Клюква в сахаре

      Кому он нужен нищим, худым и грубым, невоспитанным в обществе людей, которое так возненавидел? Юнги не понимает других людей. Даже тогда, когда знакомые широкоплечие мужчины выследили его и поймали в неожиданный момент. Связали и везли в повозке через лес, и собственные мысли пугали, что после неудачной попытки обокрасть омег из непростых семей — от него просто так не отстанут. Не хватило времени, чтобы зажила спина, не хватило моральных сил, чтобы пережить унижение, когда принимал наказание в неполной мере, потому что он чёртов омега, которого пожалели и остановились все-таки на пяти ударах.       Он сопротивляется мощным рукам, красноречиво матерится сквозь зубы, когда его тащат в сторону незнакомого дома, и терпение похитителей быстро кончается. Юнги предпринимает попытку исцарапать лицо одного из них, не в силах поднять кулак из-за голодовки, как его губа лопается от сильного удара чужого кулака, голова кружится, а перед глазами меркнет свет. Запах сена окутывает его с ног до головы, и он чувствует и слышит, как его кидают в колючую траву и шумят замком.       Юнги правда не понимает, почему перед ним вновь этот омега с любопытными глазами и с пухлыми губами, с которых слетают тихие ласковые слова, и из ниоткуда возникает образ Тэхёна, который так же нежно, с переживанием обращался к нему. В груди разливается нежданное тепло, и Юнги смягчается и сдаётся, лишь взглянув ему в глаза. От него что-то хотят эти люди, и не надеется, что с ним случится что-то хорошее. В этом мире всё не так работает, но возникший перед ним юноша продолжает располагать к себе, и Юнги позволяет бережно стереть кровь со своих покалывающих губ. А потом всё встаёт на свои места, когда богатенький омега хочет видеть его в своей спальне. Аристократы часто любят пробовать что-то новое, необычное, ведь им больше, видимо, некуда тратить деньги. И этот знатный омега, явно знает что-то такое, чего не постиг сам Юнги. Проницательный и, в отличие от других ему ненавистных омег, видит в нём именно человека, твёрдо стоящего на ногах.       Его можно назвать странным, если возжелал омегу с улицы с повадками альфы. Юнги другого объяснения не мог найти, и внутреннее предвкушение попробовать почувствовать себя в постели с таким же омегой, как и он — пугает. И просто хочется, чтобы все это быстро закончилось, и он сможет вернуться домой, к Тэхёну, поэтому прячет клыки и позволяет увести себя в купальню. Юнги так-то моется и только тогда, когда поздно ночью возвращается домой после улицы. Тэхён просто не переносит его вечно потрёпанный вид и каждый раз просит прекратить строить из себя недоальфу ради своей же безопасности. Юнги не слышит его, но понимает, как сильно старший переживает за него, но уже поздно — он вступил на эту дорогу, и дальше пути назад нет: все или ничего.       Благо в купальне самостоятельно разрешают принять водные процедуры, а то надзирателя в виде бугая или бабки он не перенесёт и точно опять сорвётся. Отмокнув в розовой воде, которая до щекотки в носу пахнет цветами, что даже рука не тянется ни к одному из флакончиков с маслом. Непривычно. Хоть и есть желание, спрятанное за множеством проблем, каждый день купаться в маслах и в лепестках роз, но почему-то это вызывает что-то отталкивающее, словно это не для него. И это огорчает, ведь сложно поверить в то, что когда-нибудь он сможет выбраться из грязи и начать без страха жить.       Приведя себя в порядок, и, потратив на это целых два часа, чистый, словно новорожденный, Юнги сушит себя полотенцем и на обнажённое тело надевает шёлковое сиреневого цвета кимоно. Кое-как завязав пояс на талии, его встречает один из слуг и провожает по узким коридорам.       Тревожность и волнение обрекают на беспокойные мысли, от которых становится трудно дышать. Чего стоит ожидать от этого омеги с милым лицом, за которым прячется непростая натура? Юнги всё ещё чувствует слабость, но отпор сможет дать, если тот перейдёт черту, но вряд ли сам потом уйдёт отсюда живым или не покалеченным.       