Пьяный Виктор всё испортил

Воздух сам вышел из груди — жаркий, нервный и колкий, Юра открыл губы и выпустил его, тело не поддавалось и заставляло стоять на месте, пока бывший тренер — Виктор — его обнимал. Юра нервозно переложил бутылку в правую руку. Он справлялся, когда на него смотрели очарованные зрители, он справлялся со всем — справлялся без... Виктора! — но сейчас как будто на мгновение ушла земля из-под ног, как бы банально это не звучало в собственной голове, как будто бабка читает бульварный роман. Это казалось сном, и Плисецкому хотелось ущипнуть себя побольнее, чтобы прийти в себя. Он так долго его ждал, изнывал, выл, мучился весь изнутри — и вот Виктор припёрся, как будто всё в порядке, среди ночи, как с кабака завалился — от него ещё алкоголем несёт. А ещё — чужим японским морем, питерским снегом, под который он попал и... узнаваемыми духами. «Почему я помню запах его духов? — думал Юра. — Это идиотизм!» Виктор действительно был здесь, дышал в его спину, отчего пробирало на мурашки — Юра не мог отделаться от мысли, что только что Виктор — конёк ему в задницу! — трогал его губы своими пальцами. «Чего... он хочет этим сказать?! Он просто пьян, как всегда?.. Чему сейчас он собрался меня учить?..» — мысли путались, Юре невовремя лезли картинки того, что он делал несколько часов назад, думая о Викторе. Сам Виктор — тоже не в тему! — застрял своими лживыми губами в сантиметрах от его шеи. Этот идиот молчал. И Юра тоже молчал. Он никогда не признается, что скучал, даже если Виктор будет умолять, включая своё дебильное обаяние — хренушки, оно действует только на фанатов, но не на Плисецкого. Но Юра чувствовал свой учащенный ритм и прикосновение пальцев Виктора к своим губам. В груди теплилась надежда — хотелось гнать её метлой, или хотя бы веником, но, если честно, в квартире веника нет... Может быть, это был знак. Хотя, Юра не то чтобы верил в какие-то там знаки. Это для слабаков. Есть только упорство и старание! А знаки пусть себе японская «свинка» оставит! Юра чувствовал, как инстинктивно напряглись плечи, будто он чего-то ждёт от Виктора, что тот сделает дальше. А ещё в воздухе присутствовало невообразимое чувство вины — это же не он его оставил, а Виктор сам уехал к своему питомцу со свиным рыльцем, но Юру не покидало чувство, что если бы он тогда собрал волю в кулак и не укатил обратно в Питер, такого бы дерьма сейчас не было. Его внутри не развозило и не хотелось плакать. Хорошо, что он успел пригубить пива. Но «этот», судя по запаху, одним глотком не удовлетворился... Оставалось только оттолкнуть его, как Виктор когда-то — его самого, нельзя больше допускать его в своё сердце. Ему, вообще, готовиться нужно к очередной программе, а это он освоил и без Виктора. Так что пусть катится обратно! — Многое изменилось с того времени, как ты последний раз здесь был. Конечно же, тренировать «свинку» легче, чем меня. Он смотрит на тебя покорными щенячьими глазками и боится и слово сказать наперекор! А ты боишься критики, как всегда! Юра кипел, как чайник, который он мог бы уже давно поставить и проявить толику гостеприимства, если бы Виктор... если бы Виктор не приклеился к нему со своими объятиями. — Да не то чтобы легче... — задумался Виктор, и Юру обожгло его дыханием, а спину, наоборот, обдало холодком и казалось, что несколько снежинок упало с Витиного синего пальто, которое он как-то купил в Лондоне при Юре, ему на шею. Юра даже увидел какую-то грусть в его глазах, чёрт его дёрнул за язык это произнести вслух. «Что это с ним?» — Юра всматривался в помутневший взгляд Виктора и ловил собственное беспокойство за хвост — с тех пор, как он остался единственным кормильцем дедушки, он чувствовал какое-то дурацкое беспокойство просто постоянно, и когда Виктор напивался или что-то у него случалось из ряда вон, Юра то и дело нервничал. Даже хорошо, что придурок свалил в «мир покемонов», потому что Юра бы не вынес все эти, свалившееся на него, горы событий. Сначала он уехал, потом Гран-При, затем жизнь без него, программы без него — Виктор был только в телефоне, изредка отвечал на сообщения, весь, такой, занятой своим японцем. А сейчас... Виктор пошатнулся, и Юра схватил его за плечо. От Виктора бодро несло алкашкой. — И как ты собрался меня учить, если сам, вон, на ногах не стоишь? — Виктор положил руки ему на талию, принимая его помощь, пока Юра прикидывал, что будет делать с ним. Кровать — только одна, можно, конечно, постелить ему на кухне, как собаке... «Не, всё-таки не катит...» — Юра волнительно снял резинку с волос, как делал всегда, когда не знает, чем руки занять — или, положа руку на сердце, пипец нервничает. Плисецкий повернулся влево и тут заметил, насколько неестественно болезненной была краснота на щеках у Виктора. «Он, что, заболел?..» — не долго вертя эту мысль на языке, и пока лоб Виктора был так внушительно близко с его этими навязчивыми «обнимашками», Юра поджал губы и коснулся ими лба Виктора, тут же распахивая глаза от удивления и понимания ситуации. Виктор горел, Юре пришло в голову потрогать его где-то ещё, чтобы точно проверить, но он оставил эту гадкую идею. Перепад климата, сногсшибательные нагрузки или разбитое сердце — но Вить явно подхватил простуду. — На твоём лбу можно жарить яичницу. — Ась? — в ответ — «хлоп-хлоп» глазами. — Чёрт, мне ещё не хватало, чтобы ты слёг. Пошли... в спальню, — Юра ощутил, как покраснели щёки. — Только без шуточек, твоих! Тебе надо отдохнуть, а кровать у меня одна. Но она большая, так что поместимся. Ты ляжешь, а я мотнусь в аптеку. Тут, у нас, на районе, была одна, что 24 часа... — Юро-о-чка, ты такой милый, когда заботливый, — пьяный Никифоров перехватил его руку и запихнул её под свою рубашку, давая Юре возможность ощутить все прелести боровшегося с заразой организма. — Моё тело всегда горит страстью, почувствуй!