Какой у тебя страх, Россия?

Был теплый августовский вечер. Мелкий дождик барабанил по крышам. Уже начинало темнеть, поэтому загорались одинокие фонари, тускло освещающие широкий бульвар. На улице смолкали голоса, звонкий смех угасал, а торопливый топот растворялся в звуках падающих капель, становясь похожим на удаляющиеся эхо. Закрывались окна и ставни, магазинные крылечки. В еще не зашторенных рамах пробивался мягкий свет, через который просачивался домашний уют, тепло и забота. А дождь все усиливался, начиная перерастать в ливень, но на улице все также было хорошо. Где-то промелькнула смеющаяся молодая пара. Девушка в легком кремовом платье на бретельках и юноша в белой хлопковой рубашке и темных, почти черных, брюках. Они бежали, смеялись, весело перепрыгивая через лужицы. Молодой человек прикрыл их своим уже промокшим до нитки пиджаком, а его спутница прикрывала нежными ладошками свою прическу, стараясь сохранить ее презентабельный внешний вид и пышный объем. Они бежали, что-то весело обговаривая, подшучивая друг друга, поддерживая, наполняя бездушную улицу своим юношеским задором и звонким, как колокола, смехом. Постепенно пара начала растворяться в темноте пустынных поворотов, исчезнув с улицы так же быстро, как и появились. И только девичий хохот отдавался приятным эхом, от безлюдных серых стен Москвы. Стук каблуков стих, на их место вернулся барабанный звон по крышам и мелкое журчание воды, стекающей по трубам. Создавалось чувство, будто дождь – это единый и дружный оркестр, со своими скрипачами-ставнями, скрипа развевающихся по легкому дуновению летнего ветерка, каплями-барабанщиками, так старательно бившие свои заготовленные ноты. Есть и ветерок-флейтист, чьи ажурные мелодии нисколько не уступают флейте или кларнету по своей тонкости и легкости. Где-то вдали мелькнула молния, послышался гром, который уже готовился к своей заключительной партии в этом музыкальном ансамбле. Капельной звон усилился, стал громче, тяжелее. В игру вступили тромбоны в нижнем регистре, создавая мрачный, зловещий, таинственный, но кульминационный тембр. Ветер завыл, словно раненый зверь – больше не было той легкости и безмятежности, весеннего леса с оживающей природной красотой после длительной зимней спячки. Раскаты грома становились сильнее, знаменуя скорое завершение. Атмосфера дождливой и безлюдной Москвы менялась, становилась волнительной и пугающей. Пульс участился, как и рваное дыхание. Хотелось бежать с той же скоростью, с каким ощущался природный ритм. Сердце нещадно выпрыгивало из груди, мозолистые руки, сжимающие рукоять зонтика, вспотели. Волновалась природа. Взволновалось небо, закосматившиеся непроглядными тучными облаками. Не находила утешения душа, рвано рвавшаяся ввысь. Скоро приближался финал, сие трагедии. Тарелки звучали громче, барабанный стук уносился вместе с пульсом в унисон. Аккорды скрипки более не были наполнены тем нежным скрипом, похожим на невинный детский смех, теперь они волновали, заставляли душу уйти в беспокойный головокружительный вальс. Напряжение нарастало. Чувства переполняли чашу эмоций, становясь единым целым вместе с этой пляской Смерти. Долгожданный, волнительный, пленительный финал наступил. В последний раз громко прозвучали раскаты оглушительного грома на черном небе. Всполохнула молния, а вместе с ней зазвучали восторженные фанфары. Дождливый ливень поумерил свой пыл, постепенно снова становясь тем мелким дождиком, тихо тарабанящим по крышам советских домов. Душераздирающее завывание ветра тоже кончилось. В глубоких лужах стало отражаться необъятное небесное светило – Луна. Бледная, холодная, далекая, а в то же время такая близкая, расстилающаяся прямо перед ногами каждого. Она как драгоценный камень, как алмаз на свету, освещала блеклую дорожку, так забавно переливающаяся в лужицах. Глядя на данное завершение концерта, то засевшее в глубине души, напряжение спадало, но не покидало полностью. Все еще свежи были в памяти сильный проливной дождь, ветер, покачивающий старые створки на окнах, гром, раздающийся прямо над головой, и проблески яркой молнии, рассекающей ночной небосвод. Волнение чувствовалось не