Спальня омеги встречает с запахом дождя из-за приоткрытого окна и легкими нотками душистых цветов, но в комнате никого нет.       — Господин Чимин сейчас на занятиях. Он просил передать, чтобы вы перекусили и ждали его тут, — оповещает мелодичный голос, и белые двери закрываются за спиной брюнета, на лице которого появляется ухмылка. Он рассматривает светлый интерьер комнаты, площадь которой больше занимает широкая кровать и белые шкафы, а в другой части комнаты находится небольшой столик с ожидающим поздним завтраком, кушетка с кремовой обивкой и темный шкаф с книгами.       «Значит, тебя зовут Чимин», — запоминает его имя Юнги и больше его удивляет: не глупостью это было оставить воришку в комнате богатенького омеги? Или тот ему доверяет, увидев только лицо? Юнги даже себе не доверяет.       Он проводит пальцами невидимые дорожки по туалетному столику и не торопится смотреть, что ценного спрятано внутри. Сладкий запах тут же привлекает его и подзывает подойти к столу: фарфоровый расписной сервиз, в одной чашке чай, рядом корзина с фруктами, а на отдельной прозрачной тарелке что-то белое и явно сладкое. Юнги понятия не имеет, что это такое, и кроме себя на пальцах он ничего из сладкого не пробовал и даже не мечтал.       Он садится за стол, положив руки на колени, и прислушивается, как за окном шелестят осенние деревья. А после тянется к белой сладости и откусывает, ощущая губами мягкость и немного шершавость. Во рту медленно тает, отчего Юнги прикрывает глаза, ощущая не просто приторную сладость, но и особенный ягодный вкус, облизывая сахарную пудру с губ, и даже не запивает чаем. Вкушает каждый кусочек и запоминает, облизывая пальцы. За ним следует и второй, и третий кусочек необычной заморской сладости, а после глоток чая. Если бы он был таким же богатым, то ел бы эту сладость каждый день и вряд ли бы это ему надоело.       Юнги не сказали, сколько времени ему ждать, поэтому он, чтобы убить время, бесцеремонно раскрывает шкафы, пробежавшись взглядом по одежде, и, когда ничего не привлекает внимание, идёт к заветному столику, мелькнув в длинном зеркале, которое тут же его останавливает.       — Я выгляжу ужасно, — шепчет бледными губами, на которых покрылась корочкой кровь; широкие рукава обнажают тонкие запястья, на одном из которых остался шрам с первой течки, волосы небрежно лежат темными локонами на лбу и почти касаются глаз, под которыми залегли синяки.       И разве такого захочет этот омега? Перестав сверлить взглядом своё отражение, Юнги подходит к столику, выдвигает ящик, и улыбка сама по себе расцветает на его лице: одни украшения и заколки с драгоценными камнями. Он достаёт первый, привлекающий его внимание браслет с миниатюрными камнями, подносит к солнечному свету и рассматривает василькового цвета сапфиры, которые имеют ценность: дороже всего имущества в их доме.       «Наивная овечка впустила волка под овечьей шкурой», — усмехается он, толкаясь языком в щеку, и продолжает дальше изучать украшения.       Юнги ничего не взял, убрал всё на место: пока некуда прятать находку, а этому омеге не нужно раньше времени знать об отсутствии драгоценных камней. Сам он не знает, сколько времени будет играть с ним Чимин, но точно не долго. У Юнги характер не сахар, несмотря на то, что он на вкус, как белые дорогие кубики, привлекательно блестящие кристалликами на солнечном свету. К книжному шкафу он даже не видит смысла подходить; не умеет читать, и пока нет возможностей научится, что тяготит его каждый раз, когда он думает о своей необразованности. От нарастающей усталости и скукоты, да и от приятного запаха после дождя в дуэте с цветами и сладким зефиром ему хочется провалиться в сон, и мягкая кровать принимает его тело, как родное.

