Kitsune no hoshi

      Густые облака растворялись в голубизне неба всё быстрее с каждой секундой, серые точки домов становились четче, вырисовывались окна и голубые крыши, напоминающие извилистые речки, текущие по холмистой местности города. Париж встречал железную птицу вечерней солнечной погодой и зеленеющими парками, которые яркими пятнами прорезались сквозь серый пейзаж. — Смотри, Минхо! Это… Это же… — задыхаясь от предвкушения, говорил Джисон, указывая в иллюминатор на трёхсотметровое металлическое чудо и улыбаясь так ярко, что Минхо показалось, что он вот-вот ослепнет. — Да, это Эйфелева башня, Хан-а, — снисходительно ответил Ли и положил руку на бедро младшего, слегка сжимая его. — Совсем скоро ты сможешь подойти к ней на расстояние вытянутой руки. — Не верится, — на выдохе ответил Джисон и сжал руку Минхо, посмотрев на него горящими от восторга глазами.       Странный, магический свет окутывал этих двоих, и Минхо, не сдержав радости, переполняющей его разгоряченное сердце, выпустил лисьи уши, затрепетавшие меж рыжих волос. — Минхо! — со смехом зашептал Джисон и попытался прикрыть уши руками. — Это неприлично, я же знаю, что ты умеешь контролировать себя. — Прости, я просто очень взволнован, — ответил Минхо улыбаясь, и уже в следующую секунду все звериные признаки исчезли.       Пилот объявил о посадке, и совсем скоро парни, озираясь по сторонам, сходили с трапа, спеша в аэропорт за багажом в компании таких же возбуждённых и воодушевлённых туристов. — Куда мы пойдём сначала? — спрашивал Хан, пока они шли по длинному светлому коридору к месту выдачи багажа. — Только давай не в отель? Я так хочу успеть увидеть всё-всё всё! — Хорошо, Сони, всё будет так, как ты захочешь, — ответил Минхо и погладил младшего по голове, расплываясь в любящей улыбке, выражающей бесконечное обожание. — Можем сразу поехать на Марсово поле, идёт? — Да, хён!       Джисон счастливо рассмеялся, подпрыгнув на месте, и обхватил руку Ли, прижимаясь к нему всем телом. Жизнь Джисона была словно корабль, странствующий по бушующему морю, всегда волнующемуся штормами и ураганами, и вот наконец судно его судьбы остановилось в спокойной бухте, и в море событий отныне вечно царил штиль. Хан был счастлив, и у его счастья было самое красивое имя на свете — Ли Минхо. Джисон любил, как сочетание этих мягких звуков перекатывается на языке, как глухие звуки превращаются в томный шёпот, а звонкие — в трель колокольчиков на лугу. Джисон любил всё о Минхо, любил обе его личности — человеческую и лисью, и был рад, что с недавних пор их можно не скрывать. — О, смотри, это наш чемодан!       Такси неспеша катилось по парижским улочкам, окаймлённым невысокими домами цвета слоновой кости с голубоватыми крышами и деревьями по периметру. Всё это было похоже на сказку, где каждый дом — отдельный маленький дворец, всё будто светилось изнутри и было таким отстранённо чужим и манящим одновременно. Джисон припал к окну, разглядывая незнакомые пейзажи, и время от времени делился восторгом с Минхо, который с видом всепоглощающей преданности и любви смотрел лишь на него одного, соглашаясь с каждым его словом. — Вот она! Вот она! — затараторил Хан, когда такси выехало на дорогу, ведущую прямиком к Марсову полю. — О, Боже мой. Она огромная! — Ну, а что ещё ты ожидал? — протянул Минхо и погладил Джисона по спине. — Merci, — бросил он водителю, когда машина остановилась, и вылез на улицу вслед за Джисоном.       Закатное солнце стремительно клонилось к земле, спеша слиться с ней в глубоком поцелуе, небо было окрашено в самые прекрасные цвета, которые только могла даровать ему природа; облака, похожие на стаю жар-птиц, плыли по небу розовыми всполохами с огненными крыльями; далеко вперёд простиралось Марсово поле, усыпанное людьми, как клумба цветами, а башня, словно королева-воительница, возвышалась над всеми, указывая сердцу верный путь. Парни устроились на поле, не слишком близко к башне, чтобы её было достаточно хорошо видно, и старший постелил свою куртку, чтобы они могли сесть, смотря на одно из величайших произведений мировой архитектуры. — Когда я был в Париже до этого, то не чувствовал себя так хорошо и спокойно, — сказал Минхо и в доказательство того, как безопасно и комфортно он себя ощущает, выпустил наружу пушистые уши и хвост. — С тобой всё стало гораздо лучше. Вся моя жизнь стала лучше. — Дело не только во мне, — ответил Джисон и провел рукой меж ушей, зарываясь пальцами в огненные пряди, — ты самый сильный и смелый лис во всём мире и смог преодолеть всё благодаря себе.       Солнце отражалось в ясных глазах лиса, делая их почти бесцветными скоплениями блестящего света, двумя маленькими светилами, личными Вселенными, отдельно существующими для одного Джисона. Минхо переместил руку Хана на свою щёку и прильнул к тёплой ладони, едва касаясь её губами и оставляя на нежной коже лёгкий трепетный поцелуй. — Смотри, любовь моя, — прошептал Ли и указал в сторону.       Солнце всё быстрее скрывалось за горизонтом, город накрывало чернильное крыло ночи, огни на Эйфелевой башне, сердце Парижа, вспыхнули, будто тысячи утренних солнц, проливая капли света на траву, и весь город будто ожил, задышал прохладным ночным воздухом и запустил электрический кровоток. Вот это было самой настоящей сказкой. — Помнится мне, как-то пять лет назад ты сказал, что поцелуй под Эйфелевой башней был бы очень романтичным, — с озорством промурлыкал Минхо, прижавшись к Джисону, щеки которого внезапно окрасились алым.       Огни города и башни, словно светлячки, окутали Хана и зажгли в его глазах новый неописуемо прекрасный блеск, от которого лисье сердце забилось в разы быстрее. — Разве? — неловко почесав нос, ответил Джисон и, вопреки своему смущённому поведению, с вызовом посмотрел на старшего. — Ты сказал, что всё будет, как я захочу. — Да, Хани. — Тогда исполни, наконец, моё пятилетнее желание.       Минхо без раздумий прижался к Джисону и, ласковым движением обхватив его лицо, поцеловал, с нежностью прикасаясь к губам, которые знал лучше всего на свете, и это был самый чудесный подарок ночного Парижа.       Мир, кажется, сходит с ума, но какое им до этого дела, когда в сердцах существует свой собственный тёплый мирок, в котором любовь между лисом и человеком сильнее ненависти?