Тяжела и неказиста

      — Когда ты поступал в театральный, тебя же предупреждали, что роли могут быть до абсурда трудными или полностью противоречить твоим принципам?       — Кто сказал, что это противоречит моим принципам?       Фёдор возвышается над Дазаем, сидящим на стуле, и перекрывает своей головой тусклый источник света, поступающего со старой лампы, позволяя Осаму не щуриться от ярких лучей. Шляпа клоуна, которую не успели снять с предыдущего выступления, слегка покосилась и норовит вот-вот упасть, а взгляд отражает дикое желание.       Служить в театре значит постоянно работать над собой. Слово режиссёра — закон, которого не решают ослушаться актёры, горящие своим делом и обожающие свою работу. Пробовать себя нужно везде, ведь никогда не знаешь, какого именно персонажа увидят в тебе. По словам Куникиды Доппо, в современном обществе явно видна проблема однополой любви, принятия её и заинтересованность в данной теме, особенно молодого поколения.       Дазая и Достоевского утвердили на главные роли. Это явно способные парни, окончившие институт только год назад, но уже делающие такие большие успехи в этой сфере. Молодые люди учились на курсе у одного мастера, поэтому достаточно хорошо ладят, варясь 4 года в одном котле, а их профессионализм стоит рядом с выдающимися актёрами, давно посвящающих себя театру. В театральном кого они только не играли: и собаку, и мужчину, и женщину, и дерево, и даже червяка, которого растоптали подошвой грязных ботинок, а затем отправили лететь на Мальдивы. Иногда просьбы мастера были слишком странны, но от этого не менее интересны. Импровизация.       Но вот играть страсть влюблённой пары им приходится впервые. Поэтому, выслушав сотни недовольств по поводу своей игры, Фёдор решил прибегнуть к отчаянным мерам и попробовать по-настоящему почувствовать эти эмоции между ними.       Он начинает развязный поцелуй, располагаясь между коленями своего коллеги. Руки ложатся на талию, поглаживая нежную молочную кожу через ткань чёрной рубашки, и проникают длинными пальцами под подол ткани, опаляя тёплое тело ледяными ладонями, отчего по спине бегут мурашки. Осаму обводит каждое ребро, словно удостоверяется в количестве, подушечками нажимает на позвонки, заставляя Достоевского слегка прогнуться и положить его руки себе на шею. Дазай ведёт выше, задирая рубашку и чувствуя, как дыхание напарника учащается, одна нога сгибается, колено покоится между ног Осаму. Он поднимает голову, чтобы доставать до желанных искусанных губ актёра, и чувствует приятный привкус вишнёвой гигиенической помады.       Наконец, язык проникает внутрь и оба парня обрывисто выдыхают, не желая быть замеченными. Дазай расстёгивает тугие пуговицы новой блузки Достоевского, а тот, в свою очередь, проводит кончиками пальцев по шее Осаму, дольше задерживаясь на кадыке, немного надавливая на него и оглаживая, чувствуя, как он дрожит и поднимается вверх, чтобы его обладатель проглотил слюну, а затем снова резко опускается. Языки переплетаются, двигаясь по кругу. Они изредка останавливаются на секунду, чтобы вдохнуть кислород, и снова закатывают глаза, наслаждаясь новыми для них ощущениями.       Фёдор сжимает затылок парня, зарывается ему в волосы, взъерошивая их и оттягивая отдельные пряди, отчего Осаму улыбается в поцелуй, не разрывая его. Ему нравится давление со всех сторон, а знание того, что их могут застукать в любую секунду, ведь маленькая гримёрка не закрывается на ключ, только усиливает возбуждение. Достоевский сильнее тянет парня за волосы, отодвигая от себя, и, когда между ними появляется крошечное расстояние, а сами актёры связаны лишь тонкой ниточкой слюны, они смотрят друг другу в глаза, читая там всё, что должны узнать. Желание.       Оба взгляда возбуждённые, а красные, слегка опухшие и покусанные губы, которые блестят под приглушённым жёлтым светом комнатки, заставляют облизаться, перевести дыхание и снова возобновить прежнее. Но уже немного с большими движениями. Федя садится сверху на бёдра Осаму, который, в свою очередь, сразу же кладёт руки на ягодицы парня, сжимая их, выбивая едва слышимый стон. Поцелуй становится небрежным, слюны выделяется больше, поэтому она стекает вниз к подбородку, но ловкий язык Дазая ловит каплю, не давая ей упасть на обнажённую грудь напарника.       Он спускается ниже, оставляя мелкие поцелуи на линии челюсти парня, а затем на шее, облизывая и покусывая чувствительные части. Очень хочется наставить отметок, засосов, следов от зубов, но, увы, работа актёра не позволяет так сильно расходиться в действиях, поэтому Дазай оставляет еле заметные розоватые пятна, желая попробовать каждый сантиметр девственной кожи.       В комнате становится слишком жарко, а деревянный табурет кажется слишком маленьким и щуплым, чтобы выдержать вес здоровых молодых парней, поэтому они решают переместиться на стол, параллельно отодвигая реквизит и палетки с гримом и тенями, чтобы по осторожности не уронить ничего дорогостоящего. Осаму сидит на столешнице, расставляя ноги и раскрывая руки, подзывая Достоевского, чтобы снова ощутить знакомое тепло чужого тела.       Фёдор подходит слишком близко, и Дазай инстинктивно соединяет ноги у него на талии, когда чувствует, как язык того начинает повторять то же самое, что и он, влажно целуя кадык и облизывая крупные вены и артерии. Голова Осаму запрокинута, и он видит в зеркальный низкий потолок, как же грязно они сейчас выглядят. Но это очень заводит.       — У... тебя точно н-нет ключа? — хриплым голосом спрашивает парень, стараясь за отросшее каре оторвать от своих плеч Достоевского. Тот лишь поднимает вопросительный взгляд, отражающий непонимание и заинтересованность. — Ну, кто-то же может войти.       — Тебе действительно будет кто-то мешать, когда нам так хорошо? — шепчет Фёдор, посасывая мочку уха, отчего тело под ним начинает дрожать и дышать более учащённо.       — Мы в-всё таки в театре, Федь.       Осаму готов поклясться, что слышит, как товарищ рычит: парень прекрасно знает, как тому нравится такое обращение к себе, ведь все вокруг называют либо “Достоевский”, либо “Дос-кун”. Фёдор снова начинает развязный, очень пошлый поцелуй, наваливаясь сверху, заставляя опрокинуться на стол, и снимает с себя рубашку, открывая вид на подкаченный, но худой торс.       — Ты не представляешь, как сильно я хочу испортить твоё тело своими засосами, — запыхавшись, говорит Осаму. Зрачки его сильно расширены, а руки подрагивают, желая перейти к большему.       — Дождись окончания сезона. Может быть, и испортишь, — он говорит это с натянутой улыбкой, наслаждаясь своим положением и превосходством над коллегой. Сейчас он может делать всё, а потом просто сошлётся на то, что это “предлагаемые обстоятельства” или “система Станиславского”.       Парень снова начинает кружить языком в полости рта Осаму, заставляя язык того пробудиться и отвечать так же активно, как и прежде, но тот видимо настолько отдаётся ощущениям, что не понимает, на чём сконцентрироваться лучше. Когда рубашку ловко расстёгивают одной рукой, другой оглаживая торс и талию, а во рту так профессионально работают, не знаешь, что делать. Окончательно вышибает почву из-под ног соприкосновение вставших членов, которые неприятно сжимает ткань шёлковых алых брюк. Он протяжно стонет и слегка впивается ногтями в спину, оставляя отпечатки в виде полумесяцев.       — Сколько у нас есть времени? — выводит из транса сладкий голос, мурчащий под ухом.       — В.. время? — открывает зажмуренные глаза Дазай и пытается проморгаться, переводя взгляд на настенные часы. — Вроде бы... 25 минут, я не помню точ...       — Тогда пора переходить к десерту.       Дазай не совсем понимает, что имеет в виду Достоевский, но он уверен, что до следующего спектакля у них есть полчаса, а этого крайне мало, чтобы попробовать всё, что они запланировали. Что ж... придётся чем-нибудь пожертвовать.       Фёдор снова целует и облизывает шею, ключицы и плечи, оставляя там множество слюнявых отметок, приподнимая Осаму за спину, чтобы тот опять принял сидячее положение. Парень проводит кончиками пальцев по стояку напарника, выбивая из того тихий скулёж, затыкая его своими губами, ведь, если кто-то услышит, вопросов будет очень много. Достоевский резко сжимает орган через ткань штанов и посмеивается, ощущая, как чужие руки впиваются в плечи. Ноги, всё ещё скрещенные, прижимают к себе актёра и ещё сильнее сводятся вместе, бёдрами сжимая бёдра стоящего.       Федя расстёгивает ремень, показательно громко звякая пряжкой, и переходит к пуговице, которая не трудно выходит из петельки. Звук расстёгивающейся ширинки ласкает уши Достоевского, а Дазай будто и не дышит, предвкушая момент, заламывая брови и раскрывая рот в немом стоне.       Наконец, на член больше ничего не давит, а Фёдор чувствует, настолько возбуждён его товарищ, потому что боксеры промокли от предэякулята, а орган твёрже, чем у него самого. Он проникает под резинку трусов и оглаживает обнажённый стояк, устанавливая зрительный контакт. Дазай смотрит вниз, наблюдая, как же горячо выглядит чужая ладонь на его органе, которая водит вверх и вниз так, что костяшки и сухожилия едва заметно двигаются, а вены на руках и предплечьях парня надуваются и словно запрещают отрывать от себя взгляд.       Федя грубо поднимает его голову за подбородок, пододвигаясь ближе, возобновляя прежние действия, и снова целует. Осаму закатывает глаза и обнимает парня, обвивая его плечи, слегка двигая бёдрами, чтобы ускорить темп. Но тот лишь предупреждающе кладёт свободную ладонь на бедро Дазая, впиваясь в него мёртвой хваткой, чтобы своевольничать было не повадно.       — Приподнимись немного.       Он стягивает с него такие не нужные прямо сейчас брюки и боксеры, оставляя парня практически полностью обнажённым. Рубашка, съехавшая до локтей, позволяет рассмотреть подтянутый торс актёра, который так и норовит быть исцелованным. Но у Фёдора сегодня слишком мало времени.       Достоевский снова кладёт руку на возбуждённый орган парня и начинает плавно водить вверх и вниз по стволу, слегка надавливая на раскрасневшуюся головку. Он позволяет кусать и целовать себя в шею, чтобы Дазай случайно не начал стонать слишком громко, но эти ощущения настолько внеземные, что Федя сам невольно издаёт тихие, приглушённые прикусанной губой всхлипы, тяжело дыша, награждая своего коллегу приятной реакцией.       Колени Осаму дрожат и пытаются смыкаться, но, когда натыкаются на преграду в виде чужих одетых бёдер, лишь прикладывают больше усилий, словно это может помочь. Он открывает глаза, смотрит сквозь пелену слёз, пытаясь сфокусироваться хоть на чём-то. Яркий свет заставляет прищуриться от долгого видения темноты, и Дазай опускает взгляд вниз.       Чужая сильная венозная рука так красиво обволакивает член, с которого течёт прозрачная жидкость, что парень издаёт протяжный стон, не отдавая отчёта своим действиям. За это он получает тихий, но сильный шлепок по ягодице, от которого выгибается навстречу разгорячённому телу напарника. Внезапно Достоевский останавливается, но всё ещё крепко держит орган, играя пальцами и водя по головке большим.       Жестом он просит его поменять позу: встать в коленно-локтевую, прогнуться и зарыться лицом в собственные ладони, чтобы не краснеть из-за стеснения. Хотя... это всё-таки часть работы актёра, так что...       Пока Осаму, будто во сне, выполняет немую просьбу, хватая себя за стояк и надрачивая немного быстрее, чем его товарищ, желая поскорее достичь разрядки и спокойно пойти на перерыв, Фёдор, в свою очередь, на секунду отходит в другую часть комнаты, доставая смазку из своего рюкзака. Обычно там лежит реквизит для этюдов и постановок, но для небольшого тюбика место тоже нашлось. А вдруг пригодился бы на выступлении.       Федя снова возвращается обратно к столу, где его уже ждёт Осаму. Он не смеет смотреть через плечо на него, потому что ситуация выглядит такой постыдной, ведь, казалось бы, они на работе, в театре, за стеной сидят их коллеги и обсуждают прошедший спектакль, кто-то может зайти в любой момент, но это ради роли. Ради эмоций. Ради искусства.       Он выливает себе на два пальца смазку и подставляет средний к анусу парня, который выглядит уже не таким уверенным, как раньше. Но он собирается снова его раскрепостить. Дазай сжимается, когда ощущает мягкие подушечки на своих мышцах и прохладную жидкость, но с места не двигается. Достоевский обводит круговыми движениями, даёт привыкнуть к новым ощущениям и расслабляет, наблюдая за каждым, даже самым малым движением тела Дазая, пытаясь подметить изменения, которые будут сулить о том, что что-то идёт не так.       Не прекращая, он проникает внутрь на две фаланги, продолжая оглаживать внутри, слышит тихое шипение и целует куда-то в затылок, стараясь уменьшить неприятные ощущения. И, кажется, это работает. Осаму сильнее прогибается и сам начинает тереться бёдрами, стараясь задать темп. Он берёт член в руку и сжимает его, но Фёдор мычит, — в его интонации слышится чёткое “нет” — поэтому парень вытягивает её и хватается за край столешницы.       Когда два пальца двигаются более-менее свободно, Федя достаёт их из тела актёра, отчего тот издаёт вздох удивления, и кладёт на обе ягодицы, впиваясь в них руками, разводя в стороны, отчего анус парня раскрывается и растягивается. Достоевский самодовольно усмехается, радуясь тому, что так долго подготавливал напарника не зря, и решает заполнить звенящую тишину простыми вопросами, словно они действительно сидят и пьют чай.       — Как-то сегодня Куникида-сан разошёлся, слишком строгий, ты так не думаешь?       — Ч.. что? — кое-как удаётся подать голос. Доппо — это последний человек, о котором он думает прямо сейчас.       — Он буквально ни за что лишил слов Акутагаву-куна. Жестоко по отношению к нему.       Дазай решает выглянуть из своей засады, из-за плеча, и вопросительно и злобно посмотреть на Фёдора: он что, серьёзно собирается говорить о других, когда минуту назад трахал своими пальцами? Они встречаются взглядами, и Осаму краснеет пуще прежнего, видя возбуждённого напарника, у которого подрагивают губы в натянутой улыбке.       Он снова проникает обратно, оглаживая стенки и пытаясь нащупать простату, то двигаясь глубоко внутри, то разводя пальцы ножницами у самого входа, отчего колечко мышц постепенно расслабляется. Федя пользуется моментом, когда тот опять отворачивается, и прикрывает ему рот рукой, предвкушая последующий момент.       — Ты же принял душ в гримёрке после “Кто боится Вирджинии Вульф”? — не замедляя свои движения внутри, спрашивает Достоевский, целуя поясницу парня, отчего тот прогибается сильнее и едва заметно виляет бёдрами.       — Конечно, а чт... — не успевает договорить Дазай и чувствует что-то склизкое и влажное, что-то намного короче, чем пальцы.       Мыча, Осаму сам разводит ноги, когда ощущает, как горячий напряжённый язык толкается, пытаясь заменить собой пальцы.       — Извращенец! — пытается крикнуть он, но рука не позволяет говорить слишком громко.       Фёдор выпускает много слюны, которая начинает стекать вниз, но он ловит её губами, снова засасывая себе в рот, специально издавая громкие звуки причмокиваний, смущая парня ещё сильнее. Он размашисто проходится языком по каждой складке, прихлюпывая, подмечает, что смазка съедобная, со вкусом банана и малины, и, расслабляя язык, быстро двигает вверх-вниз, сгибая его, проходя то лицевой стороной, то нижней.       Дазай скулит и двигает бёдрами в такт, пытаясь почувствовать Фёдора ещё глубже в себе, но тот лишь раскрывает рот парня, который громко вдыхает поступивший кислород, и крепкой хваткой удерживает за ягодицы на месте, чтобы не позволять ему крутиться. Лицо Феди испачкалось в смазке и слюне, которые актёр пробует на вкус и довольно чавкает, показывая и своё удовольствие тоже. Его стояк начинает больно напоминать о себе, но пока что не время думать о собственном члене. Он лишь снова напрягает язык и ритмично двигается по кругу, проникая внутрь.       Осаму сильнее выгибается и кладёт голову себе на предплечья, прикусывая губу и зажмуривая глаза. Он так хочет кончить, но пока рано. Фёдор продолжает дразнить, облизывая анус около входа и совсем немного внутри, до сих пор не входя на всю длину. Парень вытягивает губы, блестящие от смазок, и целует ягодицы, слегка прикусывая в разных местах, отчего Дазай дрожит. Он даёт ненадолго передохнуть и вобрать полные лёгкие воздуха. Внезапно парень широко расставляет половинки, и напряжённым языком входит внутрь, пользуясь моментом полного расслабления.       Достоевский чувствует, как тот сжимается вокруг него, и растягивает губы в улыбке, не двигаясь. Затем также резко убирает его и всего секунду любуется открывшимся видом растянутого ануса, в который снова проникает, вытягивая язык насколько возможно. Парень сам еле стоит на ногах. Ситуация слишком возбуждающая: раскинувшийся на столе в гримёрке коллега, перерыв, на котором обычно обсуждают неудачи или, наоборот, успехи, что-то повторяют или читают новое, и звуки, ласкающие уши, пусть звучащие всего на 15%. Но он не может сейчас прекратить или поменять позу, иначе Осаму просто не справится с ощущениями.       Достоевский начинает буквально трахать его своим языком, отчего тот, словно в бреду, повторяет имя товарища и кусает себе тыльную сторону ладони, начиная посасывать. Безусловно, лучше бы вместо этого была шея или плечи Фёдора, но до такого ещё долго ждать. По крайней мере, точно не сегодня. Он выпрямляет и сгибает кончик в разных направлениях, желая пробудить каждую клеточку, сам постанывая от того, насколько Дазаю нравятся его действия. Видеть ответную реакцию всегда так приятно и возбуждающе...       Он помогает себе пальцами, понимая, что совсем скоро их ждёт развязка, и продолжает размашистые движения языком, наблюдая из-под приоткрытых глаз, как его напарник извивается и дрожит, посасывая кожу ладони в надежде хоть как-то прекратить эти до ужаса приятные ощущения, потому что... как вообще может быть настолько хорошо лишь от чьего-то языка и парочки пальцев? Это же так глупо и смешно и...       Осаму предчувствует, что скоро кончит, поэтому он, не спрашивая разрешения, с силой сжимает свой колом стоящий член и начинает водить кулаком, плача от удовольствия. Волосы спутались и мешаются, падая на глаза, но это сейчас совсем не важно — он пытается сосредоточиться на своих ощущениях, чтобы оргазм ощутился как можно ярче.       И вот оно — наконец, Достоевский попадает по простате, сильно нажимая на комок нервов и продолжая массировать его, отчего Дазай буквально подскакивает и с очень громким приглушённым стоном изливается себе на живот и на стол. Капли горячей спермы опаляют торс, а оргазм ощущается так, словно ему 12 лет, и он впервые подрочил. Кажется, его глаза сделали пару оборотов вокруг орбит, а голос надломился, так что ещё минимум час он не сможет выстроить нормальную дикцию и твёрдо стоять на ногах. Колени не слушаются, а мозг не способен больше функционировать, отключаясь, забывая вообще обо всём, что сейчас происходит.       Осаму благодарен Фёдору за то, что тот терпеливо ожидает, пока он отдышится и сядет, потирая глаза и вытягиваясь, чтобы прохрустеть костями и разогнать кровь по затёкшим местам. Они переглядываются, пытаясь что-то сказать друг другу, Достоевский снова начинает подходить ближе не то для поцелуя, не то для продолжения, не то для физической помощи, но его действия прерывают.       Дзынь.       По всей гримёрке разносится голос из громкоговорителя:       — Первый звонок. Фёдор Достоевский и Осаму Дазай, на сцену.