* * *

      — Красивый…       Где-то в глубинах подсознания слышит Юнги и непроизвольно начинает тяжело дышать от тихого баритона голоса. Что-то нежное касается его кожи бедра, задирая шелковую ткань, и округлый нос морщится от чужого присутствия. Глаза широко распахиваются в сумеречной темноте, а после сам подрывается с кровати, заметив на кушетке тихо сидящего Чимина с книгой в руках, а тающая свечка в подсвечнике отбрасывает его тень на обои.       «Неужели я проспал целый день?!», — ужасается этой мысли омега. Он настолько сильно устал, что не помнит, как провалился в сон.       — Как спалось? — Чимин естественно замечает боковым зрением проснувшегося гостя и откладывает книгу на маленькую подушку, положив ногу на ногу и повернувшись корпусом в его сторону. Пригвождает любознательными глазами тело Юнги, что тот даже не осмеливается сделать лишнего вздоха или увести глаза от зрительного контакта. Во рту сухо, а сам он чувствует себя уязвимым, растеряв весь боевой пыл в присутствии необычной личности.       — Как долго ты будешь развлекаться со мной? — решает перейти к важному вопросу, по которому его тут удерживают. Спальня мигом расцветает звонким, мягким смехом с чарующих губ. Небольшая ладошка прячет широкую улыбку, а после касается подбородка.       — Развлекаться? Всё так очевидно было с моей стороны, омега Юнги? — делает акцент на его сущности он, вызывая желанную хмурость на бледном лице. — Я и не планировал спать с тобой. Ты красивый, и даже сейчас я могу лицезреть, насколько твоя кожа бела, а волосы — чернее вороньего крыла, но меня больше привлекает, что таится внутри человека, а потом только просыпается другой интерес.       Услышать о том, что ты красивый было впервой, но, быстро пропустив это высказывание мимо ушей, Юнги настораживается, теперь точно не понимая, что от него хотят. На задворках сознания становится обидно услышать о том, что этот омега не желает спать с такой же омегой, и до скрежета зубов хотелось рявкнуть, чтобы он перестал произносить это слово.       У Чимина быстро исчезает улыбка с лица от помрачневшего вида воришки.       — Значит, я обычный питомец, который будет на побегушках у зазнавшегося омеги? — поправив на себе сползающее кимоно, Юнги встаёт на ноги и проходит во вторую половину комнаты, освещенную тусклым светом свечи, и демонстративно и без разрешения отодвигает стул и садится напротив Чимина.       «Ну, давай же, покажи, что ты такой же, как и все они. Брезгливо ударь, надави на мой статус, смешай с дерьмом», — корпусом наклоняется вперёд, скрестив худые ноги и привычно растянув ухмылку на устах.       — Привык к такому, что и от меня ожидаешь похожего? — неожиданно выдает в спокойном тоне Чимин, не обращая внимания на самовольничество омеги.       Но и к не лучшему ожиданию Юнги сам срывается к Чимину, вдавив острое колено в обивку кушетки, одной рукой впивается в спинку, а другой нагло обхватывает за шею, нерешительно сдавливая и срывая с пухлых губ судорожный вздох.       В свете несколько свеч их тени играют немой спектакль на дорогих обоях, а между ними появляется невидимая стена, воздвигнутая Чимином: он спокоен и не меняется в мимике, только глаза с зародившимся огоньком вблизи рассматривают лицо брюнета. Пробивает от мысли, что он действительно не боится, подпустив ближе дикого зверька. Чимин ощущает крепкую хватку на своей шее и сглатывает, не сдержавшись, кладёт свою тёплую мягкую ладонь на чистую щеку омеги, ласково поглаживая, и дышать с каждой секундой становится труднее, как и самому Юнги от неожиданного порыва гнева.       — Я никогда ни за кем не бегаю, — шипит он и теряется от внезапного касания к своей щеке.       — Ты здесь не из-за того, что мне стало скучно и нужна новая игрушка, а потому что я вижу в твоих глазах знакомый огонь, который раньше горел в дорогом мне человеке. Он был силён, бесстрашен, несмотря на то, что он омега. Имел своё мнение и позицию, но только нашёлся сильнее его человек, который подавил и сломал… Его… — голос предательски начинает дрожать, но взгляда не уводит, в котором застывает пелена, заставляющая Юнги впасть в замешательство и отскочить.       — Это плохая идея удерживать меня тут. Отпусти домой, — Юнги прячет глаза в темноте, ощутив что-то странное под кожей, когда касался омеги.       — Я хочу знать тебя ближе, Юнги. Я заплачу тебе, если ты останешься со мной хотя бы… На семь дней, — Чимин даже не ожидал от себя, что смог потерять маску холодного самоуверенного принца, но то, что копилось внутри так долго — невозможно удержать в себе. Как бы он не отвлекал себя — всё бесполезно. Ему по-прежнему не хватает той самой любви и заботы со стороны Сокджина.       — Договорились, — и только одно слово спасает Чимина от пропасти, и он улыбается настолько тепло, что Юнги сам готов прыгнуть вместо него туда, чтобы сердце в груди перестало странно реагировать.       Они стали проводить больше времени за прогулкой в садах и в парках, чтобы как-то сгладить послевкусие того дня. Чимин любит говорить; рассказывает о каждом проходящем мимо дереве или камне, а потом каким-то образом вспоминает легенды, а Юнги слушает и не прерывает, наслаждаясь приятным и ненадоедливым голосом. Чимин, к его удивлению, ведёт вежливо по отношению к нему, и ни разу он не слышал какой-либо прихоти, если только в сторону слуг. Когда Чимин ругается то, кажется таким смешным, что Юнги в один день просто не сдерживается и заливается смехом от недовольного вида омеги, обнажая десны и вызывая у того после изумлённый, застывший на его улыбке, взгляд.       Юнги не с первых дней открывается ему, но постепенно привыкает к присутствию Чимина, что сам откровенничает и даже делится своими желаниями и мечтами. В какой-то день Чимин узнаёт, что он не умеет писать и читать, и даже был удивлён и спрашивал, в чём проблема, но тут же осекался, вспоминая, что омега из бедной семьи, где никто из членов не имеет такой возможности. Книги для Чимина являются чем-то ценным в этом мире, ценнее украшений и денег, и он бы не смог разучиться читать их. Хотелось бы и Юнги научить необходимым знаниям, но для этого ушло бы много времени, а в его запасе только пять дней, но Чимин не обращает внимания на свои эгоистичные мысли и жертвует два дня для изучения Хангыля*. Юнги быстро учится и настолько увлекается, что легко запоминает буквы и складывает их в слог, радуя самого омегу. Так же он знакомится с другом Чимина — Хосоком, который тоже оказывается неплохим и весёлым собеседником; он не осуждал того, что Юнги на самом деле занимается воровством, да и омеги старались не затрагивать эту тему, чему он благодарен.        Если бы ему сказали, что он подпустит к себе ближе двух омег, сущности которых не переносит, то послал бы этого человека куда подальше. Но Чимин и Хосок кардинально отличаются от остальных. Шестой день Юнги проводит с Чимином без Хосока, которого забрала в свой плен течка. Они устраивают чаепитие, поедая свежий изготовленный зефир, название сладости, которой он до этого не знал и не слышал. Юнги без какого-либо смущения уплетает за обе щеки целую тарелку с зефирами и ловит на себе долгий взгляд Чимина, непохожий на другие, и тогда сердце Юнги совершает очередной кульбит, а бедра сжимаются.       Неделя проходит быстро, но очень насыщено, что в памяти Юнги останется цветными воспоминаниями, почувствовав в них себя простым человеком без косых взглядов и без нужд на выживание. Когда он вспоминает о Тэхёне, который наверняка переживает его неожиданную пропажу, то Чимин быстро успокаивает, заверяя, что его опекун предупреждён о том, что он находится в хороших руках. Казалось, что Чимину требовалось внимание и забота, но он не просил, а наоборот отдавал Юнги. И прошло так мало дней для того, чтобы он принял человека ближе к своему сердцу, но Чимин… Он хоть и кажется самоуверенным и невыносимым, но в то же время добрый, заботливый и сочувствующий. И это понимание о том, что ты омега и он омега — стёрлось, растворилось и вовсе не существовало. Друг перед другом они обычные люди со своими страхами, мыслями и наивными мечтами.       