укоризненно по пальцам не ударял.       Пэнси не любила Тео. Тео не любил Пэнси. Их лишь дьявольские силки друг с другом повязали.       Расчесывая руки, раздирая грудную клетку, раздалбливая черепную коробку, убеждала себя в своём безразличии. Наблюдая собранный им вокруг себя порох, заставляющий Теодора только ярче гореть, пылающую улыбку на его лице рисовавший, саму себя в холоде упрекала.       Теодору утруждать себя в том, чтобы быть уверенным, — ему плевать, не пришлось. Сколько этих, до озноба её души мечтавших дотронуться, было. У каждого на пальцах гангрены остались. «В час, когда меня не станет в мыслях ласковых твоих, Я вздрогну в разбитом теле, ополаскивая рыхлое нутро».       Пэнси того наконец ждала, кто сможет выгнать из неё Теодора. Растерзать на ошмётки гранатовые и выкинуть куда подальше. Чтоб, как стихийное бедствие, больше он не случался.       Нотт не предел, Нотт не конечная её цель. Он — ошибка, случайно допущенная и всегда ей был. В сценарии прописана его роль не была, он нагло взял в руки карандаш, перечеркивая все имена, примеряя главную мужскую роль. Но ему ведь без надобности, мечтает быть главным героем другого бульварного чтива.       В кого угодно кроме неё влюбленный. Распыляющий себя напрасно на любую понравившуюся девчонку, заточив в клетке сердца одну, а вторую держа под рукой. Пэнси в клетке никогда не была, а под рукой находиться ей не по статусу было. Собачкой за ним услужливо лапы трясущиеся перебирать не для неё было. «Слепые руки обстоятельств нас задушат, как котят».       — Паркинсон, а если я тебе предложу встречаться, как ты отреагируешь?       — Я буду смеяться.       Это правда, вызубренная лучше зельеварения, она хохотала бы. Этот хохот бы рокотал в раскатах грома. В предсмертной агонии истерика.       Когда спрашивал Теодор о том, что любая другая бы расценила как прямое предложение, Пэнси не сдалась ни себе, ни своим чувствам, ни ему. Запечатывая в себе сто мильное отчаяние от невозможности предполагаемого.       Для Паркинсон не имелось возможным представить, что такое любовь. Ранее не знакомая болезнь, неизведанная, не вполне понятная. Лихорадка, которую люди так бездумно обзывали любовью, Нотт ей не предлагал даже на вкус попробовать. А то, что всё же мог ей донести, на это гадкое слово похоже не было.       Любовь с карминовой улыбкой быть не может, любовь не режет по живому, выпотрошив. Любовь не должна все внутренние органы в узлы перекручивать, туже затягивая, чтоб из глаз слёзы градом сыпались. Любви добавиться не нужно, разглядывая кулаки почему-то не в голубой жиже.       Это всё бред.       Она выпить готова все зелья в мире, способные навсегда вытравить из нее эти чувства, если были они, что называется, «любовью». Пэнси все воспоминания стереть готова, только бы белый шум в её голове закончился.       Потому что собственноручно это сделать было немыслимо невозможным.       Их отношения были им самим неподвластны. Выбирали всегда они других. Друг друга никогда.       — Я ведь знаю, Малфою стоит только позвать, ты даже не задумаешься.       — А ты будто будешь думать, когда Дафна окажется на горизонте. «Где твои запахи липнут к рукам дураков».       Нотт к Паркинсон рыдающим и избитым на парализованных конечностях не приполз, в страхе безысходности не прибежал, в надежде спасение найти и светлое будущее с чернилами под кожей предплечья обсудить.       Они снова встретились без амбициозных на будущее надежд, с бьющимся в груди равнодушием, с перекосившимися лицами в бессилии. Выросшими в один месяц.       Пэнси видела, она не первая, куда он в своём сумасшествии подался. Он не приковылял с мыслями, что только она масштаб юношеского максимализма понимала. Сама таким дерьмом с сервиза фарфорового серебряной ложечкой вдоволь наелась.       Она очередная, проблемы его с безразличной миной заглатывающая. На пару только дюймов ближе любой другой, ожидающей, когда наконец очередь её наступит. От этого камень с души в пропасть не летел. Они из мучительного потока мыслей друг друга через неделю не вышвырнут. Не залижут раны далеко-близкие на раскрошенной грудной клетке и дальше не пойдут. Они эти раны близко-далёкие раздерут, в язвы превращая, кровью из них упиваясь.       Стрелки их безвременных часов, как оказалось, скорой жизни отбивать стали секунды, минуты, часы. Оставалось ждать только полночного боя, знаменующего конец изнуряющего бала. Сколько этот безнадёжно-безнадежный танец вести им осталось? Пару месяцев? Пару лет? Пару десятков лет? Пару жизней? «Как тебя люблю и как жить без тебя очкую».       — Через пару лет мы окажемся либо на нашей помолвке, либо на чьих-то похоронах.       — Мне больше нравится второе.       