Спасибо тебе за всё, зефирка
15 июня 2022 г., 22:36
Видимо, этот месяц Чимин был очень послушным, и его старания вознаградились омегой с улицы с тонким, едва уловимым, но близко родным запахом. И какое было удивление, когда рот наполнился слюной при воспоминании его любимого десерта, а сейчас этим вкусом являлся сам Юнги. Чимин никогда ничего подобного не чувствовал рядом с другими омегами и альфами, а этот темноволосый юноша заставляет его колени дрожать и не отводить восхищенного взгляда. В этот заветный вечер они наедине делят одно на двоих тяжёлое, обжигающее лёгкие, дыхание, и никто не посмеет сказать, что это неправильно. Чимин, если захочет, значит так и будет. Захочет вылизать дерзкого омежку с улицы — так и сделает. В его руках он такой послушный, шелковый, лишь подкупленный тем, что потом Чимин будет подчиняться ему и больше никому.
Он быстро снимает с брюнета переливающуюся в полумраке блузку и в этот раз без стыда рассматривает грудь, торчащие бледно-розовые горошины сосков и гладит впалый живот, оставляя руку у кромки брюк. Юнги загнанно дышит, шире разводит ноги, чтобы удобнее было получать ласки, и подается нежным рукам. Потерянно смотрит, боясь, позволить омеге, сделать это, но Чимин уверен, что Юнги просто стоит довериться ему.
— Ты и альф не любишь, — и это не звучит, как вопрос с его уст. Лежащий под ним омега немного приподнимает голову и чуть не вслух стонет от безрассудного вида Чимина: блузка съехала с хрупкого плеча, губы алые, распухшие, а в глазах — чистое удовольствие. Темные зрачки затягивают, манят и обжигают его же отражением.
— Никого не люблю.
— И не нужно, — Чимин прекрасно понимает его, как и тяжёлую жизнь в шкуре омеги среди людей, которые только знают язык животных. Юнги в таком обществе даже не имеет собственного права голоса. По незаметным царапинам, синякам на теле и зажившим костяшкам — ясно, как тот борется за это право. Чимину льстит, что непокорный омежка смог довериться ему за одну неделю, и желает отблагодарить и подарить свою любовь и восхищение.
Поэтому брюки летят на мягкий ковер, а ладони продолжают ласкать худые ноги, поглаживая чашечки коленок.
— Не тяни, — сквозь зубы просит Юнги, чувствуя себя странно, но благо успокаивающее поглаживания немного расслабляют.
— Встань на колени и прогнись, — тон голоса мигом меняется на тот властный, подходящий тому омеге, который одним взглядом заставит всех подчиниться. Юнги терпеливо хнычет и мысленно твердит себе, что скоро этот омега мигом будет умолять его о многом.
Ему надавливают на поясницу, когда он встаёт на четвереньки, а после ложится грудью на покрывало под напором чужих рук, которые не позволяют опустить таз и заставляют шире расставить ноги. Тёмный, ощутимый взгляд с каплей сожаления бегает по красным полосам на спине, которые останутся новыми некрасивыми шрамами на всю жизнь. Чимин поджимает губы, а руки по-прежнему поглаживают поясницу и бедра, словно извиняются за случившееся.
— Извращенец, — шепчет Юнги, а он выдавливает усмешку, опуская глаза на симпатичные ягодицы, снимая с них последнюю часть одежды, на которой появилось большое мокрое пятно.
— Твоя дырочка такая распухшая, — специально комментирует он, подтверждая только что сказанное им.
У Чимина давно стоит колом член, а нижнее белье жмёт и прилипает из-за смазки, но сейчас впервые в жизни он хочет наплевать на свои потребности и показать Юнги настоящую любовь, которую он сохранит к себе и наконец-то поймёт, что быть омегой в этой жизни — ещё не конец. В спальне раздаётся звонкий шлепок по бледной ягодице, и красный след приятно будоражит Чимина. Брюнет шипит, неразборчиво матерится, когда наглые руки начинают мять его бедра, то разводя, то сжимая половинки под собственный тихий скулеж. У него кончается терпение, когда вторую половинку уже сильнее бьют, обжигая ещё одним шлепком.
— Сука… Я тебя трахну, — звучит, как угроза с его уст. Поворачивает голову в сторону ехидного выражения лица и предупреждающе бросает через плечо. — Не играй со мной, Пак Чимин.
От грубого тембра голоса у Чимина даже разъезжаются колени в стороны, а из губ вылетает приглушённый стон.
— Чёрт, какой ты горячий, — запах лесной клюквы дурманит сознание, что он откладывает прелюдии в сторону, берёт ягодицы омеги в свою хватку и наклоняет голову, высовывая язык и проводя мокрую дорожку по сжимающей дырочке, слыша тихое рычание.
— Блять… — Юнги не контролирует своё непрерывное дыхание, мигом отворачивает голову, чтобы не смотреть на это безобразие и утыкается лбом в скрещённые руки, инстинктивно прогибаясь сильнее, когда сочащую щель толкается умелый язык.
Чимин имитирует толчки и бесстыдно причмокивает губами от природной смазки, отдающей сладкой кислинкой той самой ягоды — клюквы. Возбуждённый член прижимается к животу Юнги и так же требует к себе внимание, которое он даёт, потянувшись рукой к увитому венками стволу, обхватывая его ладонью и начиная резко дрочить. Хриплый глубокий стон выразительно вырывается с его губ, а чужой язык глубоко в нём и ощутимо толкается. Чимин чуть не мурчит, сминая пальцами полюбившую кожу, и отстраняется, чтобы посмотреть на него; слышит, как хлюпает смазка, а рука Юнги сбивчиво двигается. Недовольный он вжимается своим бугорком между ягодиц и нагибается к нему, хватая за мастурбирующую руку и припечатывая её к кровати своей. Губы находят ухо брюнета и медленно шевелятся, шипя и покрывая тело мурашками.
— Ты кончишь только от моего языка. Я понятно изъясняюсь, м? — прикусывает с тихим рыком мочку уха, слыша не первый уже стон с мягких губ.
— Давай резче, — Юнги даже не поворачивает к нему голову, прикрыв глаза от такого издевательства. Он весь горит, из него течет хуже, чем в период течки, а Чимин слишком медлительный и невыносимый, и это выводит, но с другой стороны Юнги на грани, чтобы бурно кончить от манипуляций и грязных властный словечек омеги.
— Такой сладкий на моём языке, — Чимин возвращается на своё место, начиная широко и усердно лизать покрасневшую дырочку.
— Блять, блять, блять, — проговаривает он, будто в бреду, ощущая, как внизу живота все концентрируется и в любую секунду готово взорваться. Чимин милосердный и решает помочь ему, обхватив ладонью напряжённый член Юнги, и удивленно вздыхает: или это его ладошка такая маленькая или…
Он прекращает свои манипуляции и резко разворачивает омегу на спину, повторно вздыхая от картины перед его глазами: покрасневший Юнги прикрывает лицо рукой и даже не смотрит на него, губы дрожат от накатывающего оргазма и грудь непрерывно поднимается, демонстрируя ребра под кожей. Он хочет свести ноги, но руки Чимина не дают, хватая за щиколотки.
— Теперь понятно, почему ты изначально думал, что ты альфа. Разве у омег бывают члены такого размера? — Чимин ближе наклоняется к ровно прижатому органу с яркой малиновой головкой, испачканной предсеменью; яйца тяжелые, а ствол большой, что Чимин, облизав губы, открывает рот и заглатывает головку, почувствовав, как сжалась собственная дырочка между ног, представив Юнги глубоко внутри него.
— Мх… Ах! Чимин-и, — из глаз брызжут слёзы, и Юнги оглушает ниоткуда появившийся звук, все ощущения теплой патокой растекается по телу, а судороги касаются пальцев ног. Он вгрызается в своё запястье от первого яркого оргазма, мычит, а после шире открывает рот, жмурясь.
Чимин — он жадный, соскучившийся по засахаренной клюкве, глотает всё до последней капли такого же вкуса сперму и сам без стыда кончает в штаны.
Короткие поцелуи на бледном лице Юнги пропадают на шее. Чимин валится на подушку рядом с ним, давая тому прийти в себя, и довольствуется собой: мысленно хвалит за прекрасную работу, дав Юнги почувствовать что-то новое.
За окном опять начинается дождь, нарушая их тишину и сливаясь с утихающим дыханием обоих. Чимину становится неожиданно комфортно; мышцы расслабляются вблизи теплого тела, а в голове мысли одна за другой озвучивают главный вопрос: что они сейчас творят? Ему не впервые делить постель с омегой, да и не важно с кем — в приоритете у него остаётся познание внутреннего мира человека. Думает о предложении Юнги сбежать, но неужели им будет вдвоём лучше? Без заумного голоса Хосока Чимин сам спускает себя на землю, а заодно тянет за собой Юнги. Чимин должен выйти замуж за альфу, помочь в бизнесе дяди и родить будущих наследников, по ночам вспоминать голос Сокджина и его родную улыбку, а Юнги… Он ещё плохо знает его, но достаточно, чтобы сочувствовать непростой жизни. У Юнги есть своя семья, которые пропадут без его сильной опоры. Чимин всем сердцем желает, чтобы он полюбил себя: принял таким, каким он является сейчас, ведь так проще станет жить. Хоть и эгоистичная сторона требует оставить омегу себе, соблазняет тем, что ему будет лучше только с ним, ведь Чимин спасёт его от злых людей, но он игнорирует эти мысли, горько сглатывая в желании послать всё к чертям.
Поворачивает голову к притихшему брюнету, наблюдая, как дрожат ресницы на этом чудесном лице.
— Ты уснул? — совсем тихо спрашивает и получает мотание головой, и Чимин рискует предложить ещё один выход для них. — Знаешь, у меня есть друг — альфа. Его зовут Чонгук. Он очень хороший и воспитанный и из знатной семьи. Хотелось бы познакомить вас…
Юнги резко поднимается на словах «познакомить вас» и зарывается обеими руками в волосы, тихо вздыхая и показывая свой ответ таким образом. Чимину становится грустно, и он вновь поджимает губы с чистым искренним взглядом и с желанием помочь, смотря на сгорбившуюся спину.
— Уверен, ты ему понравишься.
— Горло пересохло, — перебивает он хриплым голосом, и Чимин поднимается с постели за новой бутылкой вина. Отточенным движением вынимает пробку и наполовину наполняет бокал, подходит с другой стороны кровати, где сидит Юнги, и протягивает его, садясь рядом.
Алкоголь быстро исчезает под громкие глотки, словно долго мучился от жажды, и Юнги отдает бокал в руки Чимина. Тот подавляет тяжёлый вздох, надеясь на то, что он подумает над его предложением. Тем более сейчас они ещё не закончили. Чимин обещал Юнги дать активную позицию над ним, поэтому пытается настроить себя, тоже выпивая еще один бокал вина. Кровь внутри бурлит, обжигая щеки румянцем, руки тянутся к голове, вынимая жемчужные заколки с причёски и распутывая волосы, которые мягко ложатся на плечи, касаясь лопаток. Чувствует вернувшийся взгляд темных глаз на себе и садится на тоже место рядом с Юнги, который не может вымолвить хотя бы одно слово, словно губы спаялись в одну тонкую линию. Чимин ласково касается его щеки, поглаживая большим пальцем скулу, а в лисьих глазах видит, словно миллионы звёзд на ночном небе, вселенную и где-то глубоко спрятанную грусть.
— Продолжим? — тактично интересуется, и Юнги без раздумий кивает. Чимин забирает все его чувства поцелуем, ощущая, как становится горько от осознания суровой реальности; чувствует, как он хочет ухватиться за него: так крепко, чтобы не потерять и не отпустить. Этот поцелуй нежнее любого светлого чувства; губы мягко сминают друг друга, а дыхание ровное, иногда срывается и вновь утихает. Чимин продолжает поглаживать чужую щеку и лизать язык, а их носы аккуратно задевают друг друга. В этот раз Юнги первый отстраняется, растягивая ниточку слюны между ними.
— Прости, если я буду грубым, — он протягивает свою руку, беря в ладонь прядь чёрных волос, любя поглаживая и слыша это тихое «ничего» с губ Чимина. Он отпускает шелковый локон и неряшливо выдергивает подол блузки из брюк, снимая её с Чимина и обнажая его. Прокладывает горячими губами цепочку поцелуев с подбородка до ключиц, и Чимин наклоняет голову, открывая доступ к чувствительной шее, и прикрывает глаза.
Его кусают, втягивают кожу в горячий рот, посасывая, а член быстро отзывается на такие действия. Юнги, как любвеобильное животное, облизывает укусы, целует, опять жадно втягивает кожу и покусывает, а затем бережно зализывает. Спускается ниже, беря в плен ртом темную горошину соска, срывая с губ Чимина звонкий стон, от которого знакомо всё перемыкает.
Юнги опрокидывает его поперек кровати, срывает брюки с нижним бельём и располагается около ног, продолжая оставлять ни одного непоцелованного места на груди Чимина, который просто отдаётся ему, как и обещал, шире разводя ноги и марая смазкой бедное покрывало. Пускай это будет мучительно долго, пускай губы Юнги клеймят все его тело, чтобы Чимин смог смотреть на эти алые следы, касаясь пальцами кожи и думать о нём.
Вздрагивает всем телом, роняя еще один звонкий стон, когда его влажного отверстия касаются длинные пальцы, и Юнги, не думая, проталкивает их, чуть снова не матерясь от того, как внутри сжимаются тёплые мышцы, обволакивая фаланги смазкой. И в этот момент очень жалеет, что он не альфа, чтобы этому прелестному созданию подарить всю сперму.
Чимин заглушает болезненный стон рукой и наоборот подмахивает бедрами, чтобы глубже почувствовать пальцы в себе, которые в отличие от его пальцев легко достают до простаты и нагло крадут с его губ симфонию звуков. Юнги неотрывно смотрит на то, какой он податливый, открытый и до безумия красивый, и самодовольно хмыкает, опуская взгляд к маленькому сочащему члену, от вида которого у него приятно тянет в животе.
Вынимает фаланги палец, сверкая браслетом в полумраке, и подносит ко рту, приоткрывая его, чтобы попробовать омегу на вкус:
— Быстро посмотри на меня.
Чимин естественно слушается и обречённо стонет, обнимая Юнги ногами и желая ближе прижать его к себе, но тот пока не позволяет, пробует его на вкус под пристальным взглядом и тут же замирает, понимая образовавшуюся ухмылку на лице Пака.
— Сколько ты съел зефира, Юнги? — криво улыбается он и опять прикрывает глаза.
Невозможно смотреть на то, как брюнет обсасывает свои изящные пальцы, вызывая дрожь в теле, и подводит к самому краю, чтобы он захлебнулся от удовольствия.
— Ел бы вечно его, — сипит и всё-таки прижимается к нему, потираясь своим членом о его, и завлекает губы в грубом поцелуе, жадно напирая и толчками вжимая дрожащее тело в постель.
— Юнги-я — стонет омега, шире открывает рот, зарываясь в копну волос и оттягивая её, чтобы прервать поцелуй. — Хочу отсосать тебе.
— Ты уже играл со мной, котёнок, — он желает почувствовать вокруг своего члена эти блестящие от слюны губы, чтобы, не прерываясь, трахать его горло, но это не такое сильное желание, как проникнуть внутрь этого податливого тела. Как бы это неправильно выглядело. — Теперь твоя очередь оттопырить свою замечательную попку.
Хочется заканючить, повторить свою просьбу и не послушаться Юнги, но тот уже сам резко разворачивает к себе спиной его, и Чимин приглушено хнычет, когда властная ладонь хватает за его шею и вдавливает лицом в кровать, а другая мёртвой хваткой не даёт отпустить широкие бедра, выставляя всё на показ. Тело Юнги напоминает невесомые касания раскалённого железа, когда, будучи обнажённым, он прижимается к его спине, силясь раньше времени не вставить больно стоящий член в сочащуюся дырочку и натянуть до мошонки. И насрать на то, что у него нет того самого узла, которого так не хватит омеге, чтобы сцепиться. Это уже давно не волнует Юнги, ведь ему лично узел альфы нисколько не принёс удовольствия, а лишь пошатнул его стойкое состояние. Губы Чимина вот что поистине приносит ему настоящую эйфорию.
Он, не касаясь, любуется, как омега от его грубых движений соблазнительно приоткрывает рот, из которого по-прежнему вылетают тихие стоны. С зефирным запахом сроднилась вся спальня и даже он, и это не вызывает какого-либо раздражения, а больше побуждает желание съесть Чимина здесь и сейчас.
— Попроси меня вставить в твою требующую дырку мой член, — шипит на ухо брюнет, и Чимин только сильнее выгибается, чувствуя, как мокрая головка потирается об его ягодицу. Это реальное сумасшествие.
— Вставь, прошу тебя. Хочу твой член, омега, — лепечет он, а внутри все сжимается от чувства пустоты.
— Вежливо попроси, капризная сучка, — выделяет последнее слово предельно ярко и лижет запаховую железу Чимина, покусывая место для метки. Да, Юнги определенно был бы самым лучшим альфой для него, но в этой жизни он омега с повадками альфы. Чимин не может нормально думать в такой ситуации, но он сообразительный мальчик, поэтому его быстро осеняет:
— Хён, трахни меня.
Юнги резко выпрямляется, разводя пышные ягодицы, и без сомнений проталкивает головку в отверстие и грубо входит до конца, упираясь в заветную простату. У Чимина на глазах слёзы, а на губах замирает немой стон, перемешенного удовольствия с болью и невероятным чувством наполненности. Рука Юнги не исчезает с шеи, продолжает вдавливать его лицо, а после с каждым нарастающим толчком он наматывает длинные черные волосы себе на кулак, сильнее прогибая поясницу омеги, и со звонкими шлепками трахает его, тихо постанывая, и, прикрыв глаза.
Природная смазка обильно течёт по ляжкам Чимина, а член Юнги с хлюпающим звуком сильнее растягивает его отверстие. Голос Чимина охрип из-за нескончаемых выкриков, которые быстро заглушаются в складках покрывала. А Юнги сам течёт от такой картины; в его руках омега, который так быстро запал в его сердце и боится открыться ему, что злит до скрежета зубов. Представляет, как какой-то японец будет так же трахать самого лучшего омегу, но Юнги — лучше любого альфы, и то, как закатываются глаза у Чимина — доказывает это.
Они оба на пределе; в комнате невозможно дышать от их перемешавшихся запахов, но Чимин продолжает дышать глубже, чтобы запомнить этот момент и до зуда под кожей хочет, чтобы его кровать впитала в себя эту чёртову клюкву. Юнги под конец становится нежнее; хватка на волосах слабеет, а рука обхватывает его грудь, притягивая к своей и обнимая. Губы быстро находят чувствительные места на шее Чимина, трепетно целуя, и до дрожи в коленях Юнги глубже заталкивает член, кончая внутрь него, когда тот содрогается в оргазменных судорогах. Чимин плотно сжимает внутри себя достоинство омеги и стреляет тонкой струей на покрывало, обмякая в чужих руках, а перед глазами всё расплывается, образуясь в темноту.
Чимин не может понять, где явь, а где сон, но слышит и чувствует, как Юнги куда-то уходит и возвращается, чтобы бережно вытереть лишнее между его ног и на животе. Скидывает грязное покрывало на пол и укладывает Чимина под одеяло. На лбу остается ощущение теплого поцелуя, а после на приоткрытых губах. Лесная клюква, будто откидывает его в самое детство, где он вместе с Сокджином собирает эту красную ягоду, а на следующий день старший омега приходит с тарелочкой уже белых засахаренных ягод. В уголках глаз застывают слёзы, а слух улавливает где-то под образовавшейся толщей воды голос, принадлежащий Юнги:
— Спасибо тебе за всё, зефирка.
Только следующее осеннее утро — мрачнее, чем предыдущие семь дней. Чимин просыпается один с мокрыми дорожками на щеках, а запястье холодит браслет с васильковыми сапфирами.
