Пьяный Виктор всё испортил

Как только Юра распахнул входные двери, он понял, что сделал это зря. Сердце выбивало галоп похлеще, чем жирная задница японца. Юра хохотнул, вспоминая, как в один из вторников японец «проехался» пятой точкой по льду, в тот день Виктор ещё проспал и свалил всё совместное «мучение» на своих же учеников, а потом припёрся, как ни в чём не бывало с заспанной рожей. «Тоже мне тренер...» — язвил Юра у себя в голове, поджимал губы в злобе, покусывал изнутри и царапал ногтями ладонь от нервов. «Старый идиот» заставлял его нервничать опять. Опять! Он всегда появлялся, когда Юра уже успевал пройти семь кругов ада — или сколько там их было — успокоить своё сердце, утопить в холодном мороженном надежды и жить дальше. Каждый раз — каждый дряной раз — Юра клялся себе, что это в последний раз, в последний раз он верит, в последний раз опять переживает эту всю, испепелящую ненавистью боль, жрущую изнутри, не оставляющую ничего живого. И каждый раз Виктор появлялся на горизонте со своей фирменной улыбочкой для журналистов из модных спортивных журналов — и эта карусель захлестывала Юру опять, как снежная лавина. — Да к чёрту тебя, Виктор! — Юра заорал в окно, тут же сердце ёкнуло, и блондин инстинктивно перевесился через перила балкона, длинная чёлка разболталась перед глазами, что бесило ещё больше и чуть не довело до безумия, но Юра не увидел знакомый силуэт под своими заснеженными окнами в лучах уличных фонарей и резко отпрянул. Он вглядывался в порывы белых, искрящихся снежинок в ночи на фоне искусственных лучей, было грустно и серьёзно. Юра любил быть серьёзным на соревнованиях, но терпеть не мог такие состояния в жизни. Скажем, ему было тяжело их вынести. Плисецкий наскоро зашнуровал новые бордовые стилы на голую ногу, не нашедши носков даже под кроватью, запихнул руки в дутую зимнюю куртку, которая уже начинала снашиваться, но была любимой, и побежал, чуть не перепрыгивая лестничную клетку, как Спайдермен с его чашки, на улицу. Всю быструю дорогу до магазина, который ещё должен быть открыт, ибо круглосуточный, Юра думал о двух вещах: какого фига и зачем. Это было похлеще, чем у Гамлета, чей билет ему попался на экзамене по зарубе. Если бы к Гамлету посреди ночи завалился Виктор Никифоров, он бы точно его шпагой — того, хрясь! И нет Виктора Никифорова, всё, отмучился! Юра трясущимися руками забирал пиво, холодное стекло приставало к рукам, влага от снега превращала пальцы в ледышки. Сердце до сих пор клокотало. Хорошо хоть, продали. Он сейчас не может нормально соображать. В голову то и дело лезли картинки: то, как они вместе с Виктором катают, то как он Виктору язвит, то как он дверь громко захлопнул перед его носом с японцем... А теперь эти непонятные притворные смайлы. Юра убрал несколько снежинок с экрана телефона и провёл пальцем по тексту, остановив палец на аватарке с лицом Виктора. Внутри всё снова стало грустно, перестали гореть костры злобы, на которых он ехал всё это время и бежал до магазина, они уступили какой-то щемящей грусти, от которой не сбежать. Нет. Юра чувствовал, что не отпустит. Больше никогда. Он добрый мальчик, дедушка учил его прощать, но Виктор — это тот человек, которого он больше никуда не отпустит! Плисецкий пытался всё это время, пока Виктора не было рядом, забыться в соревнованиях, изнуряя себя бешеными нагрузками; когда он откатывал, всегда, блин, у бортика возникал образ Виктора, один раз даже Юра протёр глаза, настолько его проглючило. Всё это время он пытался убежать в спорт от него, но даже там Виктор его преследовал. А теперь... — Юра-а-а... А теперь он стоит на пороге и орёт его имя! Юра какое-то время как остолбенел, его накрыло воспоминаниями и всё, что он мог — это смотреть в знакомую широкую спину лучшего мирового фигуриста, бывшего тренера, бывшего... кого-то, в знакомое синее пальто, как будто это был сон. Плисецкий сжимал горлышко бутылки пива замёрзшими пальцами — Виктор знал код от его подъезда, но ключа у него не было. «Он помнит. Помнит код. Дурак... » — думал Юра, но в груди что-то теплилось. Плисецкий гордо вскинул светлые пряди волос и прошагал мимо Виктора, задевая его. Пришлось втиснуться между Виктором, его рукой, его, блин, бедрами, и замочной скважиной. — Подвинься. Не видишь, я открываю? Хватит подпирать мою дверь! Я... вот... за пивом выходил... — голос Юры чуть не сбился на дрожь, когда Виктор, повернувшись на его голос, посмотрел ему в глаза. Хорошо, что Виктор это вряд ли заметит, как и всё и всех, он никогда ничего не замечает! Виктор смотрел на него удивлённо, но, кажется, обрадовался ему, Юре, и лениво повёл тело назад, от него пахло алкоголем. «Напился? — думал Юра. — Это из-за «кацудона»? Чего он так резко вернулся в Питер? Два года его не было, и тут резко эти ночные смс с «Жди меня»... » — С чего тебя, вообще, сюда принесло? — почти повторил свои мысли Юра. — Рейс же в 22:45 должен был... А, неважно, короче, проходи... Хотелось, конечно, оставить Виктора морозить зад в снегу за всё то, что он сделал и чего не сделал — тоже. Мог бы давно в Питер приехать от своей «свинки». Но, во-первых, Виктор уже припёрся в подъезд и будет орать под окнами своё «Юро-чка-а», ещё соседи услышат, а во-вторых... во-вторых, не чужой он человек... Юре очень хотелось узнать, что Виктор скажет в своё оправдание, но он почти был уверен, что Виктор сейчас сделает вид, что ничего между ними не произошло и будет что-то молоть своим упругим языком, который вечно «рекламирует» Джакометти. Если так подумать, никогда было неясно, что между Виктором и Джакометти, между Виктором и «свинкой». Юру разрывало на куски от этих мыслей, но он вряд ли бы себе в этом признался.