Найти себя под венцом, ожидающим Паркинсон в платье криолитовом — не Теодора мечтаний предел.       Фарфоровой куклой Пэнси сидела на полке близкий человек. Близость эта болезненно-хрупкая, как он выражался, была космической. Слепого подсознания погрешность. Оба они парадоксально знали — друг другу сакрально дороги, оба знали ещё одну тайну безмолвную — им придётся попрощаться когда-то. Теодору казалось, что они оба этим ружьём с почти снятым курком обладали.       Молодость конец имеет бессчастный — любящая семья, в которой обществом места для болезненно-хрупких отдельного не отведено.       Холодок инеем пробегал под прозрачной кожей-стеклом от бесконечного отсутствия Пэнси, такой же, как от нескончаемого присутствия. Она точно могла в воздухе его жизни раствориться, что он и ухватиться не сумеет. На память хоть кусочек оставив.       Страшно, что сердце её с наледью вдруг применение себе найдёт, кроме как его бушующий пожар нещадно своим безразличием тушить, любые поползновения куда глубже, чем к телу, пресекать. Страшно, что объявится тот счастливчик, чьи руки по локоть иссиня-черными не станут — ампутировать не придётся даже.       Раньше только Теодор предмет роскоши имел — уйти беззаботно, напоследок надежд на их встречу (не)дружескую не оставляя.       Себя каждый раз находил в желании необъяснимом дозы никотина вроде. Вредной привычкой не обременённый начинал скучать по застрявшей между пальцами сигарете. Скучать по с издёвкой хохочущему прищуру, скучать по колкостям, костью поперек в горле застрявшим, скучать по единожды случившимся слезам и случайной девичьей каменно-мягкой слабости в секунду настежь распахнутых ребер, скучать по одному только взгляду стылому, который об идиотизме собеседника сообщает.       Что делать, когда избавление от вредной привычки не во благо пойдёт? «Солнце уйдёт, крошась на ломтики».       Ни скомканные мысли в глухом непонимании, ни переживания строгому контролю анализа неподвластные, ни бесполезные в непробиваемости метания, ни её чувства надежно сознанием сторожимые никогда не были посвящены ему, ни уж точно сверкающие алмазы редко из глаз выпадавшие о нём не были. И уже точно не будут.       С тех пор как жених нахальный Пэнси на одном из вечеров предложение сделал, становясь вычурно на колено и предлагая взамен на её руку кольцо с камнем из выколотых ноттовских глаз хрусталиков. С тех пор Теодор и предполагать не смел, что хоть что-то в ней было ему посвящено.       Прежде чем «да» голосом надрывным выдавить из горла с затянувшейся в момент удавкой и щёки водой недавно Ноттом растопленной залить, Теодору показалось, что он её взгляд урвал нечаянно. Сомневался, был ли это тот самый взгляд из-под защиты многолетней мерзлоты случайно вырвавшийся, безнадежной надеждой наполненный. Когда слёзы радости проклюнулись на блюдцах загоревшихся, в него дробь ружья первым полетела. Ему этот акварельными разводами взгляд не верно прочитался.       Малфой и Забини со всем своим благородством выверенным подошли поздравить словами липко-тягучими её раньше всех, выплёвывая в жениха Паркинсон угрозы ножами стальными. Пусть посчастливится ему мудаком исключительным стать.       По Ноттовскому позвоночнику трещины пошли от редких ударов сердечных. В грудной клетке ёж катался, метался из угла в угол в темнице своей, в поиске выхода, всё нутро в фарш иглами смешивая.       Год со скребущимися иголками за грудиной Теодор мучался с того дня, «расставанием» окрещённого. Ничего нового, кроме пса трёхглавого, сознание клыками терзающего; всё та же разжигающая его, не потухающая сама, девушка вроде и любимая рядом покоилась. Остыть правда больше не удавалось. Скоро сам себя в пепел сожжёт как дерево недавно срубленное.       На письма криво-скомкано написанные больше ответов не было. В отдел к нему ненароком не заглядывала, кофе в лицо выплёскивая, чтоб он этим жаром сам упивался. Встречи пятничные привычно-опрометчиво заканчивающиеся своим присутствием не сластила — приходилось Малфоем и Забини наедаться.       — Паркинсон это серьёзно, да? Не передумала?       — Ты же её знаешь. «Стоит представить, что нас не стало».       Глаза пелена не вырванных чувств ела, когда Он подошёл своим поздравлением в Пэнси, для безвластия созревшую, плюнуть. Она другого ждала. Шанс последний умирающего онаниста вместо страсти хоть нежность получить.       Эдриан не так уж и плох. Он любит так, что вокруг всё цветёт, осыпаться в заморозки не успев. За них всегда с достатком его одного будет. Пэнси это принимает. Пэнси это как должное хватает, помоями обжираясь. Нет магнетизма, до которого всегда голодной будет. Нет с ним желания вспарывающего голову раздробить, чтобы кашей мысли не собирались. Запястья от желания дотронуться до него в судороге не заламываются.       Она бы из горла рукой сжатого «да» никогда не выпалила, если бы Нотт только эту стрельбу немую первым не открыл. Достаточно головой только мотнуть было, а он своим безразличием изнуряющим и глазами другую умоляющими пощёчину наотмашь, как помолвочный подарок, преподнёс.       Сил его с Олимпа спуска ждать запас многолетний закончился. До этого Олимпа ей самой не добраться, таких туда не пускают. Со стылой кровью, что даже раны рваные не кровоточат.       Всё всегда было в его руках, неумело держащих шансы возможные. Ни единым он по назначению не воспользовался, обронив неуклюже. Десятки раз мог в её ненужности нужной признаться, в обиженном разочаровании верности о важном вскрикнуть.       Нотт её проклятие, Пьюси её единственная отрада. Эдриан на руках несёт, уронить не боясь, макушку беззащитно нежно целует, за плечи при всех обнимает, свою территорию ясно обозначая. А что Теодор мог? С ножей её же плотью кормить? Поцелуи редкие красть, всех вокруг в лабиринты заводя, что самому выхода не найти? Тело беззастенчиво исследовать, в глаза со стыдом заглядывая?       Изменять Эдриану теперь смысла нет. С Теодором нет смысла изменять больше. «Ты, наверное не знала, падал наш последний снег».       Забини свою сталь выдержки потерял, только завидев на белой коже то самое платье криолитовое, во время клятвы (со скрещенными пальцами) слёзы вытирая. Любовь до того прекрасна, что даже Малфоевская глыба трещину дала, губы в улыбке растягивая.       Нотт свою выдержку в Мэноре оставил, челюсть в замке сковывая. Не думал, что когда-то сможет оказаться на свадьбе той, с которой обычно до беспамятства стыдного напивался.       Даже залить себя алкоголем в гнетуще-давящей атмосфере счастья безотчетного и радости по умолчанию не хотелось.       — Ты самая красивая невеста.       — Нотт, каждая невеста самая красивая.       Нотт не статусом положенным; по-хозяйски слишком за талию приобнял, даже через броню наращенную за год опалить только больнее сумел.       Пэнси слишком сильно в плечи пальцами врезалась, что в руках слабых он таять от ожогов холода стал. Голову впервые горячую к груди в надежде приложила, следы от зубов трехглавого под рубашкой не чувствуя.       Теодор не видел раньше этого тайком свечения от опостылевшего трепета не ему предназначенного. Она, вероятно, счастлива и любима. Она любит? Её от тоски разрывать перестало, а клыки цербера даже на себе опробовать не успела? Впервые Нотт за неё не рад. Почему он один в этой плясочке на костях остался?       По секрету, в углу, во всеобщей глухоте привычной, слишком интимно. Нельзя, чтобы кто-то сумел частичку хоть захватить того огромного, что они столько лет взращивали халатно-любовно.       — Будешь скучать?       — Разумеется, нет.       Только ядом привычным церберов приструнить удалось, команду наконец хозяйки услышали, выть перестали. Она не может их себе забрать? Столько лет в груди Теодора с щенков растила, его самого даже об этом не оповестив. «И твои глазки заколочены, И твои руки руками моими закавычены».       Все зубы багряные, а изо рта фонтаном кровь бьётся, тело всё венозно-багряное от жара холода опалённое. У человека, слабость на вкус попробовавшего, такой портрет был.       Пэнси всё лучше всех знала: любовь несколько рациональна, поддаётся законам неписанным, как палач, к кому и когда приходить точно знает.       Пэнси больше всех ошибалась: любовь не спрашивает, она дверь ногой выбивает. Хохочет в истерике, слёзы с щёк вытирая.       Его хочется с собой срастить, в последний раз губами родинки опалить. Последней идиоткой хоть раз стать, на чувства ответственность переложа.       Будущего размен уже столпом воздвигнутого на сиюминутную слабость выгоден никому не был. С Ноттом будущего никакого нет. Она уверенно это себе и ему в головы годами вкладывала, без шанса иное предположить. Так верно.       — Паркинсон, я…       Теодор не знал, что за слова должны дальше следовать. Псы остановили, глотку в момент перегрызая, голосовые связки разрывая. Нотт знал, он воздух руками сумасшедшего ловит. Дважды упустить не получится. Это точно конец. Она знать обязана, о том, в чём себе признаться страшно, что никогда с языка не упадёт.       Он ее любит. И это самое бесполезное, что когда-либо случалось.       — И я.       «Я тебя тоже». Это точно было я тебя тоже.       Бастилия бессмысленно и бесцельно пала, у его ног растекаясь. К другому завоевателю уходила, которому «я тебя тоже» сказать сможет — врать умела лучше остальных.       У любви карминовой улыбка не была, у любви были пасти, жижей почему-то не голубой истекавшие, пса трёхглавого, внутренности на ужин доедавшего.