Юнги по-прежнему не любит людей, но Чимин исключение. Он не знает, что с ним происходит, когда пульс учащается, сердце стучит в ушах, становится жарко, и в то же время он впадает в какую-то эйфорию, находясь рядом с ним. Пугает, что это может быть наступающий этап течки, но до неё ещё один месяц, но когда Чимин берёт его за руку и тащит показать что-то, то Юнги чувствует, как усиливается его природный запах, который сразу же подавляет.       И к его огорчению седьмой день подходит концу. Чимин обещал сделать его особенным, но ближе к вечеру пропадает надежда, ведь омеги целый день не было. Юнги от скуки слоняется по вишневому саду, отказывается от обеда и ждёт, когда он освободится от занятий. Пак никогда не упоминал, что за занятия проходят с дядей, но Юнги старался не думать о чём-то неприличном.       И к закату солнца Чимин возвращается со слугой позади себя, который быстро накрывает им стол и оставляет их наедине. Омега извиняется за опоздание, на что Юнги качает головой: он все-таки рад, что Чимин остаётся в последнюю ночь с ним. Разлив долгой выдержки вино, омега лучезарно улыбается, несмотря на усталость, прописанную на лице, и садится рядом с ним, передавая бокал.       — Попробуй, вряд ли такое вино где-нибудь ещё найдешь, — говорит он, и Юнги не может сказать «нет», собираясь вкушать небольшими глотками вино, приятно согревающее горло. И оно настолько вкусное, что даже капле не даёт убежать, облизав нижнюю губу под тот же пристальный взгляд Чимина, от которого всё внутри сворачивается, что хочется выть волком, чтобы он перестал так на него смотреть.       — Как прошли занятия? — хрипит Юнги, прокашливаясь и ощущая приятное тепло, обволакивающее все тело рядом с телом омеги. Чимин пришёл немного не в том настроении, в котором обычно пребывает и выглядит сейчас подавлено. Или это из-за того, что завтра они больше не увидятся? Бред… И даже если он тысячу раз слышал комплименты с его уст и долгие взгляды — это не значит, что Чимин будет думать о нём каждый день.       — Дядюшка очень строгий человек, и из-за того, что я неделю плохо ходил на занятия, то сегодня он загрузил меня. Ведь негоже омеге идти неначитанным на встречу с альфой, — бурчит он, рассматривая гранатного цвета жидкость на дне бокала.              — На встречу с альфой? — Юнги смотрит на него, широко раскрыв глаза, и Чимин прыскает и касается его коротких волос, поддавшись желанию потрепать их.       — Он уже давно планирует выдать меня замуж за японца. А я просто хочу… Сбежать, исчезнуть. Мне действительно тяжело общаться с дядей, а спорить с ним нельзя, — он выпивает все до конца и повторно наливает себе целый бокал, наплевав на то, что быстрее опьянеет. И только Юнги говорит то, отчего у Чимина дергается рука, сердце падает в пятки, а ошалевший взгляд цепляется за его профиль.       — Ты… Мы можем вместе сбежать… — Юнги тяжело сглатывает, не узнавая себя, ведь никогда он не был таким испуганным, а его мысли и желания вызывают ворох каких-то непонятных и незнакомых чувств. — Чимин, ты очень добрый и отзывчивый. Не такой, как все омеги. И поверь мне, я повидал многих людей, от которых меня тошнит, но ты совсем другой, и я тебе доверяю…       — Ты же говорил, что хочешь обрести нормальную состоятельную жизнь и даже посмеялся над тем, что я все это ненавижу, называя лицемером!       Чимин боится. Боится испортить и так непростую жизнь этого омеги. Если дядюшка заинтересуется им, лишь увидев, насколько Юнги прекрасен, то это будет самым наихудших исходом. Он повторит судьбу Сокджина, и на сердце Пака появятся новые раны, тогда он точно не переживет.       — Ладно, давай не об этом…. — и Чимин не успевает что-либо ещё сказать, когда его винные губы накрывают чужие в неряшливом, но в жадном поцелуе. С пальцев падает бокал и разливает красное пятно на ковре, на которое никто не обращает внимание. Юнги настойчиво напирает, залезая с ногами на кушетку, и целует сладкие пухлые губы омеги под собой, грудная клетка которого быстро вздымается, а пальчики сжимают его плечи. Юнги не ждёт ответа, продолжает сминать чужие губы, прикрыв глаза и отдавшись всем своим чувствам. И всё вокруг исчезает, затягивается в воронку, когда рот Чимина шире открывается в тихом стоне, и он отвечает, забрав в плен верхнюю губу Юнги, надавив и звонко причмокнув, а его язык обводит нижнюю губу. Руки настойчиво упираются в плечи Юнги, и тот, почувствовав, как его пытаются отстранить, забирает ещё один стон с этих желанных губ, отрываясь со стуком в голове.       — Юнги-и… Что ты делаешь… — будто в бреду шепчет Чимин и до жути хочется продолжить поцелуй, но мысленно бьёт себя по щеке.       — Прости, я не должен был… — брюнет хочет провалиться под землю. Щеки заливаются румянцем, а на устах всё ещё фантомные касания чувственных губ омеги.       — Ничего. Все в порядке, — Чимин поднимает бокал, недовольно цокая появившемуся пятну на его любимом ковре. Пытается не думать о том, что между ними сейчас произошло, и в голову внезапно приходит волнующий всю неделю вопрос. — Слушай, почему ты себя так странно ведёшь, когда тебя называют омегой?       Нет желания говорить о собственной сущности, и Юнги избегает даже своих мыслей об этом, но Чимин, видимо, хочет как-то сгладить появившуюся неловкость. И он расскажет, потому что этот омега теперь имеет какое-то значение в его сердце, что готов раскрыть все свои тайны.       — Я с детства думал, что буду альфой. Возился с мальчишками-альфами и вёл себя как они, но первая течка оставила в моей памяти не самые хорошие воспоминания, когда узнал о своей настоящей сущности. Я продолжаю закрывать глаза на то, кем сейчас являюсь, а омег просто не переношу.       — Ты и в правду ведёшь себя как альфа, Юнги, — не очень весело выдаёт Чимин. — Понятно, почему ты в первые дни вёл себя грубо в присутствии меня и Хосока. Мы — омеги, как головная боль для тебя.       — Я уже сказал, что ты не похож на других омег, и ты не вызываешь у меня больше отрицательных эмоций, как и Хосок, — успокаивает Юнги, коснувшись его ладони и накрыв своей, слабо улыбается, но за этой улыбкой ему хочется расплакаться, почувствовать себя слабым. В глазах Пака загорается подозрительный огонёк, он встаёт и тянет ничего не понимающего Юнги на себя.       — Я хочу, чтобы ты посмотрел, настолько ты красивый омега и перестал ненавидеть себя, — вдруг говорит он, повернув его сторону зеркала, и ох, как Юнги не нравится эта идея.       Позади него стоит настоящий омега: длинные изящные руки в этот раз не облаченные в кружева, а на пальцах нет колец, тёмные шёлковые волосы убраны заколками на затылке, и сам омега одет в кремовую блузку с широкими рукавами и открытым видом на ключицы, а на талии держатся широкие в тонкую полоску брюки. Юнги, как белая ворона рядом с ним, хоть и одного роста, но по телосложению из-за своей худобы уступает стройному Чимину. Брюнет просто не видит в себе той красоты, которую обнаружил в нём прекрасный омега. Тот уже не стоит за его спиной, а теперь что-то ищет в шкафу.       — Я хочу тебя накрасить и одеть, — объясняет свой ниоткуда появившийся энтузиазм он, а Юнги хмурится в отражении и морщит нос, но позволяет добрым нежным рукам снять с себя свои вещи и одеть в более утонченное из гардероба Пака; обтягивающие темные брюки, как вторая кожа на нём, показывают стройные худые ноги, темно-синяя блузка сидит контрастом на его белой коже, а на шее завязывают пятнистый шарф.       Чимина настолько увлекается своей задачей, что они даже не разговаривают, а Юнги просто не мог, не смотреть на себя в отражение зеркала, когда возятся с его лицом: подводят нижнее веко, придавая глубину глазам, пудрят нос и щёки, а губ касаются подушечки палец омеги, нанося на них вкусно пахнущий блеск. И за всем этим занятием Чимин прерывается на очередной глоток вина, разрумянившись, и не даёт Юнги отстать от него, самостоятельно поя его алкоголем. В комнате насыщенно начинает пахнуть цветочными духами, смешивающиеся с терпким запахом вина, который полной грудью вдыхает Юнги и ловит себя на мысли, чтобы хотел бы знать, какой у Чимина природный запах.       — Ну, всё, теперь ты божественен, — вкрадчиво шепчет Чимин совсем рядом, обдавая его затылок горячим дыханием. А Юнги удивлённо открывает рот, не узнавая себя в зеркале. Сейчас он выглядит как настоящая омега со двора. — Ещё кое-что забыл…       Чимин хлопает заветным ящичком в столе, доставая оттуда тот самый браслет с васильковыми сапфирами. Берёт его запястье, обнажая, и замирает с испугом в глазах. Юнги смотрит туда, куда и он, и нервно сглатывает, убирая руку за спину.       «Все-таки увидел».       Но Чимин быстро меняется в лице, стирая с себя тот испуг и снова беря в руки тонкое запястье, застегивает на нём браслет, а после делает невозможное в представлении Юнги. Целует, бережно и невинно его шрам, его давнюю боль, прижимая к своему лицу руку, и мягко улыбается, смотря ему в глаза.       — Хочу, чтобы ты носил этот браслет, и даже если ты его продашь, надеюсь, и в этом плане он будет полезен, — Чимин повторно целует неровности на запястье, а холодный металл касается кожи, заставляя судорожно втянуть воздух. — Такой красивый… И даже шрамы тебя не портят.       Чимин сокращает между ними расстояние, поворачивая Юнги опять к зеркалу, чтобы тот уже понял, о чём говорит он. Теснее прижимается бедрами к бедрам, а руки обнимают худое тело, ложась на живот Юнги. Пухлые, невозможные губы невесомо касаются его затылка, но и этого достаточно, чтобы отдаться этим рукам.       Еще немного и проснётся зверь внутри Юнги, которого он так сдерживал и даже во время поцелуя, не смея переходить черту.       — Прелестный, очаровательный, идеальный … — Юнги начинает течь от тихих бархатных слов, шелестящий над его ухом. Прикусывает нижнюю губу до боли, ощущая, как между ног становится мокро, и его природный перебивает запах цветов и вина.       — Боже… Юнги, — Чимин немного отстраняется, и брюнет пугается реакции омега на его предательское возбуждение. — Ты пахнешь лесной клюквой. Моей любимой ягодой из детства.       И он просто хнычет, когда Чимин не контролирует себя и вжимает Юнги в стол, вдавив его вставший член в край. Беспорядочные поцелуи покрывают шею, и шепот не прекращается над его ухом. — Тебе же тоже нравится мой запах?       Юнги разворачивают, и мутная пелена рассеивается, заметив заветный огонёк надежды в глазах Чимина с красными щеками и такими же губами. Он моргает, неловко раскрыв рот для ответа:       — Я не чувствую твоего запаха.       И Чимин, к его облегчению, опять смеётся.       — Это, наверное, из-за того, что ты уже привык к нему и не замечаешь, да и твой запах доминирует над моим.       — Я уверен, что твой запах такой же прекрасный, как и твоя душа… Прости, если я сейчас сорвусь, ведь я больше не могу терпеть, Чимин-а.       Юнги снимает платок со своей шеи и уверенно целует его в губы, сначала неловко кладёт ладони на спину омеги, а после уверенно, в собственническом жесте они спускаются к бедрам, сжимая и разводя в стороны мягкие ягодицы, чтобы рот Пака шире раскрылся, и он смог протолкнуть язык, чем и сейчас воспользовался. Но руки Чимина вновь упираются в его плечи, и Юнги недовольно стонет, ведь он до жути хочет знать, как пахнет омега, какой он на вкус, и как будет отзываться его дырочка на его член.       — Что случилось? Ты можешь довериться мне, я не сделаю тебе больно, — шепчет Юнги, наклоняясь к его шее, и так и не понимает, чем пахнет омега.       — Ты позволишь вылизать тебя? — Юнги резко отстраняется, смотря в по-детски невинные глаза Чимина, в которых даже и ни было намёка на похоть, чтобы такое говорить. — Я в детстве любил есть клюкву в сахаре, и делал мне этот десерт только Сокджин. Юнги, прошу… А потом делай со мной, что хочешь. Я весь твой… Твой омега.       От этих слов все перемыкает в голове, и ради Чимина он готов подставить свой зад, чтобы признать на некоторое время свою омежью сущность, которую сразу же съест его настоящая энергия.