только в душе и в теле, но еще в не успевшей успокоиться природе. Это ощущалось в чистом воздухе, полностью пропитавшимся сыростью улиц. Дышать, несмотря на противное, как зуд, липкое ощущение тревоги, было легко и просто, будто дождь смыл всю ту грязь, таившуюся в самых темных уголках города. Пришла легкость мыслить, голова протрезвела перед предстоящей встречей. Ушли все ненужные, лишние мысли, долго забивавшие голову, что несомненно радовало. Единственное, что не смог унести ни ветер, ни дожди, ни гром – это чувства. Встревоженность. Волнение. Опаску. Теперь эти ощущения наполняли все пространство вокруг, пронизывая его. Сменились декорации, на смену грому и молнии пришла Луна и теплый летний дождик, слегка моросивший по округе, но актеры остались те же. - Добрый вечер, товарищ РСФСР! – громогласно воскликнул один из военных. Сегодняшним летним вечером он отвечал за безопасность и негласность встречи. И любое нарушение каралось для него смертью. Услышав свое имя, юноша вынырнул из водоворота собственных мыслей, постепенно заглушая свои тревожные ощущения, вежливой улыбкой. Сейчас он обязан следить за каждым своим жестом, мимикой, случайно брошенным взглядом, ибо мероприятие намечается крайне серьезное, даже глобальное, решающее судьбу многих людей, поэтому его движения должны быть точными, а выражение лица непробиваемым. - И Вам здравствуйте, товарищ! – улыбаясь, одной из своих самых милых располагающих улыбок, отученных у зеркала, РСФСР протянул руку для приветственного рукопожатия. - Я не опоздал? – легко спрашивает юноша, отряхивая зонт от лишних капель. - Нисколько. Немецкая делегация еще не прибыла. В здании только товарищ СССР и товарищ Молотов – отчеканил мужчина, не сдержавшись от теплой улыбки, смотря на встревоженного подростка, который пытался всеми силами скрыть свое нарастающее волнение, от того через чур сильно встряхивая зонт. - Это хорошо. Ну-с, я тогда поспешу к ним. Верной службы Вам, товарищ – весело похлопывая по плечу курносого, веснушчатого мужчины, чье лицо РСФСР смог-таки разглядеть при тусклом свете фонарей, молодая республика зашел в здание, немного отряхнувшись от невидимых пылинок, чтобы выглядеть еще более опрятнее. Оставив зонт сохнуть, юноша поплелся к лестнице, нервно перебирая в пальцах сжатый платок, что заботливо ему сшила и положила младшая сестра, подготавливая его к вечерней встрече. Идеально выглаженный пиджак, с расшитым нагрудным кармашком, на котором белыми нитками расшиты его инициалы. Под светло-коричневым пиджаком стандартная белая рубашка, чисто выстиранная в канун сегодняшнего дня. Специально купленный синий атласный галстук, от которого республика предпочел бы избавиться из-за ощущений, что на него натянули удавку на шею. Слегка поправив воротник, дабы избавиться от нахлынувшего сравнения, РСФСР медленно поднимался по лестнице, до блеска начищенной. На нем были в тон пиджака тонкие брюки на черных подтяжках, что необычным образом вызывало смешанные чувства. В своей обыденной жизни он никогда подобное не носит, из-за чего себя не уверенно ощущает, поднимаясь по лестнице, а его шаги отдавались глухим эхом по зданию. Дойдя до нужного этажа, встав перед широкой белой дверью, РСФСР устало выдохнул. Проведя рукой по и так гладко уложенным блондинистым волосам, юноша потянулся к дверной ручке, но ладонь дернулся, не коснувшись до рукояти в каких-то пару миллиметрах. Республика ужасно нервничал перед скорой встречей, никак не находя в себе сил успокоиться. Его съедало паршивое параноидальное ощущение, истоки которого не мог понять. Это было больше чем волнение, страх или мление. Россия не мог найти ни одного слова в богатом русском языке, чтобы со всей красочностью и точностью описать то таившееся в нем чувство, которое он ощущал от подушечек пальцев до кончиков своих мягких волос. И это необъяснимое состояние фактически поглощало, пожирало его душу. Может духота здания или обычное волнение так остро сказывалось на его еще юношеском организме, а может он себя накручивал. Республика не мог дать точного ответа на природу своих новых, ранее не испытываемых чувств. Сейчас ему нужна была холодная голова для здравых решений, поэтому как бы он не желал уйти в собственные размышления и самокопание, ему придется откинуть сердечные волнения в сторону, не давая им повод руководить им, полностью отдаваясь в пленительные объятия своего разума. Открыв дверь, перед молодым человеком предстал обширный зал, с высокими потолками, под которыми он ощущал себя таким крохотным. В помещении было довольно ярко, оно полностью освещалось люстрой. В глаза бросился широкий, массивный письменный стол, за которым скоро соберутся русско-немецкие послы иностранных дел, подписывая важный для обеих сторон исторический документ. Поодаль от этого стола стояли СССР и Вячеслав Михайлович, что-то с особой скрупулёзностью обсуждая, даже не заметив приход третьего лица. - Добрый вечер, товарищи! – громко, чтобы на него обратили внимание, задорно поздоровался РСФСР, пытаясь казаться как можно более расслабленным и спокойным, каким он на самом деле не был. Даже сейчас, несмотря на улыбнувшихся ему в ответ мужчинам, во взгляде каждого читалось напряжение и усталость, и этого не смогло скрыть даже ослепительный свет помещения. - Юра, как ты? Не промок? – заботливо спросил Союз, нежно, почти невесомо, коснувшись щеки своего сына. Несмотря на напускную строгость и жесткость, отец республики для домочадцев был особенно ласков и нежен к своим детям, с каждым разделяя тесную ментальную связь. Он старался скрыть свою чрезмерную заботу и безграничную любовь к своим малышам, но у него это просто не получалось. Его большие, добрые карие глаза просто не могли источать жестокость по отношению к своим детям, его лучиками счастья. Обычно, дети, становясь старше, начинают стесняться обилия родительского внимания, желая показать свою самостоятельность и независимость, они отдаляются от них. РСФСР никогда не испытывал таких трудностей в своих отношениях с отцом. Он всегда был близок к нему, сам не желая расставаться с ним. По человеческим меркам российская республика давно вошел в совершенные лета, став взрослым, но возрастным меркам персонификаций двадцать два года – это ни о чем, когда ты можешь жить более века, не теряя своей молодости. Может поэтому, или потому что Союз дома всегда обращался к своим детям, как малышам, неразумным чадам, РСФСР все еще ощущал себя ребенком, так доверчиво желающим крепко-накрепко обнять своего отца и никогда не отпускать от себя. - Все хорошо, БССР пригрозила мне мучительной расправой, если я не взял бы с собой зонтик, что оказалось довольно дальновидно и заботливо с ее стороны – уже с искренней улыбкой прошептал комсомолец, да бы такая откровенность осталась только между отцом и сыном. Россия просто не мог говорить о семье, не улыбаясь. Это было чем-то противоестественным, из ряда вон выходящим для него, потому что для него вряд ли нашлось что-то дороже благополучия его семьи и народа. Со стороны послышалось немного нервное, но настойчивое покашливание. Вспомнив, что в зале помимо России и Союза было еще одно лицо, юноша нехотя отвернулся от созерцания карих, подобно кедровым орешкам, глаз. Перед внимательным взором младшего русского во всей красе предстал товарищ Молотов. Мужчина был низенький, но крепкого телосложения, с раздражающим большим выпуклым лбом, хотя порой комсомольца веселило его воображение, сравнивающее голову представителя Совета народных комиссаров с пушечным ядром. У него были ухоженные черные усы и маленькие, смышленые карие глазки, холодно поблескивающие из-за его круглых очков. Иногда РСФСР задавался вопросом, как этот мужчина, совсем не похожий на большевика, а скорее на тех буржуазных ученый девятнадцатого столетия, коим сам Вячеслав часто любил себя относить, попал в такой ближний и доверенный круг лиц Сталина и отца русского. Союз не редко отзывался в положительном ключе, описывая этого мужчину в своих дискуссиях со старшим сыном. СССР говорил об этом человеке, как о настоящей рабочей лошади, со всей ответственностью подходившего к выполнению как своей работы, так и чужих. Он был толковым и остро отточенным дипломатом, хорошо знающим свое дело. Все щекотливые и затруднительные разговоры проводил с совершенной выдержкой, непроницаемостью и вежливостью, которую приводил как пример для подражания комсомольцу. Молотов был, как несказанно часто повторял Союз, великолепным бюрократом, тщательно готовившейся к любым спорам, касающейся данной деятельности. Несмотря на все хвалебные эпитеты в сторону этой личности, который, как честно признал РСФСР, в самом деле пахал как трактор, у юноши сложилось весьма своеобразное мнение об этом мужчине. Он был ему немного не лицеприятен. Не только внешностью, но и некоторыми своими привычками и чертами характера, на которые Союз закрывал глаза, а РСФСР тайно призирал. Во-первых, Вячеслав Михайлович был страшным пьяницей. Россия никогда не питал горячей любви к спиртным напиткам, считая их чрезмерное употребление отвратительной слабостью. А Молотов был именно таким, не знающим в них меру. До республики доходили слухи, что мог этот мужчина перепить всех в высшем руководстве большевиков, да и сам сталкивался с подтверждением этих слов. Уже это смогло воздвигнуть неприступную стену между этими двумя, но юношу отторгало нисколько не это. Отличительными чертами характера Молотова, как успел проанализировать и увидеть РСФСР, были жестокость и мстительность. Обид этот человек не хотел прощать, а просто не мог, не умел. Эта личность, несмотря на всю свою ловкость в общении, проблески юмора, была холодной и беспощадной машиной. Машиной, безоговорочно, фанатично преданной и верующей в большевистские идеи сталинского двора, марксизму-ленинизму и суровой дисциплине. Как считал юноша, у этого человека не было своей фантазии и особого воображения, отличительного полета мыслей. Он не проводил своей политики, как полагали многие. Сталин делал политику, а Молотов лишь претворял ее в жизнь. Он никогда не будет превосходить вождя, да и сам этого не желал. Но к счастью для этого мужчины, РСФСР смог-таки отыскать и положительные для себя стороны в этом человеке. Ему нравилось, что Молотов часто не соглашался со Сталиным, как и он с отцом, и до самого конца не боялся этого показывать, открыто критикуя или оспаривая некоторые его решения. Пожалуй, делал он только это весьма забавно для юноши. Когда Вячеслав Михайлович уж очень сильно злился или разговаривал хоть то Сталиным, хоть с Союзом, то непроизвольно начинал заикаться. Со стороны это выглядело в самом деле весело, потому что комсомолец никогда не чувствовал себя тревожно, разговаривая с вождем, с гордостью выдерживая хитрый, но строгий прищур его глаз. - Здравствуйте, товарищ Молотов, или точнее сказать товарищ «Каменная задница»? – с доброй ухмылкой лукаво поинтересовался республика, ловко изворачиваясь от отцовского подзатыльника. Мужчина немного поджал губы, но улыбка нисколько не дрогнула. Уж привык он к этим самодовольным выходкам сына Союза, иногда проводя параллель между ним и еще одним ребенком вождя – Василием Сталиным, таким же неугомонным мальчишкой. - Попрошу заметить, товарищ – сделав усиленный акцент на обращении к юноше, чтобы тот перестал так глупо посматривать на отца, пытаясь увернуться от очередного его напада – данная формулировка не совсем верная. Товарищ Ленин давал мне прозвище «Железная задница», и прошу внимания – повысив тон, он поднял вверх указательный палец, а вместе с ним и свой округлый подбородок, явно гордясь нисколько прозвищем, а сколько тем, кто ему его дал, - я до сих пор не знаю имя того мерзавца, который так бессовестно ее перефразировал – на конце Вячеслав сделал, пусть и легкий, но явный намек на предполагаемую личность, что так посмела его оболгать, хитро стрельнув своими глазками на все еще улыбающегося юноша, от которого не осталось и следа былой нервозности, что нельзя было сказать о его отце, все время посматривающего на свои наручные часы. РСФСР откашливаясь, а на самом деле скрывая свой удовлетворительный смешок, решил себя отвлечь чем-то более интересным, чем беседовать с Вячеславом о погоде или принципах и идеях ленинизма, поэтому открыл свой главный, беспроигрышный козырь сразу, не оставляя его на потом. - А как поживает Ваша жена? Вроде бы Полина Семеновна, верно? – не удержавшись от коварной ухмылки в конце, зная, что механизм уже запущен и испортить его она никак не могла, любезно, как бы невзначай, поинтересовался Юрий. - Моя Полинка, сладкий медок, светлая любовь! Я так рад, что ты поинтересовался о ее здоровье… РСФСР выучил этот прием давно, активно применяя его на практике. Весьма успешно, между прочим. Молотов мог часами напролет рассказывать о своей Жемчужине, дорогой и любимой жене. Он каждый раз с такой пылкой мечтательностью и страстной любовью рассказывал об уме и большевистской преданности Полины Карповской, с которой они познакомились и сразу полюбили друг друга на женской конференции в 1921 году. Слушать каждый раз об этой женщине становилось порядком скучно, но отвлекало мужчину так, что РСФСР мог преспокойненько улизнуть и остаться незамеченным. Взглянув победным взором на отца, который тоже успел устать от этих любовных мелодрам своего друга, но не желая ему об этом даже тонко намекнуть, из-за чего СССР со всей урожденной ему стойкостью раз за разом слушал эти мимолетные полеты товарища, юноша торжественно ухмыльнулся, шепотом предлагая, пока подвернулась такая возможность, ненадолго покинуть зал и пообщаться со старшим один на один. - Чтобы вынудить меня поболтать со мной, можно было не устраивать очередную постановку признаний любви к Джульетте от Ромео – заговорчески шептал старший русский своему сыну, пытаясь осудить его за такую подлость по отношению к вышестоящему должностному лицу, но сам еле сдержался, чтобы сохранить строгость в своем голосе, так как сам счел поведение сына смекалистым и не таким уж неуважительным. Отец и сын вышли, оставив своего товарища одного, полностью уверенные, что даже если он заметит пропажу, то вряд ли обидится. СССР достал прикурить, переняв эту пагубную привычку у своего правителя. Комсомолец относился к курению нейтрально, не считая это чем-то ужасным как чрезмерную страсть к выпивке, но и не уважал. Союз это знал, помнил, как старшая республика ворочал носиком, стоило только никотиновым кольцам осесть на его личике, поэтому старался не злоупотреблять применением табачных изделий при нем, но сейчас мужчина нервничал, и не находя больше себе места, потянулся к своим сигарам. Его беспокоил не этот треклятый пакт. Он волновался за сына. Тот, каким-то секретным образом узнав, напросился украсить сегодняшнее мероприятие своей компанией. Союз, а он же Михаил, не хотел, чтобы сын присутствовал на этой встрече. Его тревожила причина, по которой Юрка пожелал увязаться с ним. По официальной версии, которую вслух высказал младший русский, было само подписание договора, что важное историческое событие, которое повлияет на судьбы многих людей, и что РСФСР хочет стать частью всего этого. Быть во главе событий, принимать в них прямое, а не косвенное участие. Но Союз видел тот проблеск в голубых омутах глаз своего сына, знал и догадывался, что, а точнее кого, хотел увидеть на этой встрече его наследник, большой повод для гордости. Грубо сжав сигару зубами, мужчина вдохнул дурманящий никотиновый аромат, пытаясь отмахнуться от плохих мыслей. Ему стоит доверять своему чаду. Верить ему. Вынув изо рта сигару, Михаил удовлетворенно выдохнул, постепенно успокаиваясь. И все-таки, несмотря на успокаивающий эффект, курить стоит бросить. Отец с любовью, и неясно откуда появившейся тоской, разглядывает своего сына. Ему отчаянно хочется сказать кое-что важное, то, что он так давно откладывает на вечное потом, не находя в себе смелости, смотря прямо в выразительные Юрины глаза, поделиться об этом, но вместо слов, он просто крепко прижимает сына к себе, который дорос ему уже до подбородка. Прижав его к себе, он руками зарывается в уложенные волосы, наводя на светлой макушке беспорядок. Он целует его, ощущая легкую щекотку на своем лице от мягких и нежных волос своего любимого чада. В уголках карих глаз заблистали крупицы ненужных слез, которые скоро уберутся, стоит мужчине поднять голову. Так бы они и стояли, прижавшись к друг другу в спасительные объятия, даря каждому тепло и утешение, если бы к ним не поднялся тот курносый военный, встретивший Россию. - Товарищ СССР! Разрешите доложить! Прибыла немецкая делегация и вместе с ними товарищ